MJisALIVEru

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » MJisALIVEru » Книги, фильмы, мемуары, исследования » Фрэнк Касио "My friend Michael"


Фрэнк Касио "My friend Michael"

Сообщений 1 страница 38 из 38

1

http://a.abcnews.com/images/Entertainment/ht_my_friend_michael_ll_111115_wg.jpg

Посвящается Майклу, моему учителю. Спасибо за то, что был мне отцом, братом, наставником и другом. Спасибо за самые потрясающие приключения, какие только можно себе представить. Я люблю тебя и скучаю по тебе каждый день.
С любовью,Фрэнк

Принсу, Пэрис и Бланкету – я обожаю вас. Появившись на свет, один за другим, вы принесли в жизнь вашего отца свет, придали ей новый смысл, наполнили его энергией. Вы сделали его самым счастливым человеком в мире. Для него вы были важнее всего на свете. Вы всегда были умными, прекрасными, воспитанными детьми – такими, как он хотел. Я вижу его в каждом из вас и, наблюдая за тем, как вы взрослеете, радуюсь за него. Я надеюсь, что эта книга разбудит добрые воспоминания о вашем отце и той любви, что он чувствовал к вам. Знайте, что я всегда буду рядом.

Фрэнку «Туки» Дилео – прежде всего хочу поблагодарить тебя за то, что ты любил Майкла и оберегал его на протяжении стольких лет. Он очень тебя любил. Я скучаю по нашим обедам около бассейна в отеле «Хилтон» в Беверли Хиллз, по безумным анекдотам и историям, которые ты рассказывал. Спасибо, что был мне наставником и отцом. Я скучаю по тебе и очень тебя люблю.

Поклонникам Майкла Джексона – я написал эту книгу, чтобы показать вам ту сторону личности Майкла, которую вы, возможно, знали, а может быть, и нет. Я надеюсь, что вы сможете оценить того человека, который скрывался за его великими достижениями и талантом. Мне и моей семье посчастливилось смотреть на мир из его окна на протяжении более чем двадцати пяти лет. Мир, увиденный глазами Майкла, был совершенно иным. Майкл был невинным человеком.
Нам очень повезло, что такой человек жил в этом мире. Он был другом не только мне – это был наш общий друг Майкл.

Пролог

Проезжая по темным мощеным улицам итальянского городка Кастельбуоно, я включил телефон. Сообщения полетели друг за другом так быстро, что я едва успевал читать их. Короткие фразы вроде: «это правда?», «как ты?», вспыхивали на экране одна за другой. Я понятия не имел, о каких новостях идет речь, но было ясно, что новости плохие.
В Кастельбуоно, откуда родом моя семья, многие жители содержат два дома: один в городе, где работают, второй – в горах, где отдыхают от забот летом, сажают огороды, ухаживают за фиговыми деревьями. Я провел вечер в летнем доме хозяина того жилища, которое снимал в городе. Он пригласил на ужин меня и еще шесть или семь человек. Я был почетным гостем, ведь если вы прилетели из Нью Йорка, это достаточная причина для жителей Кастельбуоно тепло и радушно пригласить вас в гости.

Это было 25 июня 2009 года. Народу за столом было немного, но, как на всяком настоящем итальянском званом ужине, было в избытке еды, вина и граппы. На время ужина телефон я отключил. На протяжении многих лет я был привязан к мобильнику и потому начал ценить те моменты, когда мне приходилось из вежливости его отключать. Мы с гостями засиделись за столом, вдыхая благоухающий ночной воздух. Наконец, около полуночи, я и несколько моих друзей простились с хозяином и по пыльным горным дорогам, вслед за машиной моего двоюродного брата Дарио, поехали в город, где я снимал дом.
И вот, когда на мой телефон потоком хлынули текстовые сообщения, машина Дарио внезапно вильнула к обочине и резко остановилась. Увидев, что Дарио остановил машину, я тотчас понял: то, о чем я только начал догадываться, читая обрывки сообщений - правда. Я затормозил и остановился позади Дарио. Он подбежал к моей машине, крича: «Майкл умер! Майкл умер!»
Я вышел из машины и пошел по дороге, не зная, куда и зачем иду. Я онемел. Я был в шоке.
Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем я набрал номер одной из самых преданных сотрудниц Майкла, женщины, которую я назову Карен Смит. Может быть, это один из хитрых планов Майкла? Попытка разыграть журналистов или не слишком удачный способ отменить концерты? К несчастью, Карен подтвердила, что услышанное мною - правда. Мы оба плакали в телефонную трубку. Слов почти не было. Мы просто плакали.
Поговорив с Карен, я продолжил идти вперед. Друзья все еще ждали в моей машине. Мой кузен шел следом и повторял: «Фрэнк, садись в машину. Ну же, Фрэнк!». Но я не хотел никого видеть.
«Увидимся дома, - крикнул я и пошел прочь. – Просто оставьте меня в покое».

И вот я остался один. Я ходил взад-вперед по мощеным улицам, светили фонари, стояла глубокая летняя ночь. Майкл, мой отец, наставник, брат, друг. Майкл, который столько лет был центром моего мира. Майкл Джексон умер.

Я познакомился с Майклом, когда мне было пять лет, и вскоре он стал близким другом нашей семьи. Он приезжал к нам домой в Нью Джерси, отмечал с нами Рождество. Ребенком я часто проводил каникулы в Неверленде, со своей семьей или один. Подростками я и мой брат Эдди присоединились к Майклу, чтобы составить ему компанию, когда он путешествовал по миру с турне Dangerous. Пока я взрослел, Майкл был моим другом и наставником, и в восемнадцать я начал на него работать: сначала как личный помощник, затем — в качестве менеджера. По правде говоря, у моей должности никогда не было определенного названия, но в нем всегда присутствовало слово «личный». Я был автором идеи телеконцерта, посвященного тридцатилетней годовщине его творческой деятельности. Я был рядом, когда он работал над альбомом Invincible. А когда Майкл стал жертвой ложных обвинений в совращении малолетнего, я был назван его сообщником, только мне не были предъявлены официальные обвинения. Судебный процесс это тяжелое испытание для любой дружбы.

На протяжении практически всей своей жизни и до самой кончины Майкла — то есть более двадцати лет — я был рядом с ним в том или ином качестве, в радости и в горе, в тяжелые времена и праздники, оставаясь его близким другом и доверенным лицом.
Дружба с Майклом это одновременно обычный и экстраординарный опыт. С самого начала (почти - как ни крути, когда мы познакомились, мне было всего пять лет) я понимал, что Майкл — не такой как все, особенный человек, претворяющий мечты в жизнь. Когда он входил в комнату, все взгляды были прикованы к нему. В мире немало особенных людей, но Майкл был окружен волшебной аурой, как будто он был избран, поцелован Богом. Всюду, где ему доводилось бывать, Майкл создавал нечто незабываемое. Концерты. Поместье Неверленд. Полночные приключения в каком-нибудь отдаленном городке. Он развлекал людей, заполнявших стадионы, и увлекал меня.
В то же время его общество было привычным. Я ценил время, которое мы проводили вместе, но никогда не смотрел на него, как на суперзвезду. Он был другом, членом семьи. Я понимал, что мою жизнь не назовешь обычной. Ее было не сравнить с той жизнью, которую вели мои друзья. Я знал, что это — необычно. Но для меня такая жизнь была нормой.

Неслучайно я спрятался от друзей и близких, узнав о кончине Майкла. С самого начала мои отношения с Майклом были секретом, который я держал при себе; слава обязывала его друзей проявлять осмотрительность. В детстве было нетрудно просто делить жизнь на части. Дома в Нью Джерси, где я ходил в школу, играл в футбол, иногда убирал посуду со столов и готовил в ресторанах, принадлежавших моей семье, была одна жизнь, а другую я вел с Майклом, попадая в приключения и составляя ему компанию. Два мира никогда не пересекались. Я прикладывал к этому все старания.
Начав работать на Майкла, я стал частью секретного мира, и остальная моя жизнь отошла на второй план. Я не рассказывал о том, что происходило на работе, не делился ни каждодневными подробностями дел, которые надлежало выполнить, ни тяжелейшими переживаниями в период ложных обвинений и вакханалии прессы, ни радостными моментами, которые были связаны с помощью детям или написанием музыки.

Жить в мире Майкла это, разумеется, редкая и особая удача, поэтому я оставался его частью до конца. Но осторожность, незаметно для меня самого, отрицательно сказалась на моем характере. С раннего возраста я приучил себя не болтать. Я все держал в себе и подавлял свои реакции и эмоции. Никогда я не был абсолютно открыт и свободен. Я не хочу сказать, что мне приходилось все время лгать — кроме, признаюсь, тех случаев, когда, работая на Майкла, я говорил новым знакомым, что работаю торговым представителем компании Tupperware и чрезвычайно горжусь пластиковой посудой, которую мы производим. Или что моя семья родом из Щвейцарии и мы производим шоколад. Близким друзьям и членам семьи я никогда не лгал, но когда речь заходила о Майкле, я тщательно подбирал слова.
Майкл оберегал свою личную жизнь, то же я могу сказать о себе. Я не хотел привлекать внимания, не хотел, чтобы люди обращались со мной иначе только потому, что я связан с Майклом, и тем более я не хотел быть источником сплетен о нем. Сплетен и без того хватало. Говорить значит выдавать что-то личное. Мне по-прежнему нелегко говорить свободно: прежде чем сказать что-то, я тщательно все обдумываю.

В наших отношениях Майкл играл много ролей. Он был для меня вторым отцом, учителем, братом, другом и ребенком. Глядя на себя, я вижу, как отношения с Майклом сформировали и вылепили меня как личность, с ее достоинствами и недостатками. Майкл был величайшим в мире учителем — для меня и многих поклонников. Сначала я впитывал все как губка. Соглашался со всеми его мыслями и убеждениями и перенимал их. У него я научился тому, что такое терпимость, верность и честность.
Я взрослел, наши отношения развивались, и я начал осознавать все яснее, что он несовершенен. Я превратился в своего рода защитника, который помогал ему пережить тяжелые времена. Я был рядом, когда ему был нужен друг — чтобы поговорить, предпринять мозговой штурм и выдвинуть какую-нибудь идею, просто провести вместе время. Майкл знал, что может доверять мне.

Когда мы с Майклом проводили свободное время на ранчо Неверленд, которое было его фантастическим домом на территории в 2700 акров, парком развлечений, зоопарком и убежищем неподалеку от Санта-Барбары, нам нравилось просто расслабиться и ничего не делать. Иногда он спрашивал меня, не взять ли нам каких-нибудь фильмов, чтобы остаться дома и просто «тухнуть» перед телевизором (у Майкла была особая склонность к подростковым шуткам, связанным с физиологией).

В один из таких дней Майкл сказал мне: «Фрэнк, давай поедем в горы!» Неверленд уютно примостился в долине Санта Инес, территорию поместья окружают горы. Самую высокую Майкл назвал «Кэтрин» в честь матери. На ранчо было множество тропинок, которые вели к вершинам гор, оттуда можно было наблюдать потрясающие закаты. Мы поднялись по одной из таких дорог на гольфмобиле, сели на землю и смотрели, как догорает солнце, окрашивая вершины гор в пурпурный цвет. Тогда-то я понял, что такое «гордых гор пурпурный блеск» и «Америка прекрасная» («Америка прекрасная», англ. America the Beautiful — американская патриотическая песня. purple mountain majesties - « гордых гор пурпурный блеск» (пер.Алексея Сергейчука).

Иногда над нами пролетали вертолеты — кто-то пытался сделать фотографии. Однажды в горах нас заметили, и мы удрали, прячась за деревьями. Но в тот вечер все было тихо. Майкл был задумчив, он начал говорить о слухах и обвинениях, которые досаждали ему всю жизнь. Он находил это одновременно смешным и грустным. Сначала он сказал, что не считает себя обязанным объясняться перед людьми, но потом его тон изменился:
«Если бы люди знали, какой я на самом деле, они бы меня поняли», - сказал он, в его голосе было поровну надежды и отчаяния. Некоторое время мы сидели молча. Каждый из нас думал о том, как жаль, что не удается найти способ объяснить людям, что он за человек и как живет, чтобы все по-настоящему его поняли.

Размышляя над тем, почему Майкл оказался в непростом положении, я часто вспоминаю тот вечер. Люди боятся того, кого не могут понять. Жизни большинства из нас похожи. Мы поступаем так, как поступали наши родители или другие примеры для подражания. Мы следуем по безопасному, удобному пути, который легко поддается описанию. Не трудно найти людей, которые жили точно так же, как живем сейчас мы. С Майклом же все было иначе. С ранних лет, живя в семье, а потом один, он следовал своим уникальным путем. Простодушный и по-детски непосредственный, он был вместе с тем сложным человеком. Людям было непросто понять его, поскольку они никогда не встречали никого похожего на Майкла и, скорее всего, никогда уже не встретят.

Жизнь Майкла оборвалась резко и неожиданно. Но и после смерти он остается непонятым. Майкла Джексона — суперзвезду, Короля поп-музыки — будут помнить долгие-долгие годы. Его творчество вечно – это залог глубокой и мощной связи, которая всегда будет существовать между ним и миллионами людей. Однако легенда скрыла от глаз живого человека, который потерялся на ее фоне.
Эта книга рассказывает о том, каким Майкл Джексон был человеком. Она о наставнике, который научил меня чертить «мысленную карту». О друге, которому нравилось кормить животных конфетами. Об озорнике, который маскировался и прикидывался прикованным к инвалидной коляске священником. О благотворителе, который в частной жизни старался быть таким же щедрым, каким был на публике. Словом, эта книга – о живом человеке. Я хочу, чтобы Майкла увидели таким, каким знал его я, чтобы его поняли и оценили красоту его личности, которую я любил, со всеми его дурачествами, добротой, сложностями и несовершенствами.

Я очень надеюсь, что, читая эту книгу, вы отбросите в сторону скандалы, слухи и злые шутки, которые окружали Майкла в последние годы его жизни, и увидите его моими глазами. Это – наша история. История о том, как мне случилось взрослеть рядом с парнем, лицо которого было одним из самых узнаваемых в мире. История обыкновенной дружбы с необыкновенным человеком. Наша дружба началась просто, развивалась и менялась вместе с нами, боролась за выживание, когда нас разделяли люди и обстоятельства, но самое главное – она выжила.
Майкл был исключительным существом, он хотел дарить миру все самое лучшее. Я хочу рассказать вам о нем.

june9

+11

2

ЧACТЬ ПЕРВАЯ.
Клуб "Эплхэд".

Глава 1.
Новый друг

Однажды холодным осенним днем я – тогда еще четырехлетний мальчик – сидел в нашей семейной гостиной и играл с литым игрушечным лимузином. Я был одержим этим лимузином – так, как обычно дети одержимы любимыми игрушками, поэтому, когда отец сказал мне, что в тот день мы поедем к нему на работу знакомиться с его другом, меня больше всего заботило, разрешат ли мне взять с собой машинку, крепко зажатую в моем маленьком кулачке. Я никогда не слышал о Майкле Джексоне и не обратил особого внимания на произнесенное отцом имя человека, с которым мы собирались встретиться. Я просто был счастлив, что мы куда-то едем, и горд тем, что могу сопровождать отца на работу. Покуда мне можно было взять с собой мой игрушечный лимузин.

Конечно, я и понятия не имел, что эта встреча окажется судьбоносной и станет поворотным моментом в моей жизни. Почему-то я до сих пор ясно помню тот день, вплоть до того, во что я был одет: на мне были темно-синие брюки, голубой свитер, галстук-бабочка и маленькие коричневые туфли с дырочками спереди. Знаю, необычный наряд для четырехлетки – во всяком случае, в последнее столетие. Но меня всегда одевали безупречно, ведь мой отец родом из Италии, мировой столицы мод. Волосы я носил короткие и прямые – опрятный элегантный ребенок, влюбленный в лимузины.

В то время мой отец работал в Hemsley Palace – пятизвездочном отеле с элитной клиентурой в Манхэттене. Отец был генеральным управляющим и отвечал за башни и номера-люкс – роскошные апартаменты, предназначавшиеся для особо важных гостей. Мне отель всегда казался волшебным местом. Может быть, из-за живой энергии людей, которые проходили через него – каждый со своей уникальной и важной целью. Тогда я еще не в состоянии был постичь все, что происходило вокруг, но уже чувствовал пульсирующее в воздухе волнение. По сей день я помню особый запах лобби и волну возбуждения, которую он во мне вызывал. Я обожаю отели.

Мы с отцом поднялись на лифте и прошли к комнате для гостей, где нас поприветствовал человек, которого я позже узнаю как Билла Брея, начальника охраны Майкла Джексона. Билл Брей в некотором смысле выполнял для Майкла роль отца. Он работал с Майклом со времен Мотаун и оставался его доверенным советчиком на протяжении многих лет. Билл был бородатым афроамериканцем ростом примерно шесть футов два дюйма, и когда мы увидел его в тот день, на нем была шляпа наподобие фетровой. На его шее сзади складками лежала кожа, и в поведении была эдакая «кантри»-манера. В последующие годы я не раз наблюдал, как Майкл, идя сзади, передразнивал его неспешную чванливую походку.

Билл тепло поприветствовал моего отца – мне показалось, что они уже были друзьями. Мы прошли в номер отеля. Комната выглядела нетронутой, как если бы в ней никто не жил. На самом деле, зная теперь о привычках Майкла, я понимаю, что остановился он не в этом номере: эту комнату он снял специально для встречи, потому что не знал нас достаточно близко, чтобы приглашать к себе. Хотя Майкл часто искал встреч с людьми, он всегда создавал слои защиты между собой и теми, с кем знакомился.

Майкл поднялся со стула, приветствуя нас. Мне он не показался каким-то особенным. В свои четыре года я делил людей на категории только по одному признаку: были ли они взрослыми, большими детьми или детьми как я.

– Эй, Джокер, – сказал Билл. – К тебе пришел Доминик с сыном.

Позже я пойму, что Билл звал Майкла «Джокером» (от англ. joker – «шутник») по той очевидной причине, что Майкл постоянно подшучивал над окружающими.

Майкл одарил меня широкой улыбкой, снял темные очки и пожал мне руку. В свои 27 лет он бы всемирно-известным исполнителем, и его последний альбом Thriller стал самым продаваемым альбомом всех времен – рекорд, который он удерживает и по сей день.

Когда мы расположились, Билл вышел, и мы с отцом и Майклом остались в этой пустынной комнате втроем, беседуя.

– У тебя такой замечательный отец, – сказал мне Майкл. В последующие годы он повторит это неоднократно, и я знаю, что именно благодаря впечатлению, которое произвел на него отец, Майкл пожелал познакомиться с остальной нашей семьей. Мой отец всегда мгновенно располагает к себе людей. Его честность и искренность чувствуются, потому что исходят из самого сердца.

Потом мы с Майклом начали обсуждать мультки. Я рассказал ему, что обожаю «Попая», и мне представилась сомнительная честь познакомить его с «Малышами из мусорного бака» – мы с братом собирали карточки с изображениями героев. Майкл умел разговаривать с детьми: его искренне интересовал мой маленький мир – и должно быть, он мне понравился, потому что я помню, как катал свой игрушечный лимузин через его голову, по плечам и вниз по рукам. Он забрал у меня машинку и занес ее над моей головой, будто аэроплан, издавая при этом звуки самолета.

– Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? – спросил Майкл.

– Я хочу быть как Дональд Трамп, – ответил я, – но только богаче.

Отец засмеялся:

– Представляете?

– Дональд Трамп не такой уж богатый, – заметил Майкл.

Потом отец попросил разрешения нас сфотографировать. Я взобрался к Майклу на колени, изогнул руку вокруг его подбородка и улыбнулся. Мы сделали фото.

Вот так я впервые встретил Майкла. Спустя годы он будет показывать людям эту фотографию со словами: «Представляете, это Фрэнк!» Расслабленная небрежность снимка – наши улыбки, локон темных волос, выбившийся на лоб Майкла, – предрекла значение, которое это событие обретет для меня в перспективе.

В тот день мы провели с Майклом около часа. На прощание он сказал, что позвонит, когда снова приедет в Нью-Йорк, и с удовольствием увидится с нами еще раз.

На обратном пути в Нью-Джерси в машине отец обернулся ко мне на заднее сидение и произнес:

– Ты и понятия не имеешь, с кем только что познакомился…

***

Та моя первая встреча с Майклом случилась благодаря тому, что он был признателен моему отцу. Когда Майкл останавливался в отеле Palace, отец всегда относился к нему со вниманием – в этом заключалась его работа, а отец выполнял свою работу хорошо. Он всегда следил, чтобы любимый номер Майкла был свободен к его приезду. Если Майкл хотел танцевальное покрытие в комнате, отец проверял, что его вовремя установили. Когда в отеле отдыхал Грегори Пек и Майкл пожелал с ним познакомиться, отец это устроил. Он контролировал безопасность входов и выходов для Майкла. Он был внимателен даже к мельчайшим просьбам, таким как, например, особая еда. Он очень старался, чтобы Майкл получал, все, что ему потребуется или захочется.

Майкл знал, что всем этим занимается мой отец, и в конце концов сказал Биллу Брею, что желает познакомиться с Домиником. Билл Брей организовал для них встречу. Когда они немного узнали друг друга, отец нашел Майкла чрезвычайно сердечным, любезным и скромным человеком. В то же время, уверен, и Майклу было комфортно с моим отцом, потому что он видел, что интересен Доминику не из-за своей знаменитости. Отец не благоговел перед его славой. Люди всегда испытывали к отцу расположение за его искренность. Вся его манера поведения показывает, что он видит в людях людей. Он слушает, не вынося суждений, и помогает, не ища личной выгоды. В мире Майкла такое отношение встречается редко, поэтому он начал видеть в моем отце друга. Он не стал просить ничего из обычного списка развлечений, которых желали звезды,– вместо этого он захотел побеседовать с Домиником и узнать его как человека. Сам отец не искал такой близости с важными персонами, проживавшими в отеле. Это Майкл инициировал дружбу, и конечно, отец был польщен такой честью, хоть она и была вполне заслуженной. Дружба крепла и постепенно переросла в товарищество, преданность и доверие на всю жизнь.

Конечно, для меня в четыре года встреча с Майклом Джексоном не значила ничего особенного. Я понятия не имел, кто он такой. Я не знал, что такое Thriller, лунная походка или Jackson 5, и даже если бы кто-то рассказал мне, едва ли проявил бы интерес. Я не особенно увлекался телевизором, а музыку слушал только ту, что мама ставила в машине. Я был самым обычным малышом из Нью-Джерси – ну, не считая, разве что, галстука-бабочки. Мы с другом Марком Дельвеккио строили крепости у дороги и обстреливали проезжающие машины водой из пистолетов. Я обожал гонять мяч, играть в лесу, лазать на деревья и вымазываться в грязи. Я любил игры на воздухе. Я был счастливым и беззаботным. Мне нравился любой новый человек, проявлявший интерес к моим интересам. У меня не было предубеждений, и я не выносил суждений. Майкл был другом моего отца и на пару десятков лет старше меня, но когда он обращался ко мне, он говорил не как взрослый говорит с ребенком. Он разговаривал со мной, как друг говорит с другом. Мы вместе играли, и долгое время эта простая основа служила достаточным базисом для нашей дружбы.

Две-три недели спустя после нашей первой встречи отец привез меня, моего младшего брата Эдди и нашу беременную маму в отель, чтобы снова встретиться с Майклом. Это были единственные два раза, что я видел его, перед тем как однажды ночью, когда меня уже уложили спать, в нашем доме в Хоторне, Нью-Джерси, раздался звонок. Хоторн был скромным городишкой, и наш мы жили в маленьком доме. У нас с братом была на двоих одна спальня с двумя кроватями, разделенными маленьким комодом. Я помню, как лежал в постели, гадая, кто это может звонить в дверь посреди ночи. Было слышно, как отворилась боковая входная дверь, и мгновения спустя к нам в комнату заглянули родители. С ними пришли двое мужчин: один из них – Билл Брей, второй – Майкл Джексон.

Ночной посетитель в нашем доме был явлением редкий и исключительным. Мы с братом вскочили поприветствовать гостя, и я бросился доставать нашу впечатляющую коллекцию Детишек с Капустной Грядки и карточки «Малышей из мусорного бака», чтобы показать их Майклу. Потом родители велели нам продемонстрировать, как мы учимся играть на пианино. Я не проявил большого энтузиазма, но наиграл мелодию из «Звездных Войн» и «Für Elise». Брат Эдди, который в свои три года уже был более состоявшимся музыкантом, чем я, сыграл тему из «Огненных колесниц». Майкл был восхищен нашим выступлением.

Наверное, было бы преувеличением сказать, что в том возрасте я уже распознал в Майкле что-то необычное, отличавшее его от остальных известных мне взрослых, однако когда он в следующий раз навестил нас, я пожаловал ему то, что считал бесценным даром и одной из величайших ценностей: свою коллекцию карточек «Малышей из мусорного бака». Сначала он отказался принимать подарок, сказав: «Я не могу взять твои карточки!» Но я видел, как очаровала его коллекция, поэтому настоял: «Нет-нет, я хочу, чтобы они были у тебя». Это был мой первый подарок Майклу, и он хранил его всю жизнь (в своем бардаке под названием «гардероб» в Неверлэнде).

С тех пор визиты Майкла стали обычным делом. В то время он бы в турне с Джексонами в поддержку альбома Victory, поэтому часто бывал в Нью-Йорке и взял за правило в каждый свой визит навещать нас. Почему Майкл это делал? Почему самый занятой человек в шоу-бизнесе начал выделять время на с виду ничем не примечательную семью? Наверное, для него мы олицетворяли что-то, чего при всей своей славе он был лишен, и чего, может быть, ему где-то не хватало. Близкая дружба с моей семьей означала, что он мог сбежать в тихий зеленый пригород Нью-Джерси и хотя бы недолго пожить обычной жизнью с обычной семьей.

Что же касается времяпрепровождения с детьми и интереса к игрушкам и мультикам, то для Майкла в этом не было ничего сексуального. Когда он проводил время с детьми, он мог быть собой. Он всю жизнь находился под светом софитов, и люди из-за этого смотрели на него иначе. Но детям было все равно, кто он. Мне – точно было все равно.

В рамках того тура Джексоны дали три концерта на стадионе Giants, и родители сводили нас с Эдди на все три. В начале первого концерта, когда Майкл запел, я взглянул на отца и спросил: «Это тот же Майкл Джексон, который приходит к нам домой?» Тогда я впервые осознал, что в этом приятном человеке, разделявшем мою любовь к мультикам, Детишкам с Капустной Грядки и игрушкам, может быть, есть что-то по-настоящему выдающееся. На сцене он преобразился. Он больше не был похож на нашего друга Майкла. Это был Майкл-суперзвезда.

Время концерта для такого маленького мальчика, как я, было поздним, и мама с папой к таким вещам относились строго. Однако места в ложе на концерт Майкла Джексона были далеко не рядовым событием, и родители хотели подарить нам с Эдди как можно больше памятных впечатлений. Может быть, Майкл был величайшей звездой в мире, и может быть, им льстило состоять с ним в тесных отношениях, но их родительскими решениями двигало совсем не это. Они не были ослеплены Майклом. Да, было здорово узнать его ближе и проводить с ним время, и это было важно. Но по большей части, посещение концертов и остальных мероприятий, на которых мы в итоге побывали вместе с Майклом, было мотивировано дружбой. Это то, что мои родители делали бы для любого человека, которого любят. Отец ценил в Майкле не славу и знаменитость, а его улыбку, искренность, человечность. Он был тронут тем, что Майкл – суперзвезда в мире шоу-бизнеса – завел настоящую дружбу со всей нашей семьей. Моя мать, преданный и отзывчивый человек, узнав Майкла, начала оберегать его и испытывать к нему материнские чувства, так же, как испытала бы к любому доверенному и любимому другу. Она всегда была рядом, особенно когда со временем стала чувствовать, что он нуждается в ее верности и поддержке.

Мои родители придерживаются активной жизненной позиции. Двери их дома всегда открыты для мира, и каждый переступивший порог находит в этом доме тепло и уют. Такие уж они люди. Доминик Касио, мой отец, вырос в южной Италии. Он жил между Палермо и Кастельбуоно – маленьким городком, который я упоминал ранее. Эта деревушка – особое место, где людям не нужно много зарабатывать, чтобы знать цену важным для них вещам. Любовь, семья, религия, еда – вот удовольствия, которые ценятся в Кастельбуоно. Знаю, звучит как клише из фильма о романтике солнечной живописной Тосканы, но такие места действительно существуют. Мой отец вырос там, и хотя мать родилась в Нью-Йорке, ее семья тоже родом из Кастельбуоно.

Когда я рос, на наших воскресных ужинах всегда собиралось больше гостей, чем наша ближайшая (хотя и быстрорастущая) семья. Еще до того, как родились все пятеро детей, для моей матери было обычным делом готовить почти на двадцать человек. Наш дом в Нью-Джерси походил на отель: в нем постоянно появлялись какие-то люди, оставались на ужин, жили у нас днями, неделями, а иногда и месяцами. Неудивительно, что отец был так успешен в Hemsley Palace, – после многолетнего опыта управления нашим «Касио-Палас». Мои родители были центром своих семей и всегда собирали родственников на совместные обеды. Семья для них была на первом месте, и они привили детям такие же ценности.

Думаю, Майкл распознал наши ценности с самого начала. Ему уже было легко с моим отцом, и, познакомившись с остальными членами семьи, он, должно быть, увидел, что в душе мы – сердечные, честные люди, у которых нет иных мотивов, кроме как жить своей жизнью и жить счастливо. Это лучшее объяснение, какое я могу найти тому, почему Майкл влюбился в мою семью: мы никогда не видели в нем Майкла Джексона-суперзвезду. Мои родители не учили своих детей думать о людях в таких категориях. Мы уважали талант и успех Майкла и требования, которые они на него налагали, поэтому приспосабливались к его нетрадиционному расписанию.
Мы шли на компромиссы в логистике, но никогда не изменяли себе и не воспринимали его как-то по-особенному. То есть, откровенно говоря, мне важнее всего было то, что он – взрослый, которому нравятся Детишки с Капустной Грядки и мультики. Черт с ней, с суперзвездностью: вот это было круто!

***

Следующие несколько лет такие отношения и сохранялись у нас с Майклом. Если поздно ночью раздавался звонок, мы с Эдди знали, что это он. Мы просыпались, бежали к нему обниматься и показывать свои новые игрушки и выученные фокусы. Вся семья разговаривала одновременно, приветствуя его как любимого родственника, прилетевшего издалека поздним рейсом.

Я никогда особенно не любил спать. Часто по ночам я шатался по дому, шпионя за родителями и исследуя темные загадки мира взрослых. Но время от времени я восполнял потерянные часы, отключаясь намертво. Вероятно, это была одна из таких ночей, когда звонок в дверь не разбудил меня. Вместо этого, открыв глаза, я обнаружил прямо перед своим лицом издающего звуки шимпанзе. С хладнокровием, которое сейчас вспоминаю с удивлением, я предположил, что это всего лишь сон, и спокойно наблюдал, как шимпанзе перепрыгнул на кровать Эдди, чтобы разбудить и его. Потом я осознал, что в нашей маленькой спальне столпились Майкл, Билл Брей, родители и еще один человек – как я позже узнаю, Боб Данн, тренер обезьяны. Время было за полночь, и шимпанзе, в тот момент пугавший моего брата, был легендарным Бабблзом, любимым питомцем Майкла.

По мере того, как Майкл становился привычной частью моей жизни, я узнавал больше о нем и его музыке. Как-то в первые месяцы, вскоре после знакомства с ним, я заявил воспитательнице в детском саду: «Я умею играть на пианино. Сейчас я буду играть “Thriller”», и начал стучать по клавишам в уверенности, что моя интерпретация «Триллера» впечатлит класс. Но воспитательница сказала: «Отойди от пианино, ты его сломаешь!»

Примерно год спустя, когда я учился в первом или втором классе, нам дали задание принести в школу что-нибудь важное, о чем можно рассказать историю. Я все не мог придумать, что же принести, пока мама не предложила взять фотографию Майкла. Хотя я по-прежнему воспринимал его как своего друга, я начинал понимать, что люди знали Майкла как кого-то большего, как человека, которого я видел выступавшим на огромной сцене стадиона Giants в свете прожекторов и под гром аплодисментов. И я взял в школу фотографию – ту самую, что была сделана в первый день, когда я познакомился с ним. Мальчик, который выходил передо мной, прошел по классу, показывая ученикам плюшевого медведя. Он рассказал, как зовут медвежонка и чем он особенный. (Простите мне, что я не запомнил подробностей.) Потом встал я и сказал: «Это фотография Майкла Джексона. Он мой друг. Он – певец и артист». Учительница возраста лет шестидесяти подозвала меня к столу и попросила взглянуть на снимок. Вид у нее был слегка изумленный.

– Это настоящее фото? – спросила она.

– Да, настоящее, – ответил я.

Тогда она объявила:

– Класс, это Майкл Джексон. Он очень, очень известный певец.

И хотя я не вполне понимал, почему, я испытал прилив гордости.

***

Когда Майкл жил у нас, одним из его любимых занятий было помогать маме убираться в доме. Он обожал пылесосить. Он рассказывал нам, что в детстве они с братьями и сестрами пели, проводя уборку. Один из братьев пел первый куплет, второй придумывал B-секцию, а третий сочинял припев или, как Майкл его называл, «хук». Потом кто-нибудь из братьев пел второй куплет, а кто-то еще – связующую часть. Так они придумывали отличные вещи, пока убирались. Во всяком случае, если верить его словам… Я всегда подозревал, что эта история была хитрой уловкой, чтобы мотивировать нас с братом работать. Наши кровати заправляла мама, и в комнате убиралась мама. В этом смысле мы были избалованы. Но Майкл всегда настаивал, чтобы мы ей помогали.

– Вы даже не представляете, какая ваша мама особенная, – говорил он нам. – Однажды вы поймете.

Майкл признавался, что наша мама, Конни, напоминает ему его собственную мать, Кэтрин. Никогда не забуду случай, когда я разозлился на мать и накричал на нее. Майкл резко отчитал меня, сказав: «Никогда не смей говорить так с матерью, никогда! Она тебя родила. Если бы не она, тебя бы здесь не было. И она умрет за тебя. Ты обязан уважать свою мать». Будучи итальянцем, я и так был научен уважать мать, но выговор Майкла придал старому наставлению дополнительный вес, и я принял его слова близко к сердцу.

Больше всего, помимо доброго и заботливого сердца, в моей маме Майкл ценил ее стряпню. Каждый раз, придя к нам в гости, он умолял ее приготовить на ужин фаршированную индейку с картофельным пюре, бататом и клюквенным соусом. Майкл обожал клюквенный соус. И неизменно персиковый пирог на десерт: о персиковом пироге Майкл говорил так, что можно было подумать, будто речь о втором пришествии.

У моего отца и дяди Алдо был ресторан под названием «Aldo’s». Когда мы приводили туда Майкла, мы обедали в приватной комнате, чтобы ему было комфортно и он мог спокойно поесть, не испытывая на себе посторонних взглядов. Но где бы мы ни ели – дома или в «Aldo’s», быть с Майклом казалось нам совершенно естественным. Забавно то, что никто из нас никогда толком не говорил о нем с другими людьми. Мы любили его, но в то же время всегда оберегали. Он был одним из нас.

Перевод: morinen

+7

3

Об этом фото пишет Фрэнк?http://uploads.ru/t/1/T/f/1TfkL.jpg

+1

4

Dream написал(а):

Об этом фото пишет Фрэнк?

Да, об этом. :rolleyes:  Знаю, потому что мне подарили книжку. :love:

0

5

Глава 2.
Ранчо

В те ранние годы моей начальной школы Майкл регулярно, хотя и зачастую неожиданно навещал дом нашей семьи в Хоторне. В 1987-м, когда мне было семь лет, вышел его седьмой альбом Bad. Майкл прислал нам копию альбома до официального релиза, мы сходили на концерт и посмотрели всей семьей по MTV видео “Man in the Mirror”, когда оно только вышло (после этого я смотрел его миллион раз – это было в те старые добрые времена, когда канал MTV показывал видеоклипы нон-стоп). Bad был продан тиражом более 30 миллионов копий и пользовался огромным глобальным успехом. Майкл был на вершине мира.

В течение следующих нескольких лет при каждой встрече Майкл играл нам песни, над которыми работал в тот момент, спрашивал наше мнение и знакомил нас с новыми направлениями своей музыки. Когда через четыре года после Bad в наш почтовый ящик прибыл альбом Dangerous, я с удивлением обнаружил, что некоторые из песен, которые я слышал от Майкла, не были включены в альбом – например, трек “Turning Me Off” и еще один под названием “Superfly Sister” (он был издан позже на альбоме Blood on the Dancefloor). Dangerous продавался еще быстрее и лучше, чем Bad. Мировая база поклонников Майкла росла, и мои знания о его музыке постоянно расширялись, хотя мои друзья по большей части оставались в неведении о Майкле Джексоне. Мы все еще были в том возрасте, когда в основном перенимали музыкальные вкусы своих родителей, а родители моих друзей не увлекались Майклом. С моими же родителями была другая история: Майкл считался членом нашей семьи, и я гордился каждым его успехом. В 1993 году наши отношения вышли на новый уровень, когда он впервые пригласил мою семью к себе домой на ранчо Неверлэнд.

К тому времени я уже несколько лет знал, что Майкл строит жилье в Калифорнии. Надзирая за строительными работами на ранчо, он часто говорил нам: «Вы должны побывать в Неверлэнде. У меня есть кинотеатр, зоопарк, аттракционы. В Неверлэнде нет правил. Там можно делать все, что хочется, просто отдыхать и быть свободным». Я и понятия не имел, что меня ждет. Ни малейшего понятия.

Реальность оказалось такой, какой я даже предположить никогда бы не смог. Когда моя семья впервые поехала в Неверлэнд в весенние каникулы, мне было двенадцать. К тому времени все мои братья и сестры уже родились: родители взяли меня, Эдди, брата Доминика, сестру Мари Николь, младшего брата Алдо – еще младенца – и двух наших кузенов, Даниэль и Алдо. Наша семья часто путешествовала, даже с детьми, потому что родители считали обязательным регулярно навещать родных в Италии, но в Калифорнию это была наша первая поездка. Я не представлял себе, какой именно будет Калифорния. Майкл сказал: «У меня есть колесо обозрения», и когда самолет пошел на посадку, я в полнейшей наивности выглянул в окно, ожидая увидеть колесо прямо на аэродроме. Мне было невдомек, что ранчо находится в двух часах езды к северу, возле Санта-Барбары.

Прибыв в Лос-Анджелес, мы провели день в парке Universal Studios, но на этом наша обычная туристическая программа окончилась. Следующим утром, ближе к полудню, супердлинный черный лимузин Майкла забрал нас из отеля, чтобы отвезти в Неверлэнд. Позже, став взрослым, я привыкну к этому маршруту, но когда я был маленьким, мне показалась, что дорога занимает целую вечность. Мы, дети, (кроме малыша Алдо) метались по салону роскошного лимузина как рой мух, пойманных в банку. Когда мы, наконец, прибыли к воротам Неверлэнда, нас встретила охрана. Водитель сказал: «Здесь у нас семья Касио», – и охранник открыл ворота.

Как будто езда из Лос-Анджелеса была недостаточным испытанием на выносливость для шести маленьких детей, от ворот нам пришлось проделать еще немалый путь до дома. Но теперь мы, наконец, попали в Неверлэнд, и это действительно был иной мир. По всей территории разносилась классическая музыка, перемежающаяся с саундтреком из диснеевских фильмов «Питер Пэн» и «Красавица и Чудовище». Кругом были платановые деревья, цветы, фонтаны и акры красивейшего американского ландшафта. Дорога изгибалась между железнодорожной станцией справа и озером слева. Повсюду стояли бронзовые статуи играющих детей, и со всех сторон нас окружали горы. Виды были сногсшибательные. Неверлэнд оказался самым волшебным местом, где я когда-либо бывал. И до сих пор им остается.

Прихожая дома в стиле тюдор была украшена статуями и картинами. Величественные красные дорожки разбегались по лакированным деревянным полам. Менеджер дома, Гайл, провел нас внутрь, мимо блестящей деревянной лестницы и холла в крыло Майкла и дальше по коридору в гостиную. «Мистер Джексон сейчас выйдет к вам», – сообщил Гайл.

Через несколько мгновений появился Майкл. «Добро пожаловать в Неверлэнд, – сказал он просто. Потом добавил: – Чувствуйте себя свободно». В том или ином виде все его гости получали эту инструкцию.

Нас провели в столовую, где персонал сервировал обед, и мы поели вместе, обмениваясь последними новостями. После обеда Майкл устроил нам экскурсию по своему владению. Мы посетили зоопарк, прокатились на поезде и сделали круг на колесе обозрения. Всё на ранчо было в полной работоспособности и под присмотром персонала: смотрители за животными и операторы аттракционов возникали, будто магически сотканные из воздуха, в тот самым момент, когда требовалась их помощь.

Кататься на каруселях в Неверлэнде было весело, но меня всегда больше впечатлял зоопарк. У Майкла было несколько работников, присматривавших за животными: были дрессировщики рептилий, отдельные люди, ухаживавшие за медведями, львами и обезьянами, отдельный человек для жирафов и слона, и так далее. Дрессировщики выводили для нас животных, позволяли их кормить и рассказывали об их нравах. В питомнике рептилий жили анаконды, тарантулы, ошейниковая кобра, гремучие змеи, пираньи и крокодилы. Крокодилы питались только раз в неделю и поглощали свежих куриц сразу целиком. Было четыре или пять жирафов. На жирафов и лошадей у Майкла была аллергия – ему приходилось принимать лекарство, если он хотел их потрогать, но я обожал гладить жирафов: вблизи их дыхание почему-то пахло мятой. Моими любимцами были шимпанзе и орангутанги. Они всегда ходили полностью одетыми – в подгузники, рубашки и штаны OshKosh. Шимпанзе почему-то были одержимы мелкими деталями: если, например, у меня была заусеница, они моментально ее замечали, изучали, трогали и целовали. Они пили сок из пакетиков через трубочки и любили конфеты «Jujubes» и «Nerds». Каждую драже они брали отдельно и внимательно осматривали, прежде чем съесть. Не буду утверждать, что конфеты были самым питательным, одобренным обществом по защите животных рационом для зверей, но могу сказать, что маленький медвежонок был совершенно без ума от «Skittles». Он лизал прутья клетки, выпрашивая еще и еще. Ах да, и слоны обожали пить содовую и есть «Starbursts». Как, говорят, домашние животные похожи на своих хозяев, так и звери в Неверлэнде развили пристрастия в еде, подозрительно похожие на вкусы самого Майкла.

Дорога к кинотеатру Неверлэнда отличалась особым изяществом. Посетитель проходил по выложенной камнями тропинке мимо красиво подсвеченного фонтана с танцующей водой, и фоном играла великолепная музыка, как и везде на ранчо. Миновав две пары дверей, вы попадали в театр. Слева от входа располагалась аниматронная выставка героев из «Пиноккио», которую специально для Майкла изготовили работники студии Disney. Внутри можно было заметить фигурку Майкла, одетого в костюм из видео «Smooth Criminal». Фигуры разыгрывали небольшую сценку, в которой голос говорил: «Смотрите, это Майкл!», и аниматронный Майкл оживал, проходя по кругу лунной походкой.

Справа, напротив Пиноккио и Майкла, была представлена аниматронная версия Страшного Серого Волка. А прямо по ходу вас встречал конфетный прилавок мечты, со всеми сортами конфет, известными человечеству. В «буфете» также имелся аппарат по производству мороженого, попкорн-агрегат и любые желаемые напитки. Дома в Нью-Джерси, если аппарат по производству мороженого доставался нам с братьями и сестрами на пару часов субботним днем, это было поводом для большого праздника. Здесь же это был лишь один маленький элемент полноценного сна наяву.

Красная ковровая дорожка вела в кинозал, где было установлено около сотни красных плюшевых кресел. В последующие визиты мы наряжали орангутанга Грейвьярда (graveyard – англ. «кладбище») и брали его с собой в кино. Он сидел между мной и Майклом, чавкая попкорном и попивая содовую из своей собственной банки. В кинотеатре также были две отдельные спальни – по одной с каждой стороны зала, – так что можно было, если захочется, смотреть кино на регулируемой больничной кровати. За годы своих визитов я не раз отправлялся в театр посмотреть кино поздно вечером, и в итоге засыпал там до утра.

Может, Неверлэнд и был по-настоящему волшебным местом, но это не изменило моего отношения к Майклу. В своем доме он был так же скромен, как и в нашем. Я не отождествлял великолепие этого места с богатством или властью – ведь я уже видел Майкла на концерте, где его превращение в мегазвезду было гораздо более впечатляющим.

Может быть, это в ту поездку – точно в одну из них, а их было много – гуляя со мной на гольфмобиле, Майкл заговорил о том, что его Неверлэнд будет музеем, как Грейслэнд Элвиса. Притворно гнусавым голосом экскурсовода он начал рассказывать:

– Справа от нас находится форт для сражений на водяных пистолетах. Майкл выиграл на этом поле множество битв...

– А когда ты планируешь это организовать? – спросил я.

– Я планирую прямо сейчас, – ответил он. – Но его не откроют до моей смерти.

***
В ту поездку мы провели в Неверлэнде три или четыре дня и жили в гостевых бунгало. Это были простые, но изысканные домики в сельском стиле, разделенные на четыре независимых помещения, с полами и мебелью из темного дерева и белым постельным бельем на всех кроватях. В ванной было заказное мыло с выгравированным логотипом Неверлэнда: мальчиком, сидящим на луне. (Похожее лого было у киностудии DreamWorks, но Майкл разработал своего «мальчика на луне» задолго до того, как образовалась DreamWorks. Должно быть, Стивен Спилберг вдохновился идеей, когда был в гостях на ранчо.) В номере Элизабет Тейлор была «королевского» размера кровать. Если я правильно помню, в нашу первую поездку мы с братом жили в Бунгало номер 2 с двумя двуспальными кроватями. Это был чуть ли не единственный случай, когда я ночевал в бунгало – во все свои последующие визиты в детстве я жил в главном доме. Утром, когда мы просыпались, повара готовили для нас завтрак по заказу и приносили его в наши комнаты, либо накрывали в кухне. Они готовы были сервировать еду 24 часа в сутки. По всей территории поместья журчали ручейки. Играла музыка. Мы передвигались по местности на гольфмобилях: от кинотеатра к парку развлечений, от аттракционов к зоопарку.

Родителям на ранчо очень понравилось. Отец сказал, что он будто «прошел сквозь врата рая», и что ранчо пробуждает юность и простодушие, спящие в каждом госте. Он расхаживал по владениям, счастливо дымя своей сигарой. Тем временем моя мать, одна из тех суперженщин, что не прекращают работу с утра до ночи, наконец сбавила темп. Неверлэнд был единственным в мире местом, где она могла расслабиться и отдохнуть – особенно в кинотеатре. Время от времени родители даже бывали замечены принимающими участие в наших боях на водяных пистолетах.

В течение дня каждый гулял сам по себе, но вечером мы все собирались вместе на большой семейный ужин. Однажды вечером мы устроили ужин в вигвамах. Майкл создал у себя маленькую индейскую деревушку с вигвамами и большим костром. Мы сидели на полу, закутанные в одеяла, разговаривали и смотрели на огонь. Это было так здорово, что в каждый следующий визит мы обязательно устраивали хотя бы один ужин в вигваме.

Другой нашей любимой традицией было кататься ранним утром на воздушном шаре. Почему-то – должно быть, это было связано с погодой – просыпаться нужно было обязательно на рассвете. Все еще сонные, но возбужденные, мы ехали к специальному месту на территории ранчо, и взбирались на борт шара. И вот вскоре мы уже парили над Неверлэндом, глядя вниз на буйные пейзажи.

Мы с Эдди большую часть времени проводили с Майклом. На ранчо каждый посетитель чувствовал абсолютную свободу и был предоставлен сам себе, но, без сомнения, возможность исследовать Неверлэнд с его создателем, подле него и через его глаза, дополняла волшебство. Нам хотелось быть с ним. Он был духом этого места.

В сказке про Питера Пэна Неверлэнд – это страна, где детям никогда не приходится вырастать. Когда Майкл был ребенком, он жил во взрослом мире. Он работал с пяти лет, ездил в турне. Его время ему не принадлежало. Когда он слышал, как другие дети играют, больше всего на свете ему хотелось присоединиться к ним, но было нельзя. Во взрослом возрасте Майкл, как он сам выражался, тянулся к детству, которого у него никогда не было. Он говорил: «Мне десять лет. Я никогда не хочу вырастать». Конечно, взросление – это часть жизни, но Майкл был намерен заново переоткрыть все то лучшее, что было в его потерянном детстве, и не отпускать его. Ему нравилась мысль о том, что можно сохранить в себе простодушие, радость и свободу. Неверлэнд был отдельным миром, где дети были свободны, а любой посетитель мог отринуть заботы и снова стать ребенком. Как только ты проходил через волшебный портал в Неверлэнд, внешний мир переставал иметь значение.

Майкл продумал Неверлэнд во всех деталях, и здесь постоянно велись работы. Майкл обладал видением – иногда безумным видением – и когда ему в голову приходила идея, он, не колеблясь, принимался проводить ее в реальность. Если он хотел домики на деревьях, он планировал домики на деревьях. Если он решал, что у него должен быть остров с фламинго, чтобы они услаждали взор въезжающих гостей, он насыпал остров и заселял его птицами фламинго. В более поздние годы, когда на ранчо бывали только мы вдвоем, мы гуляли по территории и проверяли всевозможные мелочи. Иногда мы заглядывали в гостевые покои, и если ароматическая смесь была Майклу не по душе, он велел ее заменить. Он подвигал часы на два дюйма левее, чтобы их местоположение было идеальным. Он переставлял мебель. Он любил, чтобы цветы были свежесорванные. Он хотел, чтобы деревья были аккуратно подстрижены. Во время наших неспешных прогулок он давал указания по рации: «Здесь нам нужно больше цветов. И сделайте музыку погромче», или сообщал управляющим, если не слышна фонограмма птиц, поющих непрекращающиеся трели. Неверлэнд был его фантазией, воплощенной в жизнь. Он знал в точности, где каждый элемент должен располагаться и как содержаться. Он был художником и перфекционистом во всем, что делал.

Майкл построил Неверлэнд, чтобы разделить его с людьми, в особенности с детьми, и когда ранчо стало более открытым и его начали посещать школы и приюты, Майкл устраивал для своих гостей волшебные визиты. Каждая минута была тщательно спланирована, с самого момента прибытия гостей к воротам. Весь персонал дома выходил и выстраивался на лестнице, чтобы встретить вновь прибывших и поприветствовать их в Неверлэнде. Во время завтрака гости могли вдруг увидеть проходящих за окном слонов (включая Джипси, подарок от Элизабет Тейлор), или разгуливающую ламу.

Моя поездка в Неверлэнд с семьей еще больше сблизила нас всех с Майклом. До того момента он был другом семьи, чьи неожиданные визиты были всегда желанны в нашем доме. Теперь же, на его территории, мы увидели его истинное существо. Неверлэнд олицетворял сердце и душу Майкла, и мы сочли большой честью и привилегией находиться там в его обществе. Когда мы все погрузились в лимузин и отправились в долгий путь назад в аэропорт, никто из нас не мог даже вообразить себе, что однажды мрачная тень затмит эту красоту.

***
Неудивительно, что как только я распробовал Неверлэнд, все, чего мне хотелось, это попасть туда снова. Но у меня были дела поважнее, а именно – закончить седьмой класс. Только когда наступили летние каникулы, родители наконец разрешили нам с братом Эдди вернуться туда на неделю-другую, на этот раз самостоятельно.

Когда мы с Эдди сошли с самолета в Лос-Анджелесе, нас встречал водитель по имени Гари с табличкой, гласившей: «Касио». «Мистер Джексон ожидает вас», – сказал он и спросил, голодны ли мы, – можно было остановиться перекусить чего-нибудь по пути. Может быть, мы были голодны, может быть, нет. Так или иначе, мы ответили отрицательно. Нам хотелось поскорее увидеть Майкла.

На тот вечер была назначена церемония American Music Awards 1993 года, где Майкл получал свою первую награду «Международный Артист», поэтому вместо того, чтобы отвезти нас прямо на ранчо, Гари привез нас в тайную квартиру под названием «Укрытие», которая была у Майкла в Сенчури-сити. «Укрытие» представляло собой трехэтажные апартаменты и своего рода мини-Неверлэнд. Там был целый этаж видеоигр – личная игротека Майкла. На стенах весели фотографии кумиров Майкла – Three Stooges, Чарли Чаплина, Лорел и Харди – и рисунки диснеевских персонажей. Конечно, играла музыка. Майкл любил, чтобы играла музыка, – всегда, где бы он ни был.

Когда Майкл нас встретил, ему, казалось, было неловко, что он будет занят получением награды в самый вечер нашего прибытия, и он сказал, что вместо того чтобы оставлять нас в компании одних лишь охранников, он пригласил в гости кузена составить нам компанию. (Майкл, кстати, называл всех, кто был близок к нему, кузенами или троюродными братьями – как если бы ему хотелось быть окруженным одной большой, многочисленной семьей.) «Кузеном» оказался парнишка примерно моих лет по имени Джорди Чандлер.

Я подошел к Джорди и пожал ему руку – он казался хорошим парнем. Это был уже не первый раз, когда я знакомился с другим ребенком через Майкла. Семья Джорди – как и моя – была одной из многочисленных семей, с которыми Майкл подружился (хотя Касио были единственными, кого он звал своей «второй семьей»). Мы, Касио, были более чем рады принимать друзей Майкла. Мы сами были большой семьей, и у нас всегда было место для новых людей. Мне Джорди и его семья показались приятными и ничем не выделяющимися.

Перед тем, как уйти, в тот вечер Майкл обратился ко мне: «Эплхэд, как ты думаешь, что мне надеть на шоу?» Мы как-то посмотрели эпизод «Three Stooges», где Керли или Мо называли кого-то «Applehead», и с тех пор звали друг друга и всех вокруг этим прозвищем. Каждый был Эплхэд. У нас был клуб Эплхэдов.

Я заглянул в гардероб Майкла и выбрал белую футболку с угловым вырезом, черные брюки, ботинки и куртку, которую он надевал на фотосессию для видео «Remember the Time». Когда он вышел в выбранном мною наряде, я чувствовал, что буквально свечусь. Он не изменил ни одной детали.

После отбытия Майкла мы с Эдди и Джорди остались предоставлены сами себе, но развлечение найти было несложно, учитывая, что в нашем распоряжении была имелась игротека. Я быстро сошелся с Джорди – он увлекался наукой и головоломками, и мне казалось, что это круто. В конце концов мы решили передохнуть от видеоигр, и Джорди отправился со мной на балкон, чтобы побросать шары с водой, целясь в припаркованные внизу машины. Какое-то время это было очень весело. Потом Джорди начал дурачиться с рогаткой. Не знаю, чем он ее зарядил, но определенно не водяным шаром, потому что прежде, чем я успел сообразить, что происходит, он выстрелил, попал в стекло припаркованной машины и разбил его. Черт! Мы спрятались из виду и отползли обратно в квартиру. Охране о происшедшем мы рассказывать не стали. Бедняга Джорди был в отчаянии. Он, как и мы с Эдди, имел страсть к приключениям и забавам, но не был хулиганом. Он шагал по квартире взад и вперед, напуганный, что приедет полиция, и переживал, что Майкл разозлится. Его трясло от страха. Я пытался его успокоить: «Расслабься, не волнуйся. Ничего страшного, никто не рассердится». В конце концов мы пошли в ванную, чтобы он умылся, и после снова взялись за видеоигры – универсальное тонизирующее средство для перепуганного подростка.

Позже вечером, когда Майкл вернулся и мы собрались вместе, мы рассказали ему о том, что произошло. Мне показалось, что так будет правильно. «Вы, ребята, в порядке? Никто не пострадал?» – спросил он. Мы ответили, что мы-то в порядке, а вот насчет машины мы не уверены. Он не разозлился. Только сказал: «Давайте выйдем и посмотрим, там ли она сейчас. Если там, расскажем хозяину, что случилось, и договоримся о замене стекла». Мы вышли на балкон, но машины и след простыл, никто из нас ничего об этой истории больше не слышал.

В ту ночь мы с братом и Джорди растянули на полу спальные мешки и смотрели фильмы, пока не заснули. Не считая проказы с рогаткой, Джорди был приятным парнишкой, во многом похожим на меня. Я не заметил в его отношениях с Майклом ничего необычного или вызывающего беспокойство.

На следующий день Майкл повез нас в Диснейленд вместе с Джорди, его мамой Джун и сестрой. Я никогда до этого не бывал в Диснейленде, но даже мне несложно было заметить, что из-за нашего сопровождающего к нам относились как к особо важным гостям. На каждый аттракцион мы проходили без очереди.

Майкла, конечно же, узнали все без исключения люди в парке. Он совершенно не прикладывал усилий к тому, чтобы скрыть свою личность. Он даже одет был в свой обычный наряд: темные очки, шляпу, красную вельветовую рубашку, черные брюки и мокасины. То, что носил почти каждый день. Позже, когда я узнал его лучше, я, бывало, прикалывался над ним, пока он одевался. Он стоял перед гардеробом, где было море красных рубашек и черных штанов, и размышлял: «Хм, что бы мне сегодня надеть… М-м, может быть, черные штаны и красную рубашку. Надену-ка я шляпу, просто для разнообразия». А я подыгрывал: «Эй, у меня идея! Почему бы не позволить себе немного сумасбродства и не надеть сегодня что-то совершенно неожиданное?» – и доставал… другого фасона красную рубашку и другого фасона черные брюки, чем те, что он обычно носил.

Так вот, пока мы гуляли по Диснейленду, сотрудники охраны парка образовали вокруг нас защитное кольцо, потому что посетители впадали в безумство при виде Майкла, пытаясь получить автографы и сделать фотографии. Пару раз нам пришлось ехать через парк на машине и заходить на аттракционы со служебного входа, чтобы избежать суматохи, которую подняли фэны. Тут я начал на своем опыте понимать, как к Майклу относятся во всем мире. Но для меня это не имело большого значения. В каком-то смысле это была его работа – просто Майкл делал это, когда бывал на публике.

В конце дня мы уехали на белом лимузине, и если мы думали, что веселье на этом окончено, то глубоко заблуждались! По пути домой мы затеяли масштабное сражение на аэрозолях «Silly String». В конце концов пришлось открыть окна в машине, потому что запах стал невыносимым. В то время я не замечал, что поведение Майкла немного отличалось от того, чего люди ожидали от взрослого человека. Он был таким с тех пор, как я его знал, и – может быть, именно из-за его примера – я не имел привычки проводить четкие различия между детским и взрослым поведением. Даже сейчас у меня бывают моменты ребячества. У всех у нас бывают; у всех должны быть.

Из Диснейленда Майкл привез нас с Эдди, Джорди, его мамой и сестрой на ранчо. В лимузине постоянно играли фильмы, но мы все еще были слишком возбуждены и заняты обсуждением прошедшего дня, чтобы обращать на них внимание. В тот день мы все сблизились друг с другом. Мне было ясно, что Джорди и его семья любили Майкла так же, как моя семья. Они были как будто другой его семьей, и я чувствовал, что это создавало между нами нечто общее. Я не испытывал ревности – я вообще не ревнивый. По правде говоря, я был рад познакомиться с еще одним парнишкой, который воспринимал мои отношения с Майклом без излишней впечатлительности или же подозрительности.

Памятуя о своем предыдущем визите, я ожидал, что дорога будет длинной, но вскоре мы уже были на ранчо. На этот раз мы прибыли ночью, так что нам представилась возможность увидеть, как красиво подсвечивались деревья и водоемы. Играла музыка. Поезд – скорее всего, пустой – весело пыхтел по своей железной дороге. И нас ожидал ужин.

Так как мы приехали без родителей, мы с братом спросили Майкла, можно ли будет остаться с ним в его комнате. Это то, что мы сделали бы на обычной ночевке у друзей-ровесников, а Майкла мы воспринимали, как одного из нас. Конечно, мы знали, что он взрослый, но по ощущениям он был как лучший друг. Ребенок – но ребенок с удивительной властью и средствами. Да у него во дворе был целый парк развлечений! Нам хотелось быть рядом с ним, и Майкл не мог отказать – ни нам, ни кому-либо, кто был ему небезразличен.

Втроем с Эдди и Майклом мы болтали до поздней ночи. Мы лежали на полу перед камином, листая журналы, пока Майкл делился с нами слухами из мира шоу-бизнеса, рассказывая, как он ходил на ужин домой к Эдди Мерфи и как Мадонна пыталась его совратить. Принимая во внимание наш возраст, он постарался деликатно объяснить приглашение Мадонны сопроводить ее в номер отеля, не прибегая к словам вроде «совратить».

– Она… она попросила меня присоединиться к ней в спальне, – на этих словах он закрыл руками лицо. – Я так оробел – я не знал, что делать, – признался он.

– Надо было соглашаться! Я бы сделал что угодно ради ночи с Мадонной, – сказал я ему.

Я был молод, но уже помешан на девочках. Однако с Майклом дело обстояло наоборот. Он не привык находиться в ситуациях, где от него ожидались романтические чувства или действия. Нет, он не был геем. Он определенно интересовался женщинами, и каждый, кто видел, как он танцует, не мог не признать его яркую сексуальность. Но он был зажатым. Его зажатость отчасти являлась следствием жизни в дороге, которую Майклу вел в детстве. В ту ночь он рассказал нам, как, начиная с пяти лет, был в постоянных турне с Джексонами. Иногда перед выходом Jackson 5 на сцене ставили шуточные номера. Майкл, наблюдавший из-за кулис, видел, как мужчины зачастую плохо относятся к женщинам-артисткам. После шоу они с братом Рэнди прятались под кроватью, пока старшие братья приводили в номер девочек. Когда они начинали хихикать, Джермейн вытаскивал их с Рэнди из-под кровати и вышвыривал из комнаты. Но к тому времени Майкл успевал увидеть и услышать больше, чем положено было ребенку его возраста.

Майкл постоянно рассказывал истории о своих братьях. Некоторые из этих историй он рассказывал с юмором, но теперь мне понятно, что они вовсе не были смешными. Майкл познакомился с сексом в слишком раннем возрасте, и этот опыт оставил глубокие следы на его психике. В результате в том, что касалось женщин, он как будто застрял во времени. Позже, когда его братья женились, члены семьи перестали быть так близки, как раньше, и постепенно это разрушило группу Jackson 5. Вдобавок к своим страхам перед интимностью, Майкл не хотел попасть в ловушку, позволив чему-либо отвлечь себя от музыки.

Начиная с очень раннего возраста первым приоритетом для Майкла шла работа. Он был чрезвычайно профессионален. Он постоянно был в теме. Думаю потому, что за работой он чувствовал себя наиболее комфортно, он все держал под контролем. Даже когда его старшие браться играли в баскетбол или другие игры, он лишь сидел рядом, наблюдал и напевал мелодии, но никогда не присоединялся к ним (а я полагаю, его бы с радостью приняли, даже если бы это означало неравные команды). Одна из причин – в том, что его отец был против его участия. Он оберегал Майкла больше, чем других братьев. Конечно, это могло быть отчасти и потому, что Майклу, как я не раз наблюдал, на удивление тяжело давался спорт. Я никогда этого не понимал. Вот был человек с самым выдающимся чувством ритма в мире… и он не мог даже как следует провести баскетбольный мяч. И он говорил, что в бейсбол играет еще хуже. Но по сути дела Майкл не хотел, чтобы что-либо – будь то спорт или женщины – сказывалось на его работе. Став старше, он нередко оставался дома репетировать и ставить танцевальные номера, и когда братья возвращались, учил их этим танцам. Он был самым младшим из Jackson 5, но и самым серьезным.

Позже той ночью разговор зашел о Джорди, который ночевал с мамой и сестрой в гостевых бунгало. Я сказал:

– Ой, он очень-очень классный. Когда в следующий раз приедешь в Нью-Йорк, приводи его к нам в гости.

– Да, надо взять его с собой в Нью-Йорк, он там никогда не бывал, – ответил Майкл.

– А почему Джорди не ночует с нами? – спросил я.

– Не знаю – Джорди у меня никогда не остается, – пожал плечами Майкл. – Но мне нравится, что мы одни и можем посплетничать.

Так мы втроем болтали у камина часов до двух, а потом решили совершить налет на холодильник и отправились в кухню. Там мы подогрели себе в микроволновке ванильный пудинг (одно из любимых лакомств Майкла), набрали чипсов, апельсинового сорбета, ванильных вафель и пакетиков сока, притащили все это в комнату и не спали до четырех утра, болтая и слушая захватывающие истории Майкла.

Как и всегда в последующие наши визиты, Майкл предложил кровать мне и Эдди и сказал, что сам поспит на полу, но в итоге мы все заснули на полу. Я обожал засыпать под треск затухающего огня. Начиная с того дня и до тех пор, пока я не стал достаточно взрослым, чтобы желать уединения, я устраивал себе постель у камина. Позвольте мне сразу прояснить: хотя «ночевки» взрослого с парой детишек и могут показаться странными, в них не было ничего сексуального – ничего, что было бы видно мне, ребенку, тогда, и ничего, что я мог бы увидеть сейчас как взрослый мужчина, анализирующий прошлое. Они были безобидными. Майкл на самом деле был просто ребенком в душе.

На следующий день мы проспали до полудня. Повар Майкла, Бакки, был знаменит своими бургерами, поэтому на обед мы ели бургеры Бакки с картошкой фри. Потом Майкл объявил: «В вашем распоряжении две тысячи семьсот акров. Будьте свободны. Делайте, что хотите». Он побуждал нас исследовать ранчо самостоятельно, но нам больше всего хотелось быть рядом с ним, и чтобы он показывал нам, что делать. Так что мы провели день в игротеке и носясь по Неверлэнду вместе. Майкл был согласен на любое занятие.

В тот вечер он предложил нам всем поехать в магазин игрушек «Toys”R”Us». Я решил, что нас туда повезет его шофер, но Майкл сказал: «Нет, я поведу». Мы погрузились в страшный коричневый Dodge Caravan. Я сел спереди, а мой брат, Джун, Джорди и его сестра – сзади. И Майкл Джексон, не снимая своей знаменитой шляпы, повез нас в магазин. «Не могу поверить, что ты водишь машину!» – удивился я. Никогда раньше я не видел Майкла за рулем. Это было то еще зрелище.

Когда мы подъехали к «Toys”R”Us», в магазине горел свет, но двери были заперты. У меня упало сердце. Но тут несколько работников подбежали к двери, отперли ее и воскликнули: «Здравствуйте, мистер Джексон! Заходите!» Нашего прибытия явно ждали.

Магазин был полностью свободен от других покупателей. Ощущение было такое, будто наступило Рождество.
Майкл вручил нам пустую тележку и скомандовал: «Вперед, берите все, что понравится!» Мы знали, что это означает: весь ассортимент магазина в нашем распоряжении. Никаких ограничений на покупки не было. Но нам с братом было неудобно просто заполнять тележку игрушками. И Джорди, кажется, разделял наше стеснение. Мы прошлись по рядам, смакуя мысль, что магазин открыт для нас. Он был нашим. Но когда дело дошло до фактических покупок, мы выбрали лишь горстку мелочей – ничего безумного. Мы вели себя крайне вежливо. Кроме того, нас ждала масса удовольствий в Неверлэнде. Майкл, тем временем, набил три телеги игрушками, которые хотел купить.

Майкл обожал собирать игрушки. При этом он вовсе не обязательно играл в них, или даже вынимал из упаковок. Но он определенно любил их покупать. В Неверлэнде у него была целая комната, полная нераспакованных игрушек, которые он сохранял как коллекционные экземпляры. Он также внимательно следил за новыми игрушками, появлявшимися на рынке. Его интересовало, что популярно: во что играют дети, почему их привлекают эти конкретные игрушки.

Майкл подходил к большинству областей популярной культуры с таким же пристальным любопытством, как и к трендам в игрушках. Он изучал музыкальные списки Top 10 и следил за книжными списком бестселлеров «Нью-Йорк Таймс». Отчасти именно так он развил необычайно широкое, даже универсальное чутье на то, что люди хотят видеть, слышать и пробовать.

Я учился у Майкла. Он научил меня преследовать знания. Он побуждал меня учиться. Он наставлял меня быть скромным и уважать родителей, особенно мать. Он предостерегал меня от бурных вечеринок, употребления наркотиков и курения, говоря: «Выпей, расслабься. Но если не можешь уйти домой на своих двоих, ты лузер». Он вдохновлял меня культивировать в себе все самое лучшее. Поскольку он понимал меня, я был восприимчив к его влиянию. В школе я учился не очень хорошо – с самого детского сада я был мечтателем, витавшим в облаках. Но Майкл показал мне, что школа – не единственный способ учиться. Он рассказал, что некоторые из наиболее успешных людей, таких как Томас Эдисон и Альберт Эйнштейн, отличались слабой успеваемостью в школе. Я мог сам обучиться всему, что мне нужно было знать, чтобы стать мастером в выбранной профессии. Что бы я ни делал, Майкл верил в меня. Я мог быть лидером и творцом. Родители видели, какое влияние оказывал на меня Майкл, и в том числе по этой причине поощряли наши отношения.

Когда лето подошло к завершению, мы с Эдди вернулись в Нью-Джерси. Я пошел в восьмой класс, Эдди пошел в шестой. За лето родители переехали, и мы вернулись в новый дом в новом городе. Майкл, тем временем, улетел в Бангкок. Последний год он провел в зарубежном турне в поддержку альбома Dangerous, и теперь, после коротких каникул, пришло время ему вновь отправляться в путь. Мы с Эдди попрощались с ним, но мы и понятия не имели, как скоро вновь увидим нашего друга, как далеко от дома мы при этом будем, и в каком тяжелом положении окажется Майкл.

Перевод: morinen

+6

6

ГЛАВА 3.
Прощай, нормальность.

В нашем новом доме во Франклин Лейкс, штат Нью-Джерси, влияние Майкла проявилось с еще большей силой. Моему отцу нравились каменные статуи, украшавшие Неверленд, и он пошел и купил похожие, чтобы оформить наш задний двор. Отец любил классическую музыку, которая постоянно звучала на территории Неверленда, и всё на том же заднем дворе он установил акустическую систему, динамики которой были стилизованы под камни. Майкл записал для нас CD-диск с музыкой из Неверленда, и вскоре классические композиции стали постоянными спутниками нашей жизни. Было бы забавно, если бы мой отец еще и завел домашнего питомца - шимпанзе, но так далеко он не зашел.

     По словам наших родителей, мы переехали во Франклин Лейкс из-за школы, но все что меня заботило - это была футбольная команда. Я становился старше, и меня считали уже  одним из лучших игроков Хоторна.  Другой парень, Майкл Пикколи, был лучшим игроком во Франклин Лейкс. На протяжении всего детства ребята из моей команды и команды  Майкла Пикколи  провоцировали  гипотетическое  соперничество между нами. Мы никогда не встречались, но знали, что вряд ли понравимся друг другу. А теперь я вторгся на его территорию, и хотя  только перешел в восьмой класс, тренер планировал  ставить меня на игры со старшеклассниками. Майк был со мной в одном классе, и его так же должны были привлекать к этим матчам. Мы  играли бы в одной команде.  Об этом ходило множество разговоров в футбольном мире. По крайней мере в футбольном мире северного Нью-Джерси.


       Это и являлось на тот момент самыми большими проблемами в моей жизни. А потом, прямо накануне начала школьных занятий, до нас дошли новости, полностью затмившие все мои тревоги, связанные с футболом.  В тот день я заглянул в прачечную в поисках рубашки, и моя мама, оказавшаяся там, попыталась что-то сказать, осеклась и, наконец, спросила:

«Ты знаком с мальчиком по имени Джорди?»

«Ага, он, по-моему, классный. Мы как-то зависали вместе  в Неверленде», - ответил я. В течение нескольких секунд она обдумывала мои слова, и я видел, что она колеблется. В конце концов мама выпалила:

«Что ж, он обвиняет Майкла в растлении».

Она выговорила эти слова  неловко,  будто никогда не произносила их раньше. Вполне возможно,  так оно и было. Я видел, что мама очень расстроена, но даже не понимал до конца смысла слова «растление». Когда я спросил, она отвернулась к стиральной машинке и, будто не замечая мой вопрос, быстро проговорила: «Майкл когда-нибудь делал что-либо неподобающее по отношению к тебе или тем, кого ты знаешь?»

«Мам, ты о чем?» - спросил я, вдруг замечая, что она плачет.

«Я так переживаю за Майкла», - ответила она.

     Глядя на выражение ее лица, я понял - моего друга обвинили в том, что он сделал нечто очень плохое по отношению к Джорди. Я пребывал в абсолютном шоке: сама эта идея не имела для меня ни малейшего смысла. Я провел много времени с ними обоими, и во время моего пребывания в Неверленде Джорди никогда не оставался в комнате Майкла вместе с нами. Ни разу. Никогда я не видел ничего, выходившего за грань допустимого, и  ни на секунду я не могу допустить мысль, чтобы что-то подобное имело место. Кроме того, действия Майкла по отношению ко мне или Эдди  никогда даже близко нельзя было охарактеризовать как «неподобающие». Вся эта история была совершенно невероятная и неправдоподобная; я просто не мог представить себе Майкла в роли растлителя. Как не мог я представить, чтобы Джорди  выдвинул подобные обвинения.

«А с Майклом будет все в порядке?» - спросил я.

«Да, все будет хорошо», - ответила мама.

     И пока эти тревожные новости распространялись, я никак не мог выбросить из головы одну вещь, которую  Джорди рассказал мне о своем отце во время нашей совместной поездки в Диснейленд и потом еще раз уже на ранчо. Джорди был открытым и добрым мальчиком, и у меня не было ощущения, что он что-то утаивает. В тот вечер, когда мы ездили в магазин игрушек Toys “R” Us, он поделился со мной, что его отец - дантист и амбициозный сценарист по имени Эван - питает в высшей степени невероятную зависть по отношению к Майклу. Он проговорился, что отец полагал, будто  близость Майкла к Джорди и остальным членам семьи выглядит ненормально, и что эта дружба становится проблемой для семейства Чендлеров.  Обдумывая его слова  в свете новых событий, мне припомнилось, как Джорди рассказывал об ужасном взрывном характере Эвана, о том, как тот кричал и расшвыривал вещи в моменты расстройства и гнева.

     Оглядываясь назад, нетрудно понять, что Майкл в какой-то момент стал своего рода отеческой фигурой для Джорди, его  матери  он был очень симпатичен, и это действительно скорее всего способствовало усугублению семейных проблем.  Но в тот момент я не мог осознать этой стороны происходящего. Все что я знал, заключалось в моей абсолютной уверенности: обвинения в адрес Майкла ложные, а кто за ними стоял – Джорди или же его отец – не имело никакого значения.

     Мама услышала об этих обвинениях из теленовостей. Через несколько дней моим родителям удалось связаться с Майклом, который все еще гастролировал с мировым туром в поддержку альбома “Dangerous”. В своем сообщении они передали, что на все сто уверены в его невиновности, и заверили - если они ему понадобятся, он может полностью рассчитывать на их дружеское плечо. Во время гастролей Майкл всегда пребывал в некой изоляции, и час спустя он прислал ответ факсом. В те дни факс был незаменимой вещью – такая примитивная форма обмена текстовыми сообщениями – и наша семья с помощью него начала переписываться с Майклом, пару раз в день отсылая ему дурашливые рисунки и маленькие послания.

     Поначалу Майкл говорил моим родителям, чтобы те не беспокоились за него. Он сказал, что цель этих обвинений обычное  вымогательство, и просил, чтобы они не верили всему, что говорится в новостных выпусках. Необходимости пускаться в подробности у Майкла не было. Мои мама и папа уже знали правду. Они верили Майклу  вопреки  мнениям целого мира, который осуждал его с невероятной яростью, что было настолько же невежественно, насколько и жестоко.

     Тем временем мы с Эдди начали посещать нашу новую школу – отличную школу, ради которой наши родители и переехали в этот район. Но спустя всего неделю или две после начала  учебного года, еще даже до того как у меня появился шанс взглянуть на этого Майка Пикколи и его хваленые  футбольные навыки, раздался неожиданный телефонный звонок от Билла Брея. Он передал моим родителям, что Майкл приглашает всю нашу семью присоединиться к нему во время гастролей в Тель-Авиве.

     У мамы был хлопот полон рот с моим братишкой Домиником, которому тогда было 6; сестренкой Мари-Николь, которой было 3; и малышом Альдо. Она никак не могла полететь в Израиль.

     Все понимали, если  я и Эдди уедем, мы пропустим занятия в школе, а это, безусловно, имело большое значение для наших родителей. Но во-первых и в-главных,  у нас был друг, и он нуждался в нас. Кроме того, это была не просто мелкая местная сплетня. Это было событие мирового масштаба. И за счет невероятной известности Майкла Джексона,  вред от ложных обвинений, которые уже разнесли по всему земному шару,  возрастал в геометрической прогрессии. Мои родители осознавали, что негативные последствия  этого скандала могут оказать разрушительное действие как на карьеру Майкла, так и на всю его жизнь. И еще они знали, что наше с Эдди присутствие сможет хоть как-то его подбодрить.

     И вот, на следующий после звонка день, мой отец, Эдди и я сели в самолет. Мы летели первым классом в Израиль.

     Наше прибытие в Тель-Авив было тщательно организовано. Машина забрала нас из аэропорта и повезла через город. Затем в заранее подготовленном месте  водитель подъехал к тротуару и сказал, что теперь мы должны пересесть в другой автомобиль. Мы вышли из нашей машины и сквозь толпу поклонников нас проводили в машину Майкла. Первое, что я сделал, как только влез туда, это крепко обнял его и сказал: «Не волнуйся, мы приехали ради тебя и пройдем через все это вместе».

     Майкл улыбнулся и произнес лишь: «Спасибо». Но позже отец поделился со мной, как тот благодарил его за наш приезд. Майкл сказал ему, что никогда не забудет эту поддержу и что пронесет дружбу с нашей семьей через всю свою жизнь.

     Так как у Майкла был свободный день, следующие несколько часов мы провели, осматривая местные достопримечательности, а нашим гидом был глава охраны Элизабет Тейлор.

     И хотя день был тщательно распланирован, все же не обошлось без пары происшествий. К примеру, когда мы подъезжали  к Стене Плача, самое настоящее людское море вдруг окружило нашу машину. Поклонников было не меньше трех сотен. Некоторые прильнули к окнам, пытаясь сквозь тонированные стекла  разглядеть нас;  другие размахивали подарками для любимого артиста, которые они принесли с собой.  В небе кружили вертолеты. Ничего подобного я ранее никогда не видел. Все эти люди были здесь только ради Майкла. Нам не повезло, так случилось, что мы прибыли прямо ко времени общей молитвы, став  причиной, мягко говоря, довольно большого перерыва.  Майкл и понятия не имел, что это священное время дня, но уже на следующее утро вся утренняя пресса  набросилась на него, обвиняя в проявлении неуважения.

     Вернувшись в отель, мы с Эдди торчали в номере Майкла, отвлекая и подбадривая его, и смотрели старые фильмы на лазерных дисках. Мой отец периодически заглядывал, проверял все ли в порядке и снова уходил к своему приятелю Биллу Брею.  Когда мы смотрели фильм Брюса Ли «Выход дракона», Майкл вдруг поднялся и стал изображать разные приемы  каратэ, подражая Брюсу. Он рассказывал нам о каждой детали фильма, комментировал технические моменты всевозможных кадров и объяснял, почему он так боготворит Брюса Ли. Через года я вижу Майкла, внимательно изучающего номера великих шоуменов: от Брюса Ли и Чарли Чаплина до Джеймса Брауна, Фрэнка Синатры, Джеки Уилсона, Three Stooges и Сэмми Дэвиса-младшего.  Майкл имел уникальный дар объединять  разные приемы, взятые от его кумиров, и перекладывать все это на язык танца. То же самое он проделывал в тот день с фильмом Брюса Ли. Шляпа, перчатка, походка – все это он взял от Чарли Чаплина. В  номере на песню “Billie Jean” есть один момент, когда Майкл двигает шеей вперед и вбок, а затем нагибается и совершает странные шаги – это движение он нашел, наблюдая за перемещением тиранозавра Рекса из фильма «Парк юрского периода».

     Когда фильм закончился, Майкл сказал: «Брюс Ли был настоящим мастером. Никогда не будет никого, подобного ему. Чем бы вы ни занимались, вы должны совершенствовать свое мастерство. Будьте лучшими в своем деле».

     Даже в тот трудный период Майкл открывал мне глаза, хотя я в то время даже и не осознавал этого в полной мере.  Он учил меня смотреть на вещи более широко и глубоко, чем я привык. Постепенно, просматривая  любое выступление, вместо того чтобы  бездумно впитывать лежащее на поверхности, я начинал анализировать элементы искусства, заложенные в его основе.

     Но наше общение с Майклом не ограничивалось только изучением тонкостей поп-культуры. Следующей остановкой тура стала столица Турции, Стамбул, где мы поселились в огромном и очень красивом номере отеля. Всякий раз когда мы с Эдди проводили время у Майкла, все заканчивалось играми, подушечными боями и прочей ерундой, но в тот конкретный день в его глазах зажегся особый озорной огонек, и он почти шепотом объявил: «А давайте разгромим номер!»

     Идея всем показалась просто превосходной, и  прежде чем покинуть Стамбул,  Эдди, Майкл и я навели в номере отеля полный хаос. Мы расставили кушетки по всей комнате под странными углами друг к другу; криво развесили  картины по стенам;  засыпали весь пол лепестками роз. И хотя номер был действительно далек от первозданного вида, нас все еще нельзя было назвать «мастерами своего дела». И тогда Майкл нанес завершающий удар – он вернулся и воткнул в одну из картин столовую вилку.

     На следующий день незадолго до концерта мы с Эдди сидели в гримерке  и наблюдали, как визажист  Майкла, Карен, готовила его к выходу на сцену. Майкл предупредил нас, что Билл Брей очень сердится.

«Билл собирается побеседовать с вами, парни, - произнес он. – Не следовало нам громить номер. Я сказал ему, что это моя вина, и он  должен будет обойтись с вами полегче, но все же готовьтесь к разговору».

     Пока Майкл был на сцене, Билл Брей действительно появился и дал нам хороший нагоняй за то, что мы натворили.

«Думаю, вы не отдавали себе отчета в том, что теперь нам придется заплатить за тот урон, который вы нанесли, - сказал Билл, внезапно глядя на нас с высоты своего внушительного роста. – Мы не можем позволить себе оставлять номера отелей в таком виде. Это плохо отражается на  репутации Майкла». Билл припугнул, что отправит нас домой, и мы с Эдди расплакались. Я чувствовал себя так ужасно, будто это был конец света. Эдди был подавлен ничуть не меньше. Майкл дал ему прозвище «Ангелок», потому что он всегда изо всех сил старался быть хорошим и вежливым. Мы извинились перед Биллом. Мы действительно не хотели стать причиной проблем. Каждый из нас, включая Билла, знал, что инициатором разгрома был Майкла, но все же он хотел, чтобы мы тоже взяли на себя часть ответственности за наши действия.

     Не знаю, намеренно ли Билл сделал это или нет,  тем не менее, тот суровый разговор  стал поворотной точкой в моей жизни. Именно этот момент положил начало моему инстинктивному стремлению защищать  Майкла и его репутацию, в случае необходимости даже от его собственных действий. Мы были детьми, это правда, но когда дело касалось некоторых его импульсивных поступков, порой нам приходилось становиться взрослыми. Нужно было каждый раз помнить о последствиях, которые могут повлиять на его имидж, даже когда сам Майкл не задумывался об этом.

     По мере того как история с обвинениями семьи Чендлер развивалась, мы говорили с Майклом на эту тему, только в тех случаях, когда он сам поднимал ее. Часто, упоминая случившееся, Майкл делал это в шутливом тоне, и я понимал - он все еще пытается осмыслить тот факт, что этот кошмар действительно происходит наяву.

«Я так много сделал для этой семьи», - говорил он.

Я почти всегда вторил ему гневными репликами, вроде: «Поверить не могу! Как он мог так поступить?»

«Ты не понимаешь, - произносил Майкл в ответ. – Я не виню Джорди. Дело не в нем. Во всем виноват  его отец».

     Майкл простил Джорди. Он знал, что ребенок не стал бы по доброй воле так безжалостно нападать на него. Он был уверен, что все это исходило от отца. Позже, когда я стал старше, Майкл рассказал мне - Эван Чендлер хотел, чтобы он вложил деньги в фильм, который тот жаждал снять. И первоначально Майклу эта идея понравилась, но его советники были настроены против. Они бездумно и неосмотрительно отказали Чендлеру-старшему, и в итоге вышло так, что Майкл, вовсе не являясь инициатором  конфронтации,  вошел в число тех, кто отшил его. Он полагал, что именно это, более чем что-либо другое, и завело Эвана Чендлера. (Фильм, сценарий для которого он  написал, «Робин Гуд: мужчины в трико», был спродюсирован и снят Мелом Бруксом и вышел  в тот же год).

     Майкл был крайне расстроен теми обстоятельствами, в которых  оказался, но он всегда держал себя в руках, когда мы были рядом. Он  помнил, что мы всего лишь дети, и очень тонко чувствовал, чтО мы можем вынести из этого опыта и какой эффект это может возыметь на наши жизни и на его собственную.

     Настал момент, когда моему отцу пора было возвращаться к работе в ресторане и к нашей маме. Поначалу Майкл принял это, но когда настало время  отъезда, он пришел к отцу и расплакался.

«Знаю, тебе нужно вернуться к работе, - говорил он сквозь слезы. – Но, пожалуйста, я прошу тебя, пускай Френк и Эдди останутся со мной.  Мне бы этого очень хотелось. Ты даже представить себе не можешь, насколько мне помог просто факт вашего  недолгого  присутствия рядом. Я обещаю тебе, Доминик, я позабочусь о них и буду присматривать за ними как за родными детьми».

     Мы уже пропустили неделю занятий в школе. И если  останемся с Майклом, мы будем путешествовать из страны в страну, завершим европейскую часть турне и затем отправимся в Северную и Южную Америку. Мы не вернемся домой до самого декабря.

     Пропуск такого количества занятий ради концертного тура было действительно большим делом, и моим родителям с большим трудом далось это решение. Отец видел, насколько Майкл был одинок. У него не было семьи или друзей, которые сопровождали бы его на гастролях, только команда. А ведь он имел дело,  вероятно, с самыми гнусными обвинениями, с которыми только может столкнуться невиновный человек, не важно – известный или нет.

     Единственной вещью, которая никак не влияла на решение мамы и папы, были сами обвинения, выдвинутые против Майкла. Люди могут осудить и оспорить решение моих родителей отправить двух маленьких мальчиков  и позволить им оставаться наедине с человеком, которого подозревали в совращении другого ребенка. Но для нас само предположение, что рядом с Майклом мы можем находиться в опасности, было совершенно абсурдным. Отец и мама были уверены, что он невиновен. Они знали его достаточно хорошо, дружили с ним долгие годы, и для них он был членом семьи.

     Несмотря на то что мои родители отдавали себе отчет, насколько странным он казался окружающим, они хорошо понимали своеобразные черты характера и манеры Майкла. Они смотрели на них с его точки зрения, и с этого угла казалось, что во всем этом есть определенный смысл.  Когда Майкл надевал хирургическую маску, люди думали, что он скрывает следы очередной пластической операции. В реальности же в самый первый раз он лишь пытался защитить себя от  простуды перед выступлениями; а затем  обнаружил, что, одевая маску, он чувствует, будто скрывается и делается менее узнаваемым, (хотя на самом деле это только привлекало к нему еще больше внимания). И в конце концов  Майкл превратил обыкновенную хирургическую повязку  в своего рода модный аксессуар; его шелковые маски стали шить на заказ. Когда его сфотографировали в барокамере, тут же пошли слухи, будто он спит в ней. В реальности он пожертвовал эту камеру в ожоговое отделение местной больницы. Естественно иногда Майкл просто чудачил и шутил, но мотивы для такого его поведения никогда  не были настолько странными, насколько окружающие поспешили сделать  вывод.

     Для нас Майкл был самым забавным и милым и веселым другом, какого только можно было вообразить. С моими родителями он был застенчивым, добрым, абсолютно зрелым, блестящим и начитанным человеком с интересной, вдумчивой позицией. Мои родители проводили целые вечера в разговорах с ним, узнавая у него много нового. Они считали, что он оказывает на нас хорошее влияние.

     Кроме всего прочего, мама и папа знали, какой Майкл на самом деле. Они знали о том, насколько ответственным и любящим он был, и абсолютно доверяли ему, его персоналу и  сотрудникам охраны. Отец уже провел достаточно времени с нами во время турне, поэтому он был лично знаком  с командой и знал примерный график. Также у него были близкие и доверительные отношения с Биллом Бреем, который руководил охраной. За много лет между ними был достигнут высокий уровень доверия и уверенности, что мы будем в безопасности.

     Мой отец  с большим трепетоми жаром  опекал свою семью. Мы значили для него все, и он никогда бы не поместил нас в потенциально опасную ситуацию. Он придерживался позиции, что педофилов следует  не то что сажать в тюрьму, а сразу отдавать волкам на съедение (в конце концов, не забывайте, он родом с Сицилии). И если бы у него и мамы было хоть малейшее сомнение насчет невиновности Майкла, пусть самое крошечное, поверьте, ни я, ни мой брат не задержались бы там ни на минуту.

     Я хочу, чтобы мои слова были предельно точны и ясны, так  чтобы любой прочитавший эту книгу понял: любовь Майкла к детям носила абсолютно невинный характер и была в корне неверно интерпретирована. Возникало ощущение, что люди не могли или не хотели увидеть и принять все положительные качества этого невероятного человека; они без конца задавались вопросами – ну как такое возможно, что величайший певец и танцор на свете получает удовольствие, проводя целые дни с детьми? Как он мог писать и исполнять такие взрывные сексуальные, сложные песни и в то же время иметь абсолютно чистые и невинные отношения с детьми, которыми  постоянно окружал себя? Как он мог совершать столько эксцентричных поступков, которые казались ненормальными для окружающих – пластические операции, экстравагантные покупки, скрытность – и при этом не быть «ненормальным» в других, более обидных и непристойных смыслах?

     Да, в Майкле сосуществовало несколько разных личностей. Так же как я становился иным человеком, в зависимости от того был ли я дома с семьей  или путешествовал с Майклом или возвращался в школу в Нью-Джерси. Мы все  надеваем подходящие маски, сталкиваясь с разными сторонами нашей жизни. И если разница между подобными субличностями  Майкла и казалась слишком разительной, то это лишь оттого вся его жизнь была более экстремальной, чем чья-либо еще.

     Вследствие того тяжкого труда, с которым он столкнулся в детстве, и  стремления к совершенству, которым отличался его подход к музыке, Майкл страстно жаждал простоты и невинности, присущей юности – юности, которую он не смог по-настоящему прожить.  Он боготворил детство и все, что с ним связано; он дорожил им, и в особенности с помощью Неверленда  старался дать возможность другим людям прикоснуться к этому чуду. Но люди не понимали этого, и многие пришли к самому худшему из возможных заключений. Именно это непонимание и стало самой большой бедой в жизни Майкла. Он пронес его до самого своего конца. И поэтому здесь и сейчас я заявляю – я знал истинного Майкла Джексона. Я был знаком  с ним с самого детства.  И за все это время он не проявил себя никак иначе, чем просто замечательным, идеальным другом. Ни разу  он не совершил какого-либо  вызывающего подозрение действия; ни разу он не отпустил носящего сексуальный характер комментария. Мои родители были старше и мудрее, чем я и мой брат. Если уж на то пошло, у них и кругозор был шире, и видение глубже. И они доверяли Майклу безоговорочно.

     Когда отец обсуждал с Биллом Бреем возможность нашего с Эдди дальнейшего присутствия в туре, тот ответил: «Да, Майкл  сейчас очень подавлен. А эти ребята, они помогают ему двигаться дальше». Мои родители знали, что мы станем серьезным источником комфорта для Майкла. Они связались с сотрудниками нашей школы, чтобы уточнить, сможем ли мы выполнять домашние задания с репетитором. И в конце концов мой отец произнес заветные слова: «Можете остаться».

listener_95

+5

7

Глава 4.
Необыкновенный мир

Итак, я и мой брат поехали в турне с Майклом Джексоном. Родители прилетали в разные города на нашем пути, чтобы встретиться с нами, а мы все это время оставались с Майклом — путешествовали, смотрели концерты, отдыхали. Я уже знал Майкла как отца и друга. Ко времени окончания тура мне предстояло узнать его как артиста. Мне также предстояло глубоко сопереживать Майклу, будучи свидетелем битвы, в которую ему пришлось вступить в тот день, когда он был обвинен в растлении малолетнего. Эти обвинения преследовали его всю жизнь.

Прежде чем продолжится в Южной Америке, турне сделало семидневный перерыв в Швейцарии. Папа оставил нас в Гштааде, подруга Майкла Элизабет Тейлор предложила нам воспользоваться принадлежавшем ей шале. Гштаад оказался красивым городком в горах, по его улицам, среди прохожих, бродили коровы, качая большими головами и позвякивая колокольчиками.

В первый наш вечер в шале Элизабет Тейлор мы заказали куриный крем-суп из отеля «Palace», который находился на той же улице. Суп был таким вкусным, что мы стали заказывать его каждый вечер. В шале жила милая старушка, которая заботилась о нас. Она была маленького роста и немного по-стариковски болтлива, и мы забавлялись тем, что реагировали на ее доброту с преувеличенным энтузиазмом. Сжимали ее в объятиях и осыпали поцелуями до тех пор, пока она не начинала смущенно хихикать. Будь это суп или старушки — нам казалось, что впадать в крайности очень весело.

Гштаад дал нам прекрасную возможность отдохнуть от тягот турне. Городок был настолько мал и далек от остального мира, что Майкл мог, во всяком случае, поначалу, свободно прогуливаться по улицам, не прибегая к маскировке, и его никто не беспокоил. Для него это было редким удовольствием. В первый день мы все вместе бродили по городу, заглядывая в магазинчики, восхищаясь и комментируя все, что предлагал нам Гштаад. В какой-то момент мне пришло в голову коллекционировать складные ножи и зажигалки ручной работы. Полагаю, я что-то слышал о швейцарских военных ножах, но ума не приложу, почему я решил, что одного мне будет не достаточно. Как бы там ни было, как только я принял это решение, мы трое всецело посвятили себя его претворению в жизнь. К концу нашего пребывания в городе мы разыскали (а Майкл приобрел для моей коллекции) все имеющиеся в его пределах складные ножи. Что касается зажигалок, мне нравилось поджигать с их помощью клочки бумаги (я был не пироманом, нет - всего лишь мальчишкой-подростком). Позже, когда мы уезжали из Швейцарии, Билл Брэй попросил отдать ему зажигалки. Из соображений безопасности он не хотел, чтобы я брал зажигалки в самолет, поэтому он сказал, что они побудут у него. В итоге я никогда их больше не видел.

К несчастью, Билл Брэй скончался несколько лет назад. Местонахождение моих зажигалок осталось тайной, которую он унес с собой в могилу.

Я никогда не забуду, как во время нашего пребывания в Гштааде Майкл познакомил меня с новой музыкой. Мы всегда слушали музыку вместе. Всякий раз в музыкальном магазине я шел вслед за Майклом, чтобы видеть какие альбомы привлекают его внимание. Я так же видел, как он отслеживал популярные песни на радио, чтобы быть в курсе последних хитов. У него был сотрудник, единственной обязанностью которого было записывать самые популярные в разных странах мира песни недели и отсылать их Майклу.

Мы часами сидели в шале, поглощенные музыкой, а Майкл играл роль диджея, повторяя: «Вы должны послушать эту песню. А теперь послушайте вот эту группу». Мы прослушали Стиви Уандера и всех звезд студии Мотаун. Майкл заставил нас послушать песню Джеймса Брауна «Papa Don’t Take No Mess» – все четырнадцать минут. Мы слушали песню Bee Gees «How Deep Is Your Love» (я до сих пор убежден, что это величайшая песня всех времен). Потом Майкл представил нам Аарона Коупленда, которого считал величайшим композитором двадцатого века. Он познакомил меня с разнообразнейшими стилями – кантри, фолк, классикой, фанком, рок-музыкой. Благодаря ему я даже пристрастился к музыке Барбры Стрейзанд. Я влюбился в ее песню «People». Майклу нравилось засыпать под классическую музыку, особенно произведения Клода Дебюсси.

Я помню, как он включил записи группы, которая называлась «Bread» («Хлеб»). Я не обратил особого внимания на музыку – был слишком увлечен тем, что подшучивал над названием группы: «Хлеб? Что это за название? Может быть, добавить немного масла?» - и тому подобная чушь. Но как только я успокоился на минуту и прислушался, вместо того, чтобы язвить, эта группа стала одной из моих любимых. Я захотел узнать все, что только можно о группе «Bread». Да, «Хлеб» стал солью моей жизни (прошу прощения за дурацкий каламбур).

Майкл часто повторял, что музыка универсальна. Он хотел сочинять мелодии, которые сможет напевать любой человек, и пока мы с ним путешествовали, я то и дело слышал, как люди, не говорящие по-английски, поют «Man In The Mirror», «Heal The World», и в последствие, «Stranger In Moscow». Майкл всегда говорил, что слова песен пишутся сами собой. Главное – мелодия. Музыкант, Брэд Баксер, ездил с нами в турне, и когда они вместе сочиняли музыку, Майкл повторял: «Брэд, играй на фортепьяно как пятилетний ребенок. Если ты сможешь сыграть мелодию, как ребенок, она будет жить вечно».

На второй день нашего пребывания в Гштааде пошел снег, но вечером, на закате, небо очистилось. «Пойдемте загадывать желания на звездах», предложил Майкл. Мы вышли во двор и улеглись на землю, глядя в потрясающе красивое ночное небо. Майкл, с оттенком таинственности в голосе, произнес: «Поосторожнее с желаниями – они непременно сбудутся».

Вдруг поблизости раздался шум. В углу двора показался человек. В доме, кроме нас, никого не было и никого не обрадовало это внезапное вторжение. В мгновение ока Майкл вскочил на ноги и начал кричать, чтобы отпугнуть незнакомца. Он бросил в него перчатку (Имей этот парень больше смекалки, он бы сбежал, прихватив перчатку, и сохранил бы ее для внуков).

Человек поднял руки и крикнул: «Нет, нет, все в порядке!» Оказалось, это безобидный рабочий, который пришел что-то проверить в доме. Но в тот момент мы увидели, что, несмотря на любовь к детским играм и увлеченность всем, что было связано с детством, Майкл считал, что несет за нас стопроцентную ответственность. Он был нашим защитником, и в этой роли никого и ничего не боялся.

Назавтра распространились слухи, что в шале Элизабет Тейлор остановился знаменитый гость, и в городе появилось несколько фанатов. Вечером они собрались около дома и начали петь песни Майкла. Мы подошли к окну и пообщались с ними некоторое время. В этом не было ничего странного: куда бы мы ни поехали, Майкл заговаривал со своими поклонниками. Ему было интересно, откуда они приехали, чем занимаются. Он любил их и, каким бы огромным ни было число поклонников, Майкл никогда не переставал видеть и уважать личность в каждом из них. Толпы фанатов, которые обнаруживали Майкла всюду, где бы он ни был, могли бы расстроить всякого, кто ценил уединение так, как Майкл, но он всегда находил способ проявить уважение, уделяя поклонникам еще больше внимания. Он был открыт людям так же, как и новому опыту, и это был еще один урок, который преподал мне Майкл.

Телохранитель из команды Билла Брэя, Уэйн Нэйджин, приезжал в город – следующий пункт турне - за день до того, как туда прибывали мы, чтобы урегулировать вопросы с транспортом, проживанием и безопасностью. Безопасность была важна. Dangerous был масштабным туром Майкла. Фанаты заранее узнавали о том, что он приезжает. Мы не могли путешествовать без сопровождения полиции. Куда бы мы ни приехали, путь от трапа личного самолета до гостиницы был забит толпами поклонников, как будто жизнь целого города остановилась, чтобы жители могли посвятить себя встрече Майкла Джексона.

В Буэнос-Айресе энергия поклонников, казалось, превзошла все пределы. Когда мы ехали из аэропорта, сотни человек бежали вслед за машиной, стучали в окна, пытались хоть на мгновение увидеть ЭмДжея, прикоснуться к нему. Прохожие на улицах махали нам всю дорогу, словно Майкл был Римским папой. Машина медленно двигалась сквозь толпу. Время от времени Майкл высовывал руку из окна и народ сходил с ума, люди кричали и даже падали в обморок от сознания того, что он был так близко.

Я поддразнивал Майкла, приговаривая: «Знаешь, эти люди падают в обморок вовсе не из-за тебя. Они теряют сознание из-за меня. Ты что, не слышишь, как они кричат: «Фрэээнк, Фрэээнк!» Майкл улыбался и подыгрывал мне со словами: «Да ладно, ты разве не знаешь, кто я?»

Майкл захотел походить по магазинам, но было очевидно, что сделать это и не попасть в гущу толпы поклонников невозможно. Он любил своих фэнов, но, разумеется, не мог общаться с ними постоянно. Ирония судьбы заключалась в том, что его любовь, желание общаться только усугубляли изоляцию. Майкл жил в этих условиях так долго, что они, казалось, никогда его не беспокоили, и я следовал его примеру. Мы развлекались, придумывая, как обойти ограничения. Часто для этого требовалась маскировка, но никакие солнцезащитные очки не могли помочь Майклу скрыть свое лицо. Тогда, в Буэнос-Айресе, мы с братом оделись как два чудака, нацепив забавные шляпы, очки и рюкзаки. Майкл, как всегда, непревзойденный, нарядился прикованным к инвалидной коляске священником.

Во время нашего похода по магазинам Майкл воспылал необъяснимой любовью к конной статуе Наполеона и начал с жаром торговаться с арт-дилером, стараясь выбить самую выгодную цену. Каким бы экстравагантным транжирой ни был Майкл, он получал истинное наслаждение, когда удавалось заключить выгодную сделку. Видеть, как он играет священника, покупая внушительного размера статую за шестизначную сумму… словом, я обожал эти безумные выходки.

Вернувшись в отель, мы с Эдди должны были делать задания, которые нам присылали из школы. Мы должны были выполнить их и отослать обратно. Учителя считали, что нам наняли репетитора и такой репетитор у нас, действительно, был… вот только мы не раскрывали его настоящее имя. Мы практически не сомневались в том, что в школе не поверят, что нашим учителем во время путешествия был Майкл Джексон. Однако, на самом деле, он отдавал этой работе всего себя. Конечно, мы не придерживались школьного расписания – иногда уроки начинались в полночь – но именно Майкл всегда садился и выполнял задания вместе с нами. Когда нам нужно было читать книги, Майкл читал нам вслух, а затем просил пересказать услышанное, спрашивая: «Итак, как зовут главных героев? Чего они хотят? Что это значит?» Так же, как заставлял нас думать над фильмами, которые мы смотрели, Майкл способствовал тому, чтобы мы иначе, чем привыкли, начали воспринимать домашние задания и относились к ним серьезно.

Майкл настаивал на том, чтобы помимо выполнения заданий, которые присылали из школы, мы вели дневник нашего путешествия.

«Документируйте это путешествие, - повторял он. – Однажды вы с удовольствием будете вспоминать о нем». В каждой стране он заставлял нас снимать то, что мы видели, узнавать о традициях той или иной страны и записывать увиденное и пережитое. Мы знакомились с разными культурами. Посещали детские дома и больницы. Мы с Эдди начали понимать, что живем в большом, многообразном мире. Только какое-то время спустя я поумнел настолько, чтобы почувствовать благодарность родителям за то, что они позволили нам приобрести этот опыт. Они понимали, что образование это не только чтение, арифметика и письменные упражнения. Они понимали, что нашим учителем будет сама жизнь.

Майкл мог быть нашим наставником, отцом и другом, но на сцене он превращался в другого человека. Мы ходили на все концерты во всех без исключения городах. Иногда я смотрел концерт в пижаме – это было в период, когда я полюбил всюду ходить в пижаме. Пока Майкл распевался, что занимало иногда часа два, мы с Эдди играли, смотрели мультфильмы, ели конфеты в фойе, которое было от пола до потолка забито сладостями. Когда наступало время Майклу выходить на сцену, мы обычно наблюдали происходящее сидя на стульях, которые стояли за кулисами. Иногда мы покидали свои места, чтобы посмотреть шоу на мониторе или поболтать с гримершей, Карен, и костюмером, Майклом Бушем. Но, как правило, каждый вечер я смотрел концерт очень внимательно.

Шоу никогда не надоедало. Я внимательно наблюдал за тем за тем, что делает Майкл, следил за танцорами, которые его боготворили, я видел реакцию публики, что всегда завораживало меня. В каждом городе концерт Майкла вызывал необыкновенный восторг. Для простого парнишки из Нью Джерси видеть такой выброс энергии было в новинку. Я осознал, что люди могут объединяться, разделяя общие мысли и эмоции, не говоря друг другу ни слова. Майкл и его музыка обладали особой силой, которая меняла людей и соединяла незнакомцев. Концерты Майкла вызывали у меня ощущение, что мир стал меньше, теплее и гармоничнее.

Мне очень нравилось наблюдать за фэнами из-за кулис: множество людей кричали, плакали, падали в обморок, жадно ловили каждое движение своего идола. Я сидел там и думал: это богоподобное существо, которому они поклоняются – тот же парень, который помогает мне делать уроки. Нередко я задавался вопросом, как получается, что в первом ряду на каждом концерте, в каждом городе стоят одни и те же люди. Откуда у них средства на то, чтобы бросить работу и повседневные заботы и следовать за артистом из одного города в другой? Те из нас, кто был частью турне, летали из страны в страну на шикарных частных самолетах, но как этим фэнам удавалось добраться до города и успеть на концерт? Среди них был один поклонник по имени Джастин, которого мы называли Вальдо, в честь персонажа детской книги «Где же Вальдо?», потому что, если приглядеться, его можно было найти в любой толпе.

Последней песней шоу была «Heal The World», и всякий раз, когда Майкл исполнял ее, к нему на сцену выходили дети, одетые в национальные костюмы разных стран мира. Мы с братом откапывали костюмы разных народов, натягивали их прямо поверх одежды и выходили на сцену вместе с остальными детьми. Мы придумали дурацкий танец, который назвали «Хаус», потому что на этот танец нас вдохновил Скотт Шаффер, слуга Майкла, которого прозвали «Хаусом». Нам нравилось подшучивать над Хаусом. Мы стучали в дверь его гостиничного номера со словами: «Хаус, у нас к тебе дело». Он открывал дверь, и мы бомбили его подушками. Поверьте, это очень смешно, когда вам тринадцать.

Увидев как Хаус танцует, мы создали совершенно уникальный танец, на который нас вдохновила его техника. Перед началом концерта мы обычно говорили: «Хаус, сегодня вечером мы исполним для тебя танец твоего имени». И вот, недолгое время спустя, Майкл, Эдди и я исполняем этот танец на сцене – он заключался, главным образом, в том, чтобы переминаться с ноги на ногу в абсолютно идиотской манере. Одно дело – видеть, как на сцене странно танцуют два подростка, но что мне по-настоящему нравилось – это то, что Майкл, величайший в мире танцор, забывал на время о многочасовых репетициях, чтобы исполнить такой глупый танец на виду у десятков тысяч людей. И все ради того, чтобы рассмешить одного парня.

Как бы ни были смешны эти шутки для своих, ни один фрагмент шоу не мог сравниться с тем моментом, когда Майкл исполнял «Billie Jean». Майкл был моим другом. Он помогал мне делать уроки. Мы дрались подушками. Но когда он пел «Billie Jean», превращение вызывало трепет. Едва услышав звук ударных, я практически впадал в транс, пожирая глазами каждое движение Майкла.

Блистательным исполнение Майклом этой песни было отчасти потому, что оно казалось простым, не требующим особых усилий. Но я видел, что за этой простотой скрывается глубокое понимание Майклом того, что такое композиция и как надо рассказывать истории. Исполняя любую из своих песен, Майкл четко понимал, что именно он хочет показать, довести до зрителей, что намеревается дать им. Во время выступления это стремление пропитывало каждую частичку его существа; он сам становился песней. Лучше всего это видно на примере «Billie Jean», но это есть и в «Thriller». Помимо музыки, танца, вокала, публики на стадионе, присутствовало ощущение энергии и волшебства, оно пронизывало отдельные элементы представления. Результат превосходил каждое из слагаемых, он был масштабнее и уникальнее, чем все, что кто-либо, включая меня, мог себе представить. Публика чувствовала, насколько великолепным было представление Майкла. Каждый момент исполнения «Billie Jean» вел к этому единственному мгновению, словно все предыдущие исполнения Майклом этой песни были лишь подготовкой к тому, чтобы явить ее публике именно в этот вечер. Майкл и его искусство были единым целым.

Это превращение было искусством, в котором Майкл практиковался и которым овладел в совершенстве. Он говорил мне: «Если ты хочешь что-то сделать, сказать или показать миру — вообрази это и оно обязательно станет реальностью». Майкл проповедовал о том, что нужно использовать энергию вселенной задолго до того, как были опубликованы книги вроде «Секрета». Он говорил, что я могу достичь чего угодно, если верю в это. Я стараюсь применять эту философию ко всем аспектам своей жизни. Зная, чего хочу, я полностью представляю себе конечный результат. Таким образом, вся энергия, которую я прикладываю, двигаясь к цели, помогает мне сфокусироваться и смотреть в правильном направлении: на конечный результат.

“Billie Jean” первоначально носила название “Not My Lover”. Куинси Джонс, сопродюсер Майкла, который работал с ним над альбомом “Thriller”, не хотел включать песню в альбом, но Майкл настоял и оказался прав. Все, что делал Майкл, было потрясающе, но если бы мне пришлось выбрать одно выступление, как квинтэссенцию и кульминацию его творчества, это была бы “Billie Jean”. Каждый раз, когда я смотрел, как он исполняет ее, это было безупречно, я был очарован. По спине всегда бежали мурашки.

В ходе продвижения турне от страны к стране я познакомился с некоторыми из старых друзей и помощников Майкла. В Сантьяго Майкла навестил его дерматолог. Майкл страдал заболеванием кожи, которое называется витилиго. Он рассказал мне о нем ранее, в Неверленде, и объяснил, что из-за этой болезни кожа теряет пигментацию и на ней появляются пятна. Он показал мне фотографии людей, у которых болезнь прогрессировала: у людей с темной кожей по всему телу были ужасные, уродующие их белые пятна. Майкл сказал мне, как он ненавидит свою болезнь и как ему повезло, что он может позволить себе лечение, которое заключалось в осветлении оставшихся темных участков кожи, чтобы выровнять ее цвет. Майкл сказал, что его дерматолог, доктор Арнольд Кляйн, был лучшим специалистом в этой сфере. К нему обращались все, даже Элизабет Тейлор.

Женщина по имени Дебби Роу, которая работала у доктора Кляйна, прилетела вместе с ним в Сантьяго, чтобы лечить кожное заболевание Майкла и посмотреть пару концертов.

Они оба сразу мне понравились. Кляйн был эдаким медведем, очень обаятельным парнем. Дебби, напротив, была резкой и резала правду-матку. Она всегда говорила то, что думает.

Во время турне я наблюдал, как Майкл работает над песней “Stranger In Moscow” с музыкантом Брэдом Баксером. Турне останавливалось в Москве до того, как приехали мы с Эдди. Во время своего пребывания в этом городе Майклу было очень грустно и одиноко из-за обвинений, которые были ему предъявлены. Он сидел на полу в номере отеля и плакал, когда к нему пришла эта песня.

Брэд был в то время музыкальным директором и персональным музыкальным продюсером Майкла, их объединяло уникальное, тесное сотрудничество. Майкл поделился с Брэдом идеей песни, напев ему мелодию. Брэд, который установил звукозаписывающую студию с своем номере, написал песню на основе этой мелодии. Они все время работали над песней: Майкл напевал ее фрагменты и ритм Брэду, а Брэд переводил их в музыку. Наблюдая за их совместной работой, я узнал, как песня начинается с идеи, с простых аккордов, и как она постепенно развивается. Майкл говорил, что любит, чтобы песня развивалась сама собой. Мелодия сама говорила ему, что еще нужно. Он спонтанно начинал петь и танцевать в номере, пока песня формировалась у него в голове и в сердце.

“Stranger In Moscow” позднее была опубликована на альбоме “History”. Она навсегда останется одной из моих любимых, потому что я наблюдал, от начала и до конца, за тем, как Майкл пишет и продюсирует ее. Я даже присутствовал на съемках видео к песне тремя годами позже. Это была песня, с которой началась моя любовь к искусству написания музыки.

Майкл знакомил меня с экстраординарным миром. Помимо концертов и музыки, я путешествовал, видел новые места, встречался с фанатами и высокопоставленными людьми. Мир, в котором я жил, неожиданно и навсегда расширил свои границы. Я увидел, что мир был гораздо больше средней школы. Я научился с уважением относиться к другим культурам. Но самым большим открытием для меня стало то, как это захватывающе - создавать значительные произведения искусства и видеть, как люди отзываются на них. Майкл, будучи моим учителем, уловил этот импульс и развил его.

Что касается Эдди, Майкл разглядел его интересы и способности и повел его в этом направлении. Эдди всегда был фантастическим музыкантом. С возрастом он углубил свои знания, изучая технические аспекты звукозаписи. Майкл часто повторял Эдди: «Будь профессионалом. Твое время придет. Наберись терпения. Пиши музыку. Твердо иди к цели». Я смутно догадывался, что под руководством Майкла мы с Эдди идем параллельными путями. Будучи близки, мы, тем не менее, почти не говорили о том, что происходило во время турне с Майклом и нами самими. Мы были слишком захвачены проживанием этих моментов.

Но для нас было практически невозможно понять, что давая нам уроки, которые изменят нашу жизнь, Майкл в то же время переживает один из тяжелейших моментов своей собственной жизни.

june9

+1

8

И еще попался пост, касаемо книги Кассио, ну и нашего восприятия в целом. Много хороших мыслей. Я закину сюда, просто почитать... Это из Мира мэйл-ру, из сооба, посвященного Майклу. http://my.mail.ru/community/michael_jacson/

Книги бывают разные...
Я сразу хочу попросить прощение у Нины Молокановой, я не хочу никого обидеть, и эти мои мысли обращены не к ней. Я хочу поделиться своими мыслями по поводу статьи "НЕДОВЕРИЕ РАСТЕТ".

Так много сейчас разговоров по поводу книги Касио. Я не собираюсь быть адвокатом или судьёй Фрэнка. В таких случаях я всегда вспоминаю слова Майкла (он мой учитель) не судить человека, если лично не знаком с ним.

У меня возникают некоторые вопросы к Касио, но это не дает мне повода не уважать этого человека. А тем более оскорблять его. Просто было приведено не все мнение авторов по поводу этой главы.

(И не только по поводу Касио. Так, в другом обсуждение эти люди назвали нас - фанатским базаром, к которому они себя не относят . Я так поняла, по одной причине - большинство имеет другое мнение, отличное от них, а значит, уже неправильное . То есть, имеет свою голову).

Книги бываю разные. И у них, на мой взгляд, разные цели. У книги Гранта своя задача, у Марго Джефферсон - своя, у Касио - своя, у А.Джонс, у Джермейна...

Своим эпиграфом Фрэнк, на мой взгляд, сказал всё о своей книге, о чем она. Майкл был и остается учителем, наставником, ОТЦОМ, другом и благодарит за самое величайшее приключение в своей жизни. Как я поняла, это не приключения по всему миру, Диснейлендам, а то, что Майкл был этим чудом, этим светом в жизни Фрэнка, всей его семьи (В Питере Пене тоже говорится, что жизнь – это приключение) . По тому, что я успела прочесть , Фрэнк из главы в главу как раз и рассказывает об этом - каким воспитателем Майкл был, каким другом, каким наставником в профессии, и какое чудо привносил в их жизнь Майкл. Эта книга не исторический справочник, сборник фактов. Фрэнк делится своими эмоциями, своим опытом.

Но также Фрэнк дает второе название к своей книге - ОБЫКНОВЕННАЯ дружба с НЕОБЫКНОВЕННЫМ человеком. Вот именно Майкл был необыкновенным человеком, но он был из плоти и крови. Ему не было чуждо все человеческое, слава Богу! Он не был железным.

Майкл был очень сложным человеком, а разве среди нас есть простые люди, ангелы?
Иногда он вел себя как ребенок. А разве это для кого-то открытие?! По-моему, Фрэнк открыл велосипед. А вернее мы пытаемся…

Взять тот же случай с этой несчастной вилкой.
В оригинале: "Michael...threw a fork into a painting." Он кинул любую попавшуюся вилку не в конкретную картину, а в одну из тех, что висели на стенах. На мой взгляд, это говорит о спонтанности его поступка, необдуманности. А не о злом умысле.

А разве мы всегда делаем всё обдуманно?

Я уже не говорю о том, какие времена это были для Майкла, полные боли и отчаяния. При этом ему надо было давать концерты перед тысячными стадионами, показываться на публике...А ему, скорее всего, хотелось забиться под одеяло...и принять то единственное правильное решение...принять свое решение- идти до конца несмотря на давление в своём окружении, несмотря на все эти "советы"...даже в этом Майклу нужно было противостоять.Через что пришлось пройти Майклу? Что было внутри у этого человека? Какая внутренняя работа?

Из книги Р.Тараборелли: «…На штукатурке в гостиной комнате были глубокие вмятины и трещины, словно кто-то бился головой об стены либо бил кулаками. Стены и, местами, обивка мебели были исписаны («Я люблю вас. Я люблю вас»…)…»
Может быть, это у нас с вами Майкл просил о любви – о безусловной любви…не судить его…ведь предавали самые близкие, в чье предательство он не мог даже поверить поначалу…члены семьи, его работники, люди, которых он считал своей семьей…молил о любви в самые страшные минуты в своей жизни, когда боль и отчаяние разрывали его… их невозможно было держать внутри… и эта боль вырывалась наружу…

Понять может только тот, кто прошел через такое...
А разве кто-то был на месте Майкла Джексона?
Я понимаю, многим жизнь Майкла Джексона кажется сказкой. Сплошные розы. Но у роз есть шипы…просто их не видно…

Но, если честно, пишу я это всё не из-за Касио.
Вот говоря об этом же случае в гостинице, мы видим в этом что-то ужасное, такое неправильное и постыдное, что даже готовы сжить со свету Касио, обвиняя его во лжи. И тем самым начинаем оправдывать Майкла - это настолько ужасно, Майкл не мог этого сделать!!! А что здесь ужасного??? Разве Майкл нуждается в наших оправданиях???

Сами же придумываем весь этот ужас, раздуваем его, а потом сами же пытаемся с этим бороться, доказывать, что это не так. Вот так, кто-то сказал, а может, и не сказал - наркоман, а мы все подхватили и носимся до сих пор с этим, доказывая себе сами обратное. Хотя напрямую об этом никто и не говорил. Речь шла всего лишь о ЛЕКАРСТВАХ, которые содержат наркотические составляющие. Это в своей книге очень хорошо подчеркивает всё тот же Р.Тараборелли, приводя целый список препаратов, и это очень жирно подчеркивает в своей книге Касио - "Майкл никогда не принимал РЕКРЕАЦИОННЫХ наркотиков (рекрационные наркотики - это наркотики, которые принимаются в целях развлечения, раз от раза, а не помедицинским показаниям или вследствие сформировавшейся зависимости).

Так теперь и случай с этой вилкой. Шалость невинная, а мы надуваем щеки и стыдливо закатываем глаза...Ах такого не может быть, Касио лжец...
И тем самым мы опять судим Майкла. Не Касио...

А авторам той статьи из столь популярного сообщества не мешало бы прислушаться к словам Чарли Чаплина (кстати, человека, которого Майкл очень любил и уважал): "...Когда я полюбил себя, я перестал всегда быть правым. И именно тогда я стал все меньше и меньше ошибаться. Сегодня я понял, что это "СКРОМНОСТЬ..."

Каждый человек имеет право на ошибку. Я, Вы, Майкл Джексон, Фрэнк Касио, да и эти авторы статьи. Каждый... Но вот судьи кто?

А то, что Фрэнк так подчеркивает свою значимость и значимость своей семьи в жизни Майкла так, на мой взгляд, это ещё одно доказательство, насколько яркой личностью был, есть и будет Майкл для всех. Насколько он был искренним в отношениях с людьми. И каждый человек, кто общался с ним, считал себя чуть ли не единственным другом. И это не ошибка и эгоизм этого человека, а, по-моему, уникальное качество Майкла Джексона. Все любят Майкла и каждый считает, что любит его чуточку больше чем другие, знает его лучше чем остальные...

Р.Тараборелли: "... многие пробовали собрать этот пазл – все время меняющаяся психика Майкла – часто теша себя надеждой, что они и только они понимали его лучше, чем все остальные. Но, как правило, терпели фиаско; на самом деле, правда в том, что тот единственный, кто способен был понять Майкла, и есть сам Майкл..."

В заключении я прошу всех всегда думать своей головой, не делать поспешных выводов на эмоциях. Не жить мыслями других. Мыслями людей, которые переворачивают каждое слово, подстраивая под свой жизненный опыт. Я понимаю, что они это делают не со зла. И тем не менее... Зазнайство тоже не очень-то хорошее качество. А раздача характеристик другим - так вообще неблагодарное дело.

Ведь каждое слово, КАЖДОЕ можно так перевернуть...по умыслу или нет, но картина будет искажена.

И вот опять во всей этой шумихе мы не услышим самого главного. Что-то же все таки нам хочет сказать своей книгой Касио?

Из книги Ф.Касио: «…Я не знаю точно– насколько я могу судить, это началось во время обвинений в 1993 году, но, о чём я определенно могу сказать – Майкл жил в постоянном состоянии депрессии. Если он был совсем один, он частенько забывал о еде. Подчас не спал сутками. В его комнате был всегда полумрак. Ну да, мы по-прежнему много ребячились, но в минуты уединения было видно - что-то не то.

Майкл родился с редчайшим талантом, чем и было обусловлено его тяжелое, полное стрессов, детство в шоу бизнесе. Такого рода жизнь нанесла тяжелый урон значительной части таких детей, и мир наблюдал, пытаясь строить суждения, почти с пристрастием , как один за другим эти дети рано или поздно падали. Майкл по-своему боролся с «черной полосой». Он «не отрывался» очертя голову. Он не употреблял рекреационных наркотиков. Он не разыгрывал свою боль на публике. Но это не значит, что он не страдал…»

Ко всем с уважением. Bonikid

+7

9

Глава 5.
Цена обвинений

Год 1993-й. Припомните все ужасные вещи, которые вы слышали о Майкле Джексоне в этот период. Вспомните все шутки на вечерних ток-шоу, все грязные слухи, все обвинения и все прозвища. А теперь представьте, каково быть человеком – невинным человеком, – на которого вся эта ненависть, насмешки и отрицательная энергия направлены. Вообразите, какой удар это нанесет даже по самому сильному из людей. Майкл был профессионалом. И хотя его выступления ни разу не пострадали за время этого испытания, сам он пострадал. Он говорил: «У меня толстая кожа, я сильнее их всех», – но нам с Эдди за этой бравадой видна была правда.

Обвинения, которые отец Джорди выдвинул против Майкла, стали для него источником неотступной тревоги. Иногда по вечерам он давал ей выход: «Вы, похоже, не понимаете, – и мы, определенно, не понимали, – меня весь мир считает растлителем детей! Вы не знаете, каково это, когда тебя ложно обвиняют, когда тебя называют “Wacko Jacko”. Изо дня в день я должен подниматься на эту сцену и выступать, притворяясь, будто все отлично. Я выкладываюсь полностью, я даю представление, которое все хотят увидеть, а тем временем моя личность и репутация под непрерывной атакой. Когда я схожу со сцены, люди смотрят на меня так, словно я преступник!»

Думаю, что, сами того не подозревая, мы с братом Эдди обеспечили Майклу поддержку, которая помогла ему продолжать тур так долго, как это было возможно. Особенно Эдди, тогда всего лишь одиннадцатилетний мальчик. Майкл был ответственен за нас. Он не мог рассыпаться на глазах у детей. Он должен был быть сильным – для нас – и это немного помогало ему держаться.

Когда мы прибыли в Мехико, никто, включая самого Майкла, не знал, что этот город станет последней остановкой турне. От душевного ли расстройства на почве обвинений или просто от физической изможденности после стольких концертов, но по ночам Майкл мучился сильнейшими болями. Во время каждого шоу он терял много воды и оказывался на грани обезвоживания, поэтому после нуждался в помощи доктора, а иногда и двух, чтобы восстановиться. Они приходили днем и давали ему питательные вещества и влагу внутривенно. Майкл пил «Ensure» – проитеиново-витаминную добавку, дабы восполнить недостаток веществ. Но после, по вечерам, непосредственно перед тем, как он ложился спать, всегда появлялся еще один врач и давал Майклу что-то, что он называл «лекарством». Я был ребенком. Все, что я знал, это что лекарство доктора помогало ему заснуть. Только позже я узнаю, что это был Демерол.

Впервые Майкл познакомился с рецептурными препаратами, в частности с Демеролом, еще до того, как встретил меня. В 1984 году во время съемок рекламы Pepsi у него загорелись волосы, и он получил ожоги второй и третьей степени на коже головы и теле. Ожоги были чрезвычайно болезненными, и доктора прописали болеутоляющие.

Теперь, находясь в турне и снова испытывая сильные боли, Майкл вернулся к лекарствам. Может быть, он просто следовал указаниям врачей: после шоу уровень его адреналина был так высок, что по-другому он не мог спать. Но как знать, лечение могло быть и его собственной идеей. Как бы там ни было, со временем Майкл начал полагаться на Демерол как на успокоительное после концертов и, вероятно, способ отключаться от чрезмерного стресса, давления и обязательств своей исключительной жизни.

Кто может реалистично представить себе, каково это, быть Майклом? Любящие фанаты визжали вокруг него целый день, а вечерами он выступал по несколько часов как Король Поп-музыки. После, придя домой, он должен был переключаться в реверс и пытаться отдохнуть, чтобы назавтра повторить все с начала. Как невозможно, должно быть, было привести свой организм из перевозбуждения к полному спокойствию сна. Это не естественный распорядок жизни для человека. На такое была способна только машина. Но таково было его расписание изо дня в день. А теперь ко всему этому добавьте сокрушительный вес лживых обвинений в совращении ребенка.

Тогда я не замечал, что Майкл расстроен, изможден или подавлен, но мой отец, периодически присоединявшийся к нам в турне, видел, что он находится под большим стрессом и это физически сказывается на нем. Как мне видится теперь, у Майкла, когда он чувствовал себя на пределе, было только два выхода. Первый – сказать «я больше не могу» и уйти. Но Майкл был перфекционистом. Он не хотел демонстрировать слабость. Он хотел доказать миру, что ни в чем не виновен и достаточно силен, чтобы противостоять обвинениям. Так что уход он даже не рассматривал. Единственной альтернативой было использовать все имеющиеся средства, чтобы как-то вытерпеть это. Майкл не искал кайфа. Ему нужно было двигаться по жизни, несмотря на невыносимые обстоятельства, и он делал это единственным возможным способом.

В то время «лекарство», которое Майкл принимал, чтобы засыпать, никак особенно не сказывалось на нем во время нашего общения. Доктор приходил, после чего Майкл сразу отправлялся в постель. Я понимал, что он принимает медикаменты, чтобы заснуть. Я ничего не знал о рецептурных болеутоляющих. Доктор был рядом, чтобы следить за его здоровьем. Для меня, молодого подростка, мир все еще был простым и черно-белым, и доктора в нем всегда прописывали лекарства с целью лечения пациентов. Я полагал, что мой друг в надежных руках.

Теперь, оглядываясь на ту поездку глазами взрослого, я могу разглядеть пару случаев, когда ежедневный стресс, с которым жил Майкл, и губительные последствия этого стресса проявляли себя.

Один случай произошел, когда Майкл занимался со мной и Эдди школьными заданиями. На первый взгляд, Майкл, казалось, был в порядке. Все было нормально. Потом ни с того ни с сего посреди разговора он произнес нечто очень странное:

– Мама, – сказал он, – я хочу поехать в Диснейленд увидеть Микки-Мауса.

Он напугал меня.

– Эплхэд? Ты что? – в замешательстве спросил я. От звука моего голоса Майкл сразу пришел в себя. Он, казалось, не осознавал, что только что сказал. Когда я повторил ему его фразу, он рассудил:

– Должно быть, это от лекарства. Иногда лекарство на меня так влияет.

Тогда я впервые почувствовал, что он не совсем в порядке. Я забеспокоился и позже спросил об этом врача. Тот сказал, что подобный провал – это нормальный побочный эффект лекарства, которое принимал Майкл, и что волноваться не о чем. И снова я поверил доктору. Какие причины у меня были не верить? И только недавно мне пришло в голову, что если в момент помутнения сознания Майкл раскрывал свои глубочайшие откровения, то заключались они в том, что он просто мечтал быть ребенком, которого родители везут в Диснейленд.

Другой эпизод произошел в Сантьяго в бассейне отеля. Мы с Эдди и Майклом отмокали в теплой ванне, должно быть, дурачась и проверяя, как долго можем не дышать под водой. (Почему-то купаться Майкл всегда ходил в пижамных штанах и футболке. Купальных костюмов он не носил.) Вдруг Майкл сказал: «Сейчас я задержу дыхание», – и скользнул под воду. Время шло. Нервничая, я посмотрел на Эдди. Поначалу я видел пузыри, поднимающиеся от носа Майкла. Потом пузыри кончились. Наконец, я не смог больше этого выносить – я нырнул и вытянул Майкла на поверхность.

– Эплхэд, ты в порядке? – спросил я.

Он был в сознании, но как-то немного не в себе.

– Да… Я не знаю, что произошло, – ответил он. – Я, должно быть, заснул.

Может, это прозвучит странно, но, как бы ни показалось со стороны, я почти уверен, что в тот момент он не был на лекарствах. За годы, что я знал его, я научился довольно хорошо различать, когда он был на чем-то, а когда нет, и в ретроспективе мне на самом деле кажется, что в той ситуации Майкл был трезв. Он выглядел потрясенным, как если бы сам не мог поверить в то, что случилось, и все продолжал извиняться и твердить, что не хотел нас напугать. Он знал, что мы зависели от него, и не желал показывать свою уязвимость.

Несмотря на эти инциденты, я считал, что с Майклом все в порядке, до тех пор пока однажды перед концертом в Мехико внезапно не появилась Элизабет Тейлор.

Майкл преклонялся перед некоторыми кинозвездами, и Элизабет была одной из его любимиц. Он чувствовал особенное родство с детьми-звездами – или бывшими детьми-звездами, как Элизабет, – потому что у них было во многом похожее взросление. На самом деле, первую встречу между Майклом и Элизабет Тейлор устроил мой отец. Это случилось, когда Элизабет выдавала одну из своих дочерей замуж и жила в Helmsley Palace одновременно с Майклом. Хотя в тот день Майкл собирался уезжать, он вызвал отца и попросил: «Доминик, пожалуйста, передайте эту записку Элизабет Тейлор. Я бы очень хотел с ней встретиться». С этими словами он вручил отцу записку. Отец надлежащим образом доставил послание звезде, когда та вернулась со свадьбы. Приехав в отель снова два или три месяца спустя, Майкл все спрашивал отца: «Вы отдали письмо Элизабет? Вы уверены, что она его получила?» Он не мог поверить, что она не отреагировала. Месяц спустя она, наконец, позвонила, и при следующей встрече с отцом Майкл счастливо доложил, что они с Элизабет ходили ужинать. Дальнейшая история всем известна. Элизабет была участливой женщиной и относилась к Майклу очень по-матерински. Когда их пути пересекались, они ужинали вместе и оказывали друг другу любезности: она одалживала ему свое шале в Гштаде, он предоставил Неверлэнд для церемонии бракосочетания с ее восьмым и последним мужем Ларри Фортенски.

К моменту ее визита в Мехико Майкл уже считал Элизабет доверенным другом, поэтому, когда она появилась, он поначалу был страшно доволен. Но за кулисами перед началом шоу Элизабет отвела меня и Эдди в сторонку.

– Майклу нужно будет ненадолго уехать, – сказала она нам по секрету. – Он нехорошо себя чувствует, и мы окажем ему помощь. После шоу он сядет в самолет, и мы заберем его в надежное место.

Вот и все. Майкл отправлялся в реабилитационную клинику.

Мы с Эдди провели с Майклом почти два месяца, когда нашим «приключениям Гека Финна» неожиданно пришел конец. Майкл знал, что мы присутствуем в его жизни не сами по себе. К нам прилагались еще родители, брат и сестра. Мы все стали ему семьей в самые тяжелые времена. В нас он нашел людей, которые поддерживали и любили его за его личность, что бы ни говорили о нем другие. Я часто спрашиваю себя, что такого он во мне увидел, и думаю, ответ прост: в моих глазах он чувствовал, что узнан, что в нем видят того, кем он был на самом деле. Он нравился мне за то же, за что нравился себе сам. Он был просто одним из моих лучших друзей.

В тот вечер мы с Эдди смотрели финальный концерт, уже понимая, что все изменилось. Остаток нашего турне отменялся, и от этой мысли было непередаваемо грустно. После шоу мы поехали с Майклом в аэропорт, где его ждал частный самолет. В машине мы попрощались, все втроем заливаясь слезами. Майкл взошел на борт самолета и отправился в Лондон, где должен был лечь в реабилитационную клинику. Никто кроме нас не знал, что он улетел. Когда мы вернулись к отелю, охранник с полотенцем на голове помахал поклонникам и вошел с нами в здание, притворяясь Майклом. В ту ночь мы с Эдди забрались в постель Майкла и почти всю ночь не спали, беседуя. Без него комната казалась странно пустой.

Родители были уже на пути к нам – они планировали очередной раз навестить нас в Мехико. Когда они прибыли, Билл Брей объяснил им, что планы изменились: Майкл отменил оставшуюся часть тура и лег в клинику. Мои мама с папой увидели лишь, что Майклу нехорошо и нужна передышка от непрерывных выступлений. Они не думали о том, что он лег в клинику из-за лекарственной зависимости или что они оставили детей на попечении человека в нетрезвом сознании – мысль, вселяющая ужас в любого родителя. Отношения Майкла с лекарствами, которые со временем станут гораздо более непростыми и заметными, не были в центре их внимания. Во всяком случае, они справедливо доверяли Майклу – он никогда бы не позволил чему-либо отразиться на заботе об их детях.

В последующие годы Майкл объяснит мне, что отмена турне состоялась не из-за лекарственной зависимости. Решение было принято потому, что дальше тур направлялся в Пуэрто-Рико, город на американской земле, а вернись Майкл в тот момент в США, ему грозил бы вполне реальный риск ареста по обвинениям в совращении ребенка. Чтобы избежать ареста, его команде пришлось придумать способ освободить его от окончания тура. Страховое покрытие распространялось на отмену концертов только одном случае – если Майкл отказывался давать их по состоянию здоровья. Поэтому он сказал миру, что зависим от лекарств. Это было унизительно – еще один серьезный удар по его репутации, – но у него не было иного выхода. Покидать тур при таких унизительных обстоятельствах, должно быть, было мучительно для Майкла. Что же касается меня, то в моем личном маленьком мирке необходимость идти в восьмой класс в Нью-Джерси после полетов в экзотические места и участия в концертном туре одного из известнейших артистов тоже стала грубым возвращением в реальность.

+3

10

Глава 6.
Два мира.

Мы с Эдди покинули Мексику 13 ноября 1993 года, в этот день неожиданно прервалось наше фантастическое путешествие. Возвращаться к школьным занятиям и заново привыкать к нормальной жизни мне было нелегко. До начала турне я ждал с нетерпением, когда пойду в новую школу в новом городе. Мы с мамой пошли в магазин, чтобы купить мне новую одежду и все необходимое, но мое катастрофическое опоздание к началу учебного года сделало меня центром внимания, а причину, по которой я пропустил занятия, можно было назвать шокирующей. Я стал знаменитостью среди своих приятелей-восьмиклассников еще до того, как познакомился с ними.

Майкла обвинили в растлении ребенка, и вот он я – подросток, который сопровождал его в путешествии. Со стороны, надо признаться, это действительно выглядело довольно странно. Не все знали Майкла настолько хорошо, чтобы доверять ему, как это делали мои родители. Окружной прокурор даже прислал моему отцу факс, в котором высказывал опасение, что его дети подвергаются риску, проводя время с Майклом Джексоном. Отец проигнорировал это предостережение. Наверное, нет нечего странного в том, что я и Эдди оказались под перекрестным огнем журналистов. Они разбили лагерь перед нашим домом. Одна журналистка, Дайан Даймонд, корреспондент из телепрограммы Hard Copy, позвонила в дверь и сунула микрофон моему отцу под нос. За мной шли по пятам, когда я выходил из дома. Иногда журналисты приезжали в школу, чтобы расспросить детей обо мне. Наши новые соседи, с которыми мы тогда еще не были знакомы, позже признались родителям, что репортеры предлагали их детям стодолларовые банкноты в обмен на наши снимки. Дирекция школы выпустила памятку для учеников, в которой их просили не общаться с прессой.

Из-за всей этой шумихи Майкл прислал главу своей команды телохранителей, Уэйна Нейджина, чтобы он пожил с нами и помог справляться с ситуацией до тех пор, пока она не нормализуется. Родители старались не делать из происходящего проблемы. Они относились к этому просто, повторяя мне и Эдди: «Будьте внимательны к тому, что говорите. Продолжайте жить своей жизнью».

Но моя жизнь изменилась. Когда я шел по школьному коридору, было слышно, как ученики шепчут: «Это парень, который был с Майклом Джексоном». Некоторые считали меня чудаком, странным. Другие были заинтригованы. Самая популярная девочка в школе хотела со мной встречаться. Это было круто. Я был счастлив ходить с ней на вечеринки, но понимал, что я сам ей не интересен. Я подружился с парнем, которого звали Брэд Робертс. Он понимал, что меня обсуждают, и был своего рода защитником: я знал, что он меня прикрывает. Обычно меня не напрягало некоторое внимание со стороны окружающих. Неутомимый проказник, я, например, любил тайком направлять на людей луч лазерной указки и наблюдать, как они пытаются найти источник света. Таков я был. Но в тот момент даже мне захотелось спрятаться от лучей прожекторов.

Опыт, который я получил, начав учиться той осенью, меня изменил. Я был неглуп. Я понимал, что привлекаю внимание потому, что связан с Майклом. Я стал очень осторожно выбирать друзей, подбирать слова и собеседников. Как правило, я был замкнут и держал рот на замке, помалкивая о том, что мне только что довелось пережить. Если этот опыт мог помочь мне ненадолго повысить свой статус, я не испытывал интереса. Почему-то – скорее всего, благодаря примеру родителей – я очень старался быть верным. Мне хотелось защищать Майкла, и я не знал, кому можно доверять. Я не знал, какие у людей могут быть намерения и скрытые мотивы – особенно, в свете обвинений Джорди. Нелегко было отодвинуть в сторону то, что довелось пережить рядом с Майклом, но скрытность стала обычным делом.

Именно тогда я по-настоящему научился делить свою жизнь на части. В одном отсеке находилась моя семья и общественная жизнь в школе, в другом была моя жизнь с Майклом. Большинство взрослых склонны к подобному в большей или меньшей степени: между их работой и личной жизнью существует естественная граница. Разрыв между общественным и частным, который появился в моей жизни, имел схожую природу.
Я никогда не упоминал Майкла, который был значительной частью моей жизни. Наши с ним путешествия, каникулы, телефонные звонки, веселье, тревоги, жизненные уроки – все это я держал при себе. Я стал человеком, который тщательно обдумывает каждое слово, прежде чем его произнести. Эта осторожность никогда меня не покидала.

Первое время Майкл находился в реабилитационной клинике в Лондоне. Я и члены моей семьи каждый день часами говорили с ним по телефону, передавая трубку из рук в руки, чтобы ему не было одиноко. Дошло до того, что мы провели «правительственную линию», как мы ее называли, специально для Майкла. К линии номер один был подключен домашний телефон, к линии номер два – факс, а третья предназначалась Майклу. Он жаловался на то, как с ним обращается персонал клиники, которая, по его словам, была очень похожа на психиатрическую больницу, а он прекрасно понимал, что не сошел с ума.

Однажды его терпение лопнуло, и он удрал из больницы. Кто-то из персонала выследил его и привел обратно. В конце концов, вмешался Элтон Джон, который обеспечил переезд Майкла в другую клинику – она была расположена в частном особняке за пределами Лондона и гораздо больше подходила Майклу.
Вскоре после переезда Майкл попросил нас приехать навестить его в клинике. Начинались каникулы в честь Дня благодарения, так что родители дали добро и Уэйн отвез нас с Эдди в Лондон на четыре-пять дней.

Эта клиника размещалась в уютном, комфортабельном, по-домашнему теплом загородном особняке, где даже стояли камины. Майкл был по-настоящему счастлив увидеть знакомые лица. Он провел экскурсию по дому, познакомив нас с новыми друзьями и рассказав, в чем заключаются его каждодневные обязанности – так ребенок показывает всем свою школу. Если задуматься, тогда Майкл приобрел опыт, больше, чем все, что ему пришлось испытать, напоминающий учебу в школе. У пациентов клиники было расписание на каждый день, они играли, читали, смотрели кино, мастерили поделки. Майкл гордился свои произведением: он показал нам динозавра, которого сделал из бумаги, и при этом сиял, как маленький ребенок.

Во время нашего посещения Майкл то и дело разговаривал по телефону с адвокатом Джонни Кокраном. Они обсуждали возможность урегулировать дело – заплатив семье Джорди достаточную сумму денег, с тем, чтобы они взяли назад свои обвинения. Майкл не хотел улаживать дело таким образом. Он был ни в чем не виноват и не понимал, почему должен платить людям, чтобы они перестали клеветать на него. Он хотел сражаться. Но все было непросто. Дело в том, что Майкл был денежной машиной, и никто не хотел, чтобы она перестала работать. Если бы он на два-три года отошел от дел из-за судебного процесса, то перестал бы зарабатывать миллиарды долларов, который превращали его в промышленное предприятие. Судебные издержки стоили бы значительно больше, чем внесудебное соглашение, поэтому страховая компания, которая должна была покрыть эти расходы, была нацелена на то, чтобы уладить дело.

Джонни спрашивал Майкла, действительно ли он хочет пойти в суд, готов ли он подвергнуть свою жизнь публичному обсуждению. Если заключить мировое соглашение, все закончится: Майкл сможет жить дальше и вернуться к тому, что получается у него лучше всего. В итоге, Майкл согласился уладить дело за сумму, которая, думаю, была примерно равна 30 миллионам долларов. Позднее я понял, что выбор был невелик. В конечном итоге, решение о том, бороться ли ему в суде или заключить внесудебное соглашение, приняла страховая компания.

Детали соглашения обсуждались до нашего приезда в Англию и оно было заключено во время нашего посещения. Майкл мог теперь свободно вернуться в Соединенные Штаты, и с нетерпением ждал возвращения домой. Так что, проведя в Лондоне всего пару дней, мы с Эдди присоединились к Майклу на борту частного самолета, который доставил нас в Неверленд, где мы провели остаток каникул.
Майклу было нелегко возвращаться в Неверленд с мыслью, что дом обшарила полиция в поисках доказательств против него. Разумеется, обслуга навела порядок, но личные вещи, например, книги, все еще не были возвращены, их отдавали постепенно. Майкл чувствовал, что в его личную жизнь вторглись чужие люди. Но Неверленд по-прежнему был его домом и самым безопасным местом на свете.

+1

11

Майкл изо всех сил старался не взваливать на нас груз своих проблем. Временами мне казалось, что мыслями он где-то далеко, он извинялся и уходил со словами, что ему нужно позвонить. Но он не хотел, чтобы мы с Эдди имели дело со взрослыми проблемами, поэтому большую часть времени мы находились в блаженном неведении – слово «блаженном» стоит подчеркнуть особо. Когда мы с Эдди ездили с Майклом в турне, мы придумали особенного дизайна гольф-мобили, чтобы кататься на них в Неверленде. Майкл заказал их, и машины дожидались нас. Мой личный гольф-мобиль! Это было, по сути, так же важно, как получить в подарок первый автомобиль, и означало, что в Неверленде меня всегда ждут. Маколей Калкин, которого я, благодаря Майклу, пару раз встречал в Нью Йорке, был частым гостем в Неверленде со своими братьями и сестрами. Они с Майклом дружили с тех самых пор, как Мак снялся в фильме «Один дома». У Мака уже был собственный гольф-мобиль – фиолетово-черного цвета. Мой был черно-зеленым. На черном гольф-мобиле Эдди был нарисован Питер Пэн. Машинки были оборудованы CD-проигрывателями с превосходной стереосистемой. Мы запрыгивали в гольф-мобили и носились на них повсюду. В те годы я больше, чем сейчас, любил рисковать и ездил так быстро, как только мог по крутым, узким и пыльным дорогам, которые разбегались от ранчо вверх по горным склонам, с обрывами по обеим сторонам.

Вечерам Майкл, Эдди и я, по обыкновению, устраивали постели из одеял и подушек на полу в спальне Майкла. Из-за обвинений и судебного иска невинные, детские качества Майкла в глазах публики превратились в нечто патологическое и пугающе странное, но слухи никак не повлияли на эти ночевки, никто из нас ни минуту не сомневался в том, что все должно остаться, как прежде.

Все прекрасно знали, что место перед камином занимать нельзя. Оно принадлежало мне. Мы называли эти постели на полу «клетками», и если кто-то приближался к моей, я говорил: «Эй, это моя клетка. Даже не думай украсть ее». Я включал классическую музыку и засыпал под звуки прекрасных мелодий, в уютном тепле у огня.

Однако у меня нередко были проблемы со сном, поэтому, когда дом погружался в темноту и затихал, я часто отправлялся в ванную комнату Майкла, чтобы послушать там музыку. Вероятно, это звучит странно, но в ванной стояла прекрасная, студийного уровня стереосистема, колонки фирмы Tannoy, в общем, все что нужно. Майкл установил в ванной колонки, потому что любил, чтобы музыка гремела, пока он одевается и готовится к наступающему дню, и, надо сказать, он использовал динамики на всю катушку: Майклу требовалось очень, очень много времени на то, чтобы собраться.  Майкл удивлялся тому, что я мало сплю. Он то и дело предлагал мне перенести постель в ванную. Но иногда посреди ночи он прокрадывался ко мне в ванную и мы слушали музыку вместе.

Майкл хранил в ванной много записей своей музыки: демо-записи, которые он планировал записать, или песни, над которыми он работал и которые еще нужно было закончить. И вот, чаще всего по ночам я слушал именно эти записи – музыку, которую Майкл так и не выпустил или над которой все еще работал. Иногда я сидел в этой комнате часами, снова и снова слушая некоторые из песен. Это было похоже на живой концерт, который играли специально для меня.

Больше всего мне нравилась неизданная песня под названием Saturday Woman. Она рассказывала о девушке, которая ищет внимания и ходит на вечеринки вместо того, чтобы уделить время отношениям с конкретным человеком. Первый куплет начинался с таких слов: «I don’t want to say that I don’t love you. I don’t want to say that I disagree…»  – далее Майкл бормотал строчки себе под нос, так как еще не был в них уверен. В припеве пелось: «She’s a Saturday woman. I don’t want to live my life all alone. She’s a Saturday woman». Мне нравилась вещь Turning Me Off –  песня в быстром темпе, которая не вошла в альбом Dangerous; песня Chicago 1945, в которой говорилось о пропавшей девушке; милая песенка Michael McKellar; и песня, которая, в итоге, вышла на альбоме Blood On The Dancefloor и называлась Superfly Sister. Я слушал ее снова и снова на протяжении нескольких лет, прежде чем она вышла в свет.

Работая над песней под названием Monkey Business, Майкл обрызгал своего шимпанзе Бабблз из водяного пистолета и записал на пленку его ответный крик; вы можете услышать его в начале песни. Эта песня вышла только в специальном приложении к альбому Dangerous. Еще одна любимая мною песня называлась Scared Of The Moon. В последствии она была опубликована на альбоме Michael Jackson: The Ultimate Collection. Майкл сказал мне, что написал эту песню после ужина с Брук Шилдс, во время которого она рассказала Майклу об одной из сводных сестер, которая боялась луны. «Представляешь? Она боялась луны», - говорил Майкл.

Некоторые песни, которые я слушал, были настолько сырыми, что представляли собой лишь аккорды с намеками на мелодию, но, по моему мнению, даже такие сырые и бесформенные они могли бы стать хитами.

Я знал неизданные песни так хорошо, что начал наигрывать их на фортепьяно. Майкл то и дело подшучивал надо мной: «Смотри-ка, ты воруешь у меня песни. Запрещаю тебе их слушать». Он говорил это шутя – да и моя игра была настолько плохой, что ее качество было способно скрыть от слушателя ценность этих песен – но тем самым Майкл ясно давал мне понять, что не хочет, чтобы я играл эти песни для кого-то, кроме своих близких. Его неотступно преследовал страх, что кто-то может украсть его идеи. Это был, как тогда казалось, безобидный вид паранойи, которая имела причиной собственнический инстинкт автора по отношению к своим идеям. Но однажды нам предстояло своими глазами увидеть, как паранойя распространяется далеко за пределы творчества, чтобы стать доминирующей особенностью его личности.

Как-то я сидел за фортепьяно в отеле «Беверли Хиллз» в Юниверсал Студиоз, что-то наигрывал, и  мне пришло в голову несколько аккордов. Я играл их некоторое время и вдруг понял, что Майкл использует те же аккорды в песне The Way You Love Me. Я сказал ему, в шутку, конечно: «Где же моя часть гонорара?»  Но Майкл воспринял мои слова всерьез и начал настаивать, что его аккорды были не похожи на мои. Майкл и я все время спорили о том, кто у кого ворует.

Слушать музыку в ванной было одним из моих любимых занятий в Неверленде. Я проводил там почти каждую ночь. Я включал, в основном, мягкую музыку: и до сих пор я слушаю музыку, которой присущи грусть и тоска. Но сидя в одиночестве в той ванной,  с потрясающими динамиками фирмы Tannoy и неизданными песнями Майкла, я был счастлив.

Скажу снова: я надеюсь, что подростковые развлечения, которые мы с Эдди предлагали Майклу, помогли ему пережить стрессовые времена. Я был его компанией и поддерживал его в хорошем настроении. Тем не менее, сверкающий фасад иногда давал трещину, в такие моменты взгляд Майкла темнел, и нам казалось, что он улетел мыслями куда-то очень далеко. Я понимаю, что в решении урегулировать конфликт с Чэндлерами вне суда была доля здравого смысла, но должен заметить, что, каким бы прекрасным адвокатом ни был Джонни Кокран, ему не следовало заключать внесудебное соглашение. После этого Майкл изменился навсегда. Мысль, что он не стал бороться за правду, легла на него тяжким грузом. Он был величайшей в мире звездой. Не проясненная до конца ситуация с обвинениями бросала на него тень подозрений. Обвинения повредили репутации Майкла. Они стали угрозой его наследию. И ранили его сердце. С тех пор люди перестали понимать, каким словам о Майкле Джексоне следует верить. Более того, эти обвинения ставили под сомнение любовь Майкла к детям – чувство, которое было главным для его существа. И этот факт ранил сильнее, чем вакханалия прессы, которую всколыхнули обвинения.

Во время турне Dangerous Майкл непременно посещал детские дома и больницы. В каждом городе мы привозили детям игрушки, и было ясно, что Майкл хотел бы усыновить всех этих детишек. Он не выносил, когда страдают дети. Иногда во время этих посещений Майкл не выдерживал и начинал плакать, потому что не мог смотреть, как ребенок мучается от боли. Чистота детства глубоко трогала и вдохновляла его, он всегда говорил, что из всех существ на земле дети ближе всего к Богу.

Майкл стал другим человеком после того, как чистота и искренность его любви к детям была поставлена под вопрос. Это неизбежно привело к тому, что его взаимоотношения с детьми изменились навсегда. Безвозвратно ушли в прошлое дни, когда Майкл свободно и беззаботно играл с детьми. Кроме того, он понял, что стал мишенью для тех людей, которые искали способ использовать его эксцентричность в жестоких и корыстных целях. Не считая членов семьи, он перестал проводить время с детьми так, как делал это прежде. Не стоило рисковать.

Более того, если подвести итог переменам, которые я увидел, стоит сказать, что Майкл потерял веру. Не только веру в себя – способность открыто и без задней мысли делать то, что хочется, вне зависимости от того, насколько странным или незрелым выглядит такое поведение – но так же веру в других. Он утратил веру в исконную честность человеческих существ. Прежде он видел в людях только хорошее, теперь его тревожило то, какими были истинные намерения окружающих его людей. Он подвергал сомнению мотивы их поступков. Думал, что все вокруг ищут способ использовать его, манипулировать им. Признаки паранойи, которая проявлялась в страхе, что кто-то украдет его творческие идеи, начали проявляться и в других областях его жизни. Порой, при встрече с кем-то, чьи намерения были искренни и чисты, он выискивал причины сомневаться в этом человеке. Он мысленно разрабатывал сценарии, которые не имели ничего общего с действительностью, стараясь таким образом гарантировать, что никто больше не застанет его врасплох.

Паранойя Майкла, однако, не распространялась на членов моей семьи. Мы с Эдди были невинными детьми, а вера в честность моих родителей никогда его не покидала. Что касается родной семьи Майкла, близкие всегда поддерживали его, за исключением сестры Ла Тойи. Она опубликовала заявление, в котором утверждалось, что обвинения могут быть правдой. Позже Ла Тойя сказала, что сделала это под давлением мужа, который жестоко с ней обращался. Со временем Майкл ее простил, но не очень-то хотел после случившегося поддерживать с ней отношения. У Майкла почти не было тесного контакта с другими членами семьи, но они поддерживали его публично, а Майкл всегда говорил, что любит своих близких и что они на его стороне. Как мне кажется, они могли бы сделать больше, чтобы поддержать его, но Майкл, как и многих других людей, держал их на расстоянии. Он никогда не объяснял, почему не включает членов своей семьи в узкий круг близких ему людей, но на протяжении долгого времени я видел, как он делает все возможное, чтобы защититься от реальных и вымышленных врагов...

Чего я никак не мог вообразить, так это то, что однажды он внесет в этот список и мое имя.

Мы с Эдди вернулись в школу, но вскоре снова оказались в Неверленде. Рождество 1993 года было первым, которое моя семья провела с Майклом.

Майкл был воспитан свидетелем Иеговы. Это означает, что пока он рос, в его семье никогда не отмечали дней рождения и праздников. Прежде он уже встречал Рождество  - по крайней мере, однажды, с Элизабет Тейлор – но тогда он был приглашен в другую семью, а не отмечал праздник вместе со своей. Устроить традиционное празднование Рождества в кругу большой семьи было одной из его фантазий.

И вот вся наша семья полетела в Неверленд, который быстро превращался в мой дом вдали от дома. Особняк был красиво украшен снаружи белыми рождественскими огнями, на дверях висели праздничные венки, перила лестниц были увиты гирляндами. На голове статуи дворецкого в холле красовался колпак Санты. Большая красивая елка возвышалась в гостиной.

В Рождественский сочельник в доме появилась женщина, одетая Матушкой Гусыней. Мы все, даже мои родители, сидели у камина, пили чай, ели печенье, а Матушка Гусыня рассказывала нам детские стишки и пела. Я знаю: Матушка Гусыня – не совсем традиционный рождественский персонаж, но она прекрасно соответствовала духу Неверленда.

На следующее утро было Рождество. Как всегда, все помчались открывать подарки. Майкл командовал парадом как настоящий профессионал, вытаскивая подарки из-под елки и раздавая их. Майкл разделял со мной нестандартное чувство юмора: как я уже сказал, мы любили подшучивать друг над другом. Итак, в то Рождество он подарил мне десять подарков. Десять! Что бы это могло быть? Я открыл первый подарок. Это был… карманный нож. Ну что ж, неплохая шутка, учитывая, что именно в его компании я уже скупил все карманные ножи в Гштааде. Мы все от души посмеялись над этой шуткой, а потом Майкл, которому с трудом удавалось скрыть озорную улыбку, велел мне продолжать. Я открыл второй подарок: еще один складной нож. И еще. Когда я открыл все подарки, у меня было десять совершенно одинаковых складных ножей. Мы смеялись, не переставая, от начала до конца.

Но и я, чтобы не оказаться в проигрыше, приготовил Майклу особенный подарок. Что можно подарить парню, который может купить весь мир? Я собрал ворох всякого хлама – рулоны туалетной бумаги, пластиковые пакеты, фантики от конфет – бережно упаковал каждый предмет и положил в коробку. Ага, я подарил Майклу на Рождество коробку мусора. Открыв подарок, Майкл с идеально сыгранной искренностью произнес: «О, спасибо большое! Не стоило. Право, не стоило».

С тех пор Майкл всегда проводил Рождество с моей семьей, в Неверленде или Нью Джерси. Он всегда появлялся в Нью Джерси с огромной упаковкой жевательной резинки «Bazooka». Майкл постоянно жевал огромные куски этой жвачки и надувал гигантские пузыри. Он не видел ничего зазорного в том, чтобы хлопать пузырями из жвачки, но когда жевал я, он все время повторял: «Закрой, пожалуйста, рот. Ты чавкаешь, как корова».

Bazooka была его любимой жевательной резинкой. Он всегда говорил: «Это лучшая жвачка в мире, но нужно пробовать и лопать новые».

В Рождественский сочельник устраивался большой праздничный ужин с индейкой. В Неверленде мы могли ожидать появления старой доброй Матушки Гусыни, иногда фокусника, а также самых дурацких шуточных подарков, какие только можно себе представить: годовой запас тампонов, тошнотворную кучу объедков с рождественского стола, коллекцию зубной пасты и ополаскивателей для рта (как напоминание о нашей многолетней привычке подшучивать друг над другом из-за якобы плохого запаха изо рта).

Это было безумие. Это было странно. Это было традицией. Одним словом, это был Майкл.

june9

+6

12

Глава 7.
Создавая «HIStory»

Обвинения, выдвинутые семьей Чендлер,  сделали 1993 год тяжелейшим в жизни Майкла.  Но когда, наконец,  дело было улажено, он сосредоточил все свое внимание на создании нового альбома «HIStory». Работа проходила в Нью-Йорке  на звукозаписывающей студии «Hit Factory», а поселился Майкл в деловом и торговом районе Манхетена на 5-й авеню  в известном  58-этажном небоскребе «Башня Дональда Трампа».

Я, само собой,  по-прежнему был в восьмом классе – весьма посредственный ученик, зато подающий надежды футболист. Обзавелся несколькими товарищами и влился в размеренную тихую провинциальную жизнь.

Но когда приезжал Майкл, моя жизнь полностью менялась. После школьных  занятий  мы с Эдди и иногда с нашим младшим братом Домиником обычно отправлялись в город, проводили вечер с Майклом, а рано утром нас отвозили на его машине обратно в Джерси. В выходные  либо мы навещали его, либо он приезжал к нам, чтобы повидать всю  семью. Мы проводили с ним столько времени, сколько было возможно. Понимаю, со стороны вряд ли можно счесть нормальным, когда ребенок бросает все и мчится к другу, который является мировой знаменитостью, чтобы просто побыть с ним, но, знаете, для меня это было абсолютно естественно и, кроме того, весело.

Апартаменты Майкла в «Башне Трампа» располагались на самом верху, откуда открывался шикарный вид на город. Второй этаж был отведен под  спальни – их было три, - а в ванных комнатах красовались декоративные детали, выполненные из чистого золота. Одну из спален Майкл трансформировал  в танцевальную мини-студию: всю мебель из комнаты вынесли и настелили специальное покрытие для пола. Он делал аналогичные комнаты для своих репетиций везде, где  бывал. В той студии в «Башне Трампа» стояли самые гигантские стерео-колонки, какие я только  видел за всю свою жизнь: в высоту они были не меньше полутора метров. Также у Майкла в распоряжении  была видеокамера, которую он использовал во время работы над хореографией для видеоклипов и сценических выступлений. Когда он танцевал,  полностью отдавался музыке и позволял ей вести себя. Как результат – ему часто не удавалось  вспомнить, какие именно движения и па рождались во время подобных  экспромтов. Тогда он просматривал видеозапись, чтобы отобрать понравившиеся моменты и вставить их в будущую программу.

В выходные в большом городе мы часто ходили в кинотеатры или  магазины, где продавались комиксы, но вот что я вспоминаю с особым трепетом,  так это то как Майкл познакомил меня с миром книг и открыл для меня радость  чтения. Я страдал дислексией (частичное специфическое нарушение процесса чтения, обусловленное несформированностью/нарушением высших психических функций и проявляющееся в повторяющихся ошибках стойкого характера – прим. пер.), и чтение вызывало у меня большие затруднения. Но когда однажды я посетовал, что не люблю читать, он просто сказал: «Ну что ж, тогда ты на всю жизнь останешься тупицей и невежей. Фрэнк, ты можешь заниматься любым делом в этом мире, но если не обладаешь знаниями, ты – ничто.  Послушай, предположим, я прямо сейчас дам тебе миллион долларов, ты возьмешь его? Или, быть может, предпочтешь получить знания, которые позволят тебе самому заработать этот  миллион?»

Конечно, я знал правильный ответ на его вопрос.

- Я выберу знания.

- Все правильно. Потому что благодаря знаниям ты сможешь один миллион превратить в два.

Первая книга, которую Майкл сподвиг меня прочесть, носила название «Сила позитивного мышления». И я увидел, каким образом идеи, описанные в этой книге, связаны с некоторыми вещами, о которых толковал мне Майкл. Я был заинтригован, и барьер между мной и чтением был сломлен. И вот, следуя  подсказкам Майкла в книжных магазинах, полный любопытства, что же ему интересно, я начал читать книги, которые он советовал, и заглядывал во все, что читал он сам.

В тот период времени я впервые встретился  с племянниками Майкла, сыновьями Тито, Таджем, Ти-Джеем и Тэриллом. Музыкальная группа под названием «3Т», в которой они пели, стояла на пороге выпуска своего дебютного альбома. Я уже слышал многие песни и был их большим поклонником. С самого первого дня знакомства я полюбил Таджа, Ти-Джея и Терилла, которые были лишь несколькими годами старше меня. Мы часто шутили, что я стану четвертым участником «3Т»,  а группа изменит название на «3ТF». Племянники Майкла также  были увлечены чтением и стали  еще одним вдохновением для моего углубления в литературу. В книжном магазине Майкл всегда говорил: «Бери любые книги, какие хочешь. Рассматривай это как капиталовложение».

И мы накупали целые кипы  и отправлялись обратно в «Башню Трампа». Там каждый выбирал себе уютное местечко, где можно было развалиться с книжками, карандашами и блокнотами. Такое времяпрепровождение мы называли нашими «занятиями».  Обычно мы говорили друг дружке: «Пора позаниматься», находили удобное место и часами сидели над книгами.

Майкл учил нас заботливо относиться к нашим книгам. Он воспитал в нас привычку целовать каждый уголок новенькой обложки, и сам поступал так же. Когда ему попадалось что-то невероятное, он хлопал в ладоши, смеялся и целовал страницы.

- Что там написано? – наперебой начинали спрашивать все мы. – Что ты вычитал?

- Расслабьтесь, ребята, - отвечал он. – Уже всё. Вы лучше смотрите в оба.  Я собираюсь завладеть  этим миром.

И мы бросались на него, пытаясь выхватить книгу из его рук, но он поднимал ее так высоко, что нам было никак не достать, и поддразнивал: «Нет-нет-нет. Не стоит вам пока этого читать».

Я уверен, если бы вы задали вопрос обычному американцу, на что может быть похож вечер, проведенный в гостиничном номере  с Майклом Джексоном, тремя его племянниками и несколькими друзьями, подобная картина стала бы последним, что он смог  вообразить.

Насколько знала моя семья, в тот период жизни все время Майкла было поделено  между работой над новым альбомом и общением с нами, детьми. Мы находились подле него постоянно. И никто из нас не имел ни малейшего понятия, что он вдруг  влюбился.  На худой конец, то можно было назвать его версией  влюбленности.

И однажды весенней ночью 1994 года, когда из ребят только Эдди и я были у Майкла,  в 4 часа утра нас разбудил телефонный звонок. На другом конце провода был Уэйн Нэйджин. Когда Майкл  повесил трубку, он сказал нам, что завтра всему миру сообщат новость – он женился на Лизе Марии Пресли.

Это было уму непостижимо.  «Что? Ты женился? – воскликнул я. – Мы даже не знали, что ты с кем-то встречаешься!»

Я уже слышал имя Лизы, Майкл упоминал ее, рассказывая, что во времена  группы «Jackson 5» Элвис иногда приходил на их концерты и брал свою маленькую дочку с собой. Создавалось впечатление, что хотя  они и были только детьми, их отношения уже тогда  носили кокетливый характер. Лиза всегда занимала особое место в сердце Майкла.   Но сейчас каким-то образом я  проморгал, как все произошло.  Думаю, никто из нас ничего не  заметил.

Но это было сущей правдой. Перед тем как Майкл в этот раз  приехал в Нью-Йорк, он женился на Лизе Марии. Даже мои родители  не были в курсе. Я подозреваю, Майкл не сказал им, потому что они неминуемо задали бы вопрос – почему? – на который он не смог бы ответить. Он просто не знал - как. Таким уж был Майкл. Он держал разные стороны своей жизни на большом удалении друг от друга, и у него на то были какие-то свои причины.

Но теперь, когда обо всем стало известно, мы с радостью приняли новость о женитьбе Майкла. Он не пускался ни в какие объяснения, однако поделился, что принял это решение по деловым причинам. В то время он вел дела с принцем Аль Валиид бин Талалом, который был известен как «арабский Уоррен Баффет».  Они являлись бизнес-партнерами  в только что созданной компании Kingdom Entertainment. В соответствии со словами Майкла, принц и его коллеги предпочитали  вести дела с семейным человеком, поэтому они хотели, чтобы Майкл, будучи их партнером, женился. Особенно актуально это было в связи с обвинениями 1993 года. Принц инвестировал крупный капитал в Kingdom Entertainment и полагал, что брак поможет Майклу восстановить запятнанный репутацию. И Майкл женился на Лизе Марии Пресли. По крайней мере, такова была история Майкла.

Моему отцу, который смотрел на все происходившее с перспективы своих лет, виделся  более простой сценарий. Он был уверен, что Майкл просто хочет стать отцом и надеется завести детей с Лизой Марией. Без сомнения, это был нестандартный и нетрадиционный роман, но ведь и  вся жизнь Майкла была такой же чуждой условностям.

Любил ли Майкл Лизу? В то время я никогда не задавался этим вопросом. Но размышляя об этом сегодня, я должен сказать, что если он и хотел на ком-то жениться, то без сомнения Лиза была той единственной. Во-первых,  он полагал, что это будет невероятная история: Король Поп-Музыки женится на дочери Короля Рок-н-Ролла. И, само собой, если кто и понимал стиль жизни Майкла, так это была Лиза.  Но было в этом всем и нечто более личное: Майкл доверял Лизе. После того через что ему пришлось пройти из-за Чендлеров, чувство доверия к ней стало доминирующим и самым важным. Более того, их отношения ведь зародились задолго до того безумия, которое творилось в его жизни последнее десятилетие. Он души не чаял в Лизе и ее детях, Бенжи и Даниэль. Они вместе путешествовали и посещали приюты. Я уверен, он открыл ей свое сердце. Спорным остается лишь  вопрос – насколько Майкл хотел иметь взрослые отношения и был ли он вообще способен поддерживать их.

Майкл рассказывал мне, что, будучи совсем юным, он разочаровался в самом понятии брак. Наблюдая за тем, как братья один за другим мучительно переживают разводы, он пообещал себе никогда не оказаться в подобном положении. Его очень беспокоила мысль о том, что он может  пройти через бракоразводный процесс и потерять все заработанные деньги. Он говорил: «Я не могу встречаться со случайной девушкой. Кому я могу доверять в моем положении?» И с этой точки зрения, действительно легко понять, почему  подобный выбор невесты – Лизы Марии Пресли -  стал мудрым решением.

Но его отношение к женщинам  имело в своей основе нечто более глубинное, чем страхи по поводу финансовой стороны  развода. Как и я, он знал, что такое пылкая детская влюбленность, когда ты на расстоянии боготворишь некую культовую фантастическую женщину, увешивая стены своей комнаты ее изображениями. Но мне было тринадцать. Майклу – тридцать пять. Из-за его положения некоторые из этих див – Татум О’Нил, Брук Шилдс, а теперь и Лиза Мария – находились в зоне его досягаемости, но, знаете, я не уверен, что в решающий момент он не предпочел бы фотографию на стене реальной женщине.

Как бы там ни было, Майкл позволил этому случиться, сделал это по-своему, и новость готова была взорваться. Уэйн Нейджин в телефонном разговоре сказал, что будет ждать нас с Эдди внизу в машине. Нам пришлось немедленно покинуть отель, пока орава репортеров не накинулась на Майкла. Майкл как только мог оберегал меня и мою семью от средств массовой информации. Так же потом он защищал и своих детей.

Полчаса спустя мы влетели в машину с одеялами на головах и сидели пригнувшись до тех пор пока Уэйн не сказал нам, что преследователей нет и дорога чиста. Он отвез нас домой в Нью-Джерси, и, как и следовало ожидать, через пару часов новость о свадьбе Майкла и Лизы  разнеслась по всему миру.

Через месяц-два, в августе, он вместе с Лизой вернулся в Нью-Йорк. Майкл хотел познакомить ее с нашей семьей. По такому случаю все наше семейство – мои родители и пятеро детей -  заказали такси до «Башни Трампа» и оттуда проследовали за автомобилем Майкла до студии «Hit Factory». Мы прошли в специальную комнату, которую студия выделила для Майкла, и она оказалась завалена сладостями, напитками и игрушками.

- Лиза, - произнес Майкл. – Познакомься с Кассио. Это моя семья из Нью-Джерси. Друзья,  а это моя супруга Лиза.

Слышать, как Майкл называет Лизу своей женой, было очень непривычно и странно. Но, если уж быть до конца честным, мне она показалась очень сексуальной.

Лиза была действительно мила с нами, разве что немного молчалива. Думаю, ни у кого не повернется язык обвинить ее в этом.  Перед ней предстало семь чрезвычайно общительных выходцев из Италии, и все мы были очень разные. Я представляю, как непросто ей было найти свое место среди нас.  В конце концов  она присоединилась к нашей оживленной беседе, что явно стоило ей некоторых усилий, и мы дружно приняли ее в нашу семью.

Пока Лиза с Майклом находились в Нью-Йорке, мы часто встречались с ними, но вскоре она улетела обратно в Лос-Анджелес, и мы не видели ее вплоть до нашего приезда в Неверленд на новогодние каникулы в декабре 1994. В тот год на Рождество  Майкл и Лиза преподнесли мне сюрприз - цифровой  магнитофон и микшерный пульт. Согласитесь, намного более дельный подарок, чем десяток карманных складных ножей.  Возможно, Лиза решила положить конец дурацким сувенирам: по крайней мере, это именно она вручила мне мои чудесные подарки. В новогоднюю ночь мы отправились в кинотеатр Неверленда, чтобы поглядеть, как на церемонии в Нью-Йорке на Таймс Сквер опустят хрустальный шар. Майкл любил смотреть, как Дик Кларк ведет свою ежегодную получасовую трансляцию оттуда.

К этому моменту мы с Лизой  успели узнать друг друга поближе. Она чувствовала себя уже намного комфортнее в нашем окружении. Сам факт ее присутствия рядом менял наши отношения с Майклом. Да и как могло быть иначе? Я больше не оставался в его комнате в Неверленде, но относился к этому нормально. Мне нравилось ночевать в гостевых домиках, и я был открыт всему, чего хотел Майкл. У меня никогда не возникало чувства, будто я хоть в каком-то смысле теряю его. Несмотря на пребывание в браке поведение Майкла в нашем присутствии практически не изменилось, и, полагаю, это означало, что Лизе в тот момент была открыта другая сторона его личности. И дело было не просто в том, что ее новоиспеченному мужу нравилось устраивать битвы шарами с водой. В то время я вообще не задумывался об этом, но сейчас, будучи взрослым, я представляю, как женщине, недавно вышедшей замуж,  было странно обнаружить, что ее супруг уже любит другую семью и является частью этой семьи. Безусловно, Лизе нужно было отдавать себе отчет в том, что, выходя замуж за Майкла, она подписывалась на очень необычную жизнь. Но я совершенно не удивился, узнав, что она и понятия не имела о том, сколько времени в действительности  он проводит с нами; а если и знала, то, по всей видимости, решила, что его приоритеты должны будут  измениться сразу же после свадьбы.

Несложно было увидеть те проблемы, которые он привносил в брак,  и его трудности с ролью мужа. Также немаловажен и тот факт, что Майклу были неприятны  стычки и конфронтация вообще. Помню тот день, когда он начал рассказывать, как они с Лизой и ее детьми жили в ее квартире  в Лос-Анджелесе.

- Ей нравится бороться, - делился он. – Как только она начинала жаловаться, я принимался хлопать в ладоши и улыбаться.

И в этот момент в его голосе не было даже намека на попытку проанализировать собственные действия, или чувства, что, возможно, он мог бы справиться с ситуацией более зрело. Если хотите, он выглядел вполне довольным собственной реакцией.

- Ну и как, сработало? – спросил я.

- По крайней мере это заставило ее замолчать, после чего я спросил, закончила ли она со спорами.

Да, это был явно не тот диалог, который бы одобрил семейный психотерапевт. У меня возникло чувство, что все идет не слишком хорошо. Они поженились, поддавшись импульсу, не развив в себе прежде способность  взаимодействовать и договариваться о спорных моментах и проблемах, которые могли появиться в их совместной жизни, да и ожидания от этих взаимоотношений у них были абсолютно разные. И  при том что Майкл внимательно  изучал людей, их предпочтения и антипатии, глубоко чувствовал  слова и ритмы, способные тронуть душу каждого…  ничего из этих знаний, похоже, он не привнес в свой брак.

Не стоит недооценивать и тот факт, что Майкл был звездой, человеком, который жил в соответствии с собственными интересами и желаниями. Он привык быть один и делать, что он хочет и когда он хочет.  Мне думается, в предыдущих отношениях Лизы мужчины баловали ее, как и полагается. И подобное отношение окружающих и Майкл и Лиза воспринимали как должное: их вселенные вращались вокруг них. Именно это стало одной из причин, почему им обоим было так трудно заботиться друг о друге. Лиза старалась понять Майкла и приспособиться к его личностным особенностям, и, полагаю, все бремя этой работы внутри семейных отношений легло полностью на ее плечи.  Насколько я могу судить, Майкла это никогда не заботило, никаких эмоциональных усилий ради нее он не прилагал. Она же, определенно,  трудилась в браке, и, вероятно, ей было больно узнать, какая именно роль отводилась для нее в сложной жизни Майкла.

«HIStory» вышел в продажу в июне 1995 года. Майкл не желал выпускать двух-дисковый альбом. Это отражалось на цене, а ему хотелось, чтобы его музыка оставалась доступной для поклонников. Но «Sony» жаждали выстроить этот  альбом таким образом, чтобы он включал один диск с самыми известными хитами, а второй –  полностью с новыми песнями. И «HIStory» вышел именно в таком виде. Он был тепло встречен критиками и номинирован на пять премий Grammy. По сей день он остается самым продаваемым мультидисковым альбомом сольного исполнителя.

После выхода альбома и до начала грандиозного мирового тура в его поддержку  Майкл решил взять небольшой перерыв, и как раз на этот период времени пришелся распад его брака с Лизой.

В общей сложности их союз продлился около полутора лет. После  окончательного расставания в конце 1995 года  Майкл заявил, что одной из основных причин их разрыва стала ревность Лизы по отношению к нам (она называла нас «семейкой из Джерси») и к той связи, которая была между нами и Майклом. Он предпочитал проводить время в нашем кругу, нежели с ней. Но, если честно, лично я никогда не видел сигналов, указывающих на это, и я не верю, что моя семья оказала такое уж знаковое влияние на фиаско их брака. Уверен, Лиза действительно надеялась построить  жизнь с Майклом, и уж точно в этой жизни не предполагалось наличия  семьи из Нью-Джерси.  Майкл переложил часть ответственности за все произошедшее на нас, возможно, таким образом стараясь дать нам понять, насколько мы ему дороги, или же пытаясь убедить самого себя, что Лиза потребовала от него невозможной жертвы. Но, думаю, мы были лишь частью куда большего целого -  всего образа его жизни, который он так не хотел менять.

Также  свою роль сыграла тема детей. Будучи таким противоречивым и непоследовательным  в вопросах серьезных  отношений с женщинами,  в одном Майкл был железно уверен: он жаждал стать отцом. В какой-то момент он захотел, чтобы они с Лизой усыновили ребенка из Румынии, но  эта идея пришлась ей не по вкусу. Тогда он выразил желание завести совместного малыша, но и тут она оказалась не готова.

В общем-то, хотя они  любили и чрезвычайно уважали друг друга, не думаю, что та эмоциональная связь, которая существовала между ними, была достаточно глубока для долгого брака. Майкл жил в собственном мире и вовсе не жаждал покидать его или к кому-либо приспосабливать. Он не знал, как это – быть связанным отношениями, и не желал учиться. Он знал только то, что он знал. Брак с его конфликтами, компромиссами и необходимостью разделять жизни друг друга был попросту не для него. После расставания с Лизой Майкл показался мне немного опечаленным, но он вовсе не был убит горем. Это, больше чем что-либо другое, убедило  меня в том, что друг без друга им будет лучше.

Для меня Лиза Мария исчезла так же неожиданно, как и появилась. По всей видимости, даже после развода  они с Майклом были достаточно близки, но я видел ее крайне редко. Хотя ревность к Лизе никогда не посещала меня, должен признаться,  когда Майкл сообщил мне, что они больше не вместе, я испытал небольшое облегчение. Представьте, я был только подростком, а он – моим другом. Во многих смыслах  мы были с ним как приятели-старшеклассники, которые вместе играли, развлекались и болтали о девчонках. А когда у одного из таких друзей появляется девушка, все непременно меняется. Я знал,  если он женится, нам придется реже встречаться, но я принял Лизу и полюбил ее. Ведь именно так поступают друзья. Если уж на то пошло, я надеялся, что однажды и у меня самого появится девушка, и рассчитывал, что когда этот день придет, Майкл сделает для меня то же, что я сделал для него. А когда они с Лизой расстались, для меня это значило только одно – я получил моего друга назад.

+3

13

Глава 8.
Мысленные карты

Через шесть месяцев после развода Майкла с Лизой Мари мы с ним пустились в классическое товарищеское приключение – в путешествие по дорогам. Летом 1996 года, по окончании моего второго года в старшей школе и прямо перед началом двухлетнего тура Майкла в поддержку альбома HIStory, мы вместе поехали в Европу. Поскольку моих братьев и сестер держала дома учеба, на этот раз отправились только мы вдвоем.

Перед нашим отъездом Майкл заехал в Нью-Джерси навестить мою семью. Однажды днем, когда мы играли в видеоигры, он вдруг обратился ко мне:

– Фрэнк, я должен рассказать тебе кое-что, только, пожалуйста, никому об этом не говори.

– Конечно. Что такое? – спросил я.

– Я скоро стану отцом.

– Что? Как? – Я был, мягко говоря, удивлен.

– Дебби делает мне величайший в мире подарок.

Дебби, о которой он говорил, была медсестра Дебби Роу. За годы Майкл не раз рассказывал доктору Кляйну и Дебби о том, как сильно желал стать отцом и как сложно это было сделать, из-за того что он никому не мог верить. Затем, по словам Майкла, однажды Дебби сказала ему: «Ты заслуживаешь быть отцом, и я хочу осуществить твою мечту. Я выношу тебе ребенка и сделаю тебя папой».

Рассказывая мне это, он выглядел счастливее, чем когда-либо, и я был страшно рад за него. История не шокировала меня – я знал, что Майкл способен осуществить что угодно. Объясняя, как все это произошло с Дебби, он сказал: «Погоди-ка. Я дам тебе кое-что послушать», и поставил мне кассету. Я услышал голос Дебби; она произнесла что-то вроде: «Майкл, я хочу сделать тебя отцом. Это мой подарок тебе. Мне ничего от тебя не нужно. На самом деле, если дети спросят, где их мать, скажи им, что я погибла в автокатастрофе». Майкл доверял Дебби, и я понимал, почему. Она работала со знаменитостями каждый день, и слава ее не впечатляла. К тому же Дебби не была ветреной или импульсивной – наоборот, она была внимательным сдержанным человеком и имела степень по психологии. Если уж она делала такое предложение, она делала его сознательно и на самом деле верила, что Майкл станет прекрасным отцом. Намерения Дебби были искренними. Она не бросала слова на ветер.

Майкл станет отцом! Это казалось совершенно естественным. У него, как позже скажет мой папа, было более чем достаточно практики в процессе присмотра за нами, Касио.

Первой остановкой нашего путешествия стал Лондон, где у Майкла было назначено несколько встреч. Когда он выполнил свои обязательства, у него появилось немного свободного времени перед тем, как записывать запланированные две песни в Швейцарии, и он решил воспользоваться моментом. В отеле он подошел ко мне с предложением:

– Слушай, давай проедемся по сельской Шотландии?

Как правило, Майкл прилетал в город, давал концерт и сразу же улетал, поэтому ему редко выпадала возможность попутешествовать и посмотреть, как живут люди. А учитывая грядущее отцовство, он рассудил, что это, может быть, наш последний шанс в ближайшем будущем отправиться в самостоятельную поездку.

– Конечно, – ответил я. – Поехали!

Прежде чем сесть в автобус, который Майкл арендовал для поездки (а вы что думали, мы в Фольксвагене-«жуке» поедем?), мы с ним отправились закупать припасы. «Мы будем создавать мысленную карту», – объяснил он мне. Расти вблизи Майкла означало впитывать его уникальную философию. Может быть, я не был круглым отличником, но все мы учимся по-своему, и у меня был редкий и вдохновленный учитель. Мысленная карта, как я узнал в тот день, представляла собой книгу, в которую нужно было вклеивать фотографии вдохновивших нас вещей – мест, людей – и изображения того, что нам нравилось и чего мы надеялись достичь. Необходимые материалы: стопки журналов с фотографиями, чистые блокноты, клей и ножницы. Сделав покупки, мы погрузились в большой роскошный туристический автобус, оборудованный комфортабельными диванами и кроватями, и вскоре уже выезжали из Лондона, направляясь в Лох-Ломонд.

Нас сопровождал водитель и двое охранников. У нас с Майклом была спальня в хвосте автобуса. В свободное от разглядывания пейзажей время мы в хвостовой комнатке занимались составлением своих мысленных карт. Создание мысленной карты стало для меня новым занятием, но это было не первое упражнение от Майкла, связанное с моими планами и представлениями о будущем. Он уже давал мне почитать некоторые из своих любимых книг об успехе: «Величайший в мире торговец», «Сила вашего подсознания», «Созидательная визуализация» и другие подобного толка. И теперь, пока мы работали над нашими мысленными картами, он помогал мне увидеть, что возможности бесконечны. Не было никаких пределов тому, чего можно достигнуть. Он рассказывал о том, как его альбом Off the Wall продавался невероятно хорошо и после никто не верил, что Майкл сможет превзойти этот успех. Но веобщий скепсис лишь укрепил его решимость сделать следующий альбом, Thriller, самым продаваемым альбомом всех времен. Он поставил себе цель: Thriller должен разойтись по миру тиражом сто миллионов копий. И он этой цели добился. С одним талантом от Бога далеко в этом мире не уедешь, говорил он. Успех пришел к нему потому, что он в успех верил.

Пока за окном проплывали великолепные ландшафты, мы (Майкл – лежа на кровати, я – сидя на полу автобуса) листали журналы, вырывая из них картинки и вырезая слова и фразы, которые заставляли задуматься. Мы разговаривали о замках, которые Майкл хотел купить, о девушках, с которыми он хотел встречаться (его список возглавляла Принцесса Диана), об отелях и курортах, которыми мечтал владеть я, и об Оскарах и Грэмми, которые я надеялся выиграть. Мне шел шестнадцатый год, и мир казался безграничным. Слыша, что Майкл хочет замок, я с легкостью отвечал: «Да! Я тоже хочу замок!» Это было идеальное время и место для того, чтобы позволять себе чрезмерные фантазии и размышлять о смысле жизни.

Кроме того, Майкл незадолго до этого познакомил меня с медитацией. В весенние каникулы перед нашей поездкой в Европу я жил с ним две недели в бунгало отеля Beverly Hills. Я знал, что он часто медитирует и в ту поездку сказал, что тоже хочу попробовать. Он поощрял меня с самого начала:

– Ты определенно должен попробовать, – говорил он. – Пришло время думать за себя, навести ясность в голове и обнаружить то, что тебе нравится. Медитируя, ты как будто сажаешь зерно. Ты сажаешь зерно в мыслях, и твой разум определяет реальность.

Когда мы жили в отеле Beverly Hills, моим руководителем в медитации стал водитель Майкла, Гари. Правда, Гари был не самым очевидным кандидатом на роль духовного гуру, особенно учитывая то, как часто мы с Майклом делали его объектом наших дурацких шуток. Я знал Гари уже давно: это он забирал нас с Эдди из аэропорта еще в наш первый приезд в Неверлэнд. Гари был родом из Техаса и обожал писать музыку. Он относился к своему творчеству со всей искренностью, но песни его были настолько плохи, что казались прекрасны. Однажды Гари обратился к Майклу:

– Мистер Джексон, я хочу дать вам послушать песню, которую написал прошлой ночью. Она о красном ястребе.

– Что тебя на нее вдохновило? – спросил Майкл.

Гари рассказал о том, как стоял у окна и птица (не ястреб) пролетела мимо, издав звук, который показался ему похожим на слова «red hawk» («красный ястреб»). Мы с Майклом хохотали над этой историей до упаду. Еще у Гари была песня под названием «Powder Blue» («Голубой порошок»). Мы знали слова наизусть.

– Гари, тебе надо поехать в турне, – говорил Майкл. – Девушки будут драться за тебя.

– Ой, мистер Джексон, не думаю, – отвечал Гари.

В 1996 году Майкл давал концерт на пятидесятилетие султана Брунея и взял меня, Эдди и Доминика с собой в Бруней. Мы жили в одном из гостевых домиков султана. (У него было около двадцати домиков для гостей с домработницами и поварами – в США такие дома считались бы элитными.) Перед нашим отъездом в Бруней Гари вручил нам кассету со своими лучшими песнями. Никогда не забуду, как мы вчетвером уселись в гольфмобиль, собираясь осмотреть владения султана, и уже минут через пять после того, как отъехали от дома, Майкл вдруг вспомнил:

– О нет! Мы забыли «Лучшие песни» Гари!

Пришлось развернуть гольфмобиль и вернуться за кассетой. Потом мы врубили музыку Гари на полную громкость и, разъезжая по чужой земле, орали песни во все горло. Я и Майкл знали их все до единого слова. Мы были самыми большими (и, наверное, единственными) фанатами Гари. Если мы и дразнили его, то только из любви. Он работал у Майкла давно и был безгранично предан ему.

Тем не менее, когда дело дошло до медитации, дружелюбный наивный Гари оказался прирожденным инструктором. В отеле Beverly Hills он обучил меня технике. Он устроил в своем номере что-то вроде маленького святилища со свечами и расстеленным на полу платком и руководил мною: велел закрыть глаза и делать глубокие вдохи. Гари отнесся к нашим занятиям очень серьезно, как и я. Через несколько дней упражнений он дал мне мантру – звук, который я до сих пор использую для вхождения в медитативное состояние. В этом состоянии не думаешь, но в то же время контролируешь свои мысли.

Теперь, во время нашей автобусной поездки по Шотландии, мы с Майклом начали медитировать вместе. Майкл засекал время, и мы уходили в себя на двадцать пять минут с пятиминутным отдыхом в конце. С тех самых пор, когда бы мы ни встречались, мы взяли за правило медитировать хотя бы раз в день. Мы помогали друг другу сосредоточиться – почти как партнеры по спортзалу. После той поездки мы устраивали совместные сеансы медитации многие годы.

Так мы с Майклом ехали, составляя мысленные карты, медитируя и размышляя о том, как работает наш разум и каково наше место во вселенной. У меня до сих пор хранится мысленная карта, созданная в ту поездку, и, глядя на нее теперь, я вижу, как мои тогдашние фантазии переросли в сегодняшние цели. Я хотел иметь квартиры в Лос-Анджелесе, Нью-Йорке и Италии – и все они в тот или иной момент жизни у меня были. Я хотел владеть отелем и футбольной командой, и обе эти мечты почти исполнились. Я хотел продюсировать фильмы и музыку, и я работаю над этим сейчас. И еще я хотел стать моделью (мне было шестнадцать – сделайте ребенку скидку.)

Хотя тогда я не отдавал себе в этом отчета, но один из самых ранних уроков, усвоенных мною от Майкла, был о том, какие возможности открывает перед человеком ответственность за свою жизнь, честолюбие и самоосознание. Мыслей об этом уже было достаточно, чтобы ребенок захотел вырасти и изменить мир.

Время от времени мы просили водителя остановить автобус. Мы выходили и осматривались, и Майкл рассказывал о том, где мы находимся, что видим вокруг и почему это важно. Помню, как однажды мы остановились посмотреть редкой красоты закат. Нас окружал простор зеленой травы, обрамленный высокими прекрасными деревьями.

– Ты только взгляни на это! – воскликнул Майкл. – Когда видишь такой пейзаж, знаешь, что Бог существует. Нам так повезло, у нас есть возможность вот так путешествовать. Если бы люди видели это каждый день, они, может быть, бережнее относились бы к этой земле.

Майкл научил меня видеть природу. Если бы он не был моим проводником, я, вероятно, никогда бы не научился останавливаться у обочины и отдаваться во власть пейзажа. И мне плевать, если это звучит пошло. Майкл не скрывал своей страстной любви к планете. Он хотел помочь сохранить ее навечно. Я слышал, как он говорил об этом и раньше – лично и через музыку, – но теперь, когда у нас было время оценить это божье рукоделие, я почувствовал его красоту по-новому.

В числе книг, которые Майкл велел мне прочитать в ту поездку, была повесть «Чайка Джонатан Ливингстон». Джонатан один из всех чаек увидел, что жизнь шире, чем птичье существование – шире, чем то, что находилось непосредственно перед ним. Майкл хотел жить по такому же принципу – лететь за грань всех ожиданий, сделать свою жизнь выдающейся. Он внушал это честолюбие и мне, часто спрашивая: «Ты хочешь быть Джонатаном, или одной из прочих птиц?»

То автобусное путешествие стало, наверное, самым памятным временем, что я когда-либо проводил с Майклом. Нам ни разу не было скучно. Мы никогда не ссорились и не спорили. Мы ехали по просторам Шотландии, беседуя о жизни, сближаясь, и по мере того, как одометр отсчитывал мили, наше общение все меньше походило на беседы учителя с учеником и все больше – на разговор ровесников. И более чем двадцатилетняя разница в возрасте между нами не имела значения. Впервые мы с Майклом стали вести настоящий диалог.

– Все, что тебе нужно, – объяснял он, – это обдумывать эти картинки и слова. Говори себе, глядя в зеркало, чего ты хочешь от жизни. Делай это каждый день, и это обязательно случится.

– И всего-то? – спрашивал я. – Это все, что нужно делать?

– Важны не только в мысли и слова, важна эмоция, которая рождается в твоей крови. Нужно чувствовать, переживать ее каждый день, пока не поверишь.

– Ух ты, – отвечал я, сильно впечатленный. – Теперь я понимаю! Так ты это делаешь со своей музыкой?

– Да, Фрэнк, именно это. А вскоре я хочу применить эту же формулу к кинофильмам.

Наши беседы были откровенными и значимыми для нас обоих. Конечно, я был еще молод, но Майкл видел мое любопытство и амбиции и, как мой жизненный наставник, использовал эту возможность.

***
В той поездке пункт назначения был не так важен, как само путешествие, однако в конце концов наш большой автобус подкатил по усыпанной гравием дорожке к отелю в стиле замка, построенному на озере Лох-Ломонд. Когда мы прибыли, уже стемнело. Нас встретил администратор отеля в круглых очках. Звали его, кажется, Геррон. Он казался спокойным и деловитым, но, провожая нас к номеру, вдруг сообщил:

– Кстати, в вашей комнате живет привидение.

Мы с Майклом переглянулись.

– Отлично, – ответил Майкл. – Привидение. Как его зовут?

– Ее зовут Кэтрин, – поведал Геррон.

Как маму Майкла. Жутковато.

Мы заселились в номер и обустроились. Было уже за полночь. Охранники отправились спать, но мы с Майклом были совами. К тому же нам казалось, будто мы провели взаперти в автобусе целую вечность. И в нашей комнате жило привидение. Ну как тут можно было ложиться? Не раздумывая, Майкл предложил:

– Пойдем обследовать территорию!

Мы прошли по пустым коридорам: отель был большим. «Где же все остальные постояльцы?» – недоумевали мы. Неужели все спят? Потом мы направились к озеру, чтобы попробовать вызывать Лохнесское Чудовище. Ну и что, что это не тот «Лох». Нэсси – загадочное чудовище: кто знает, где она может появиться? Кроме того, у озера оказалось очень красиво. На воздухе было свежо и зябко, хотя никаких признаков чудовища мы не обнаружили. Майкл заметил:

– Странное это место. Почему на стоянке нет машин?

Ни с того, ни с сего, прямо рядом с нами возник Геррон, одетый во все черное. В его круглых очках мерцало отражение луны. Он напугал нас до чертиков.

– Вам помочь? – спросил он зловеще монотонным голосом. – Не хочу, чтобы вы ушли далеко и заблудились.

Замок с привидениями, озеро, жутковатый администратор. Мы как будто попали в мультик «Скуби-Ду». Я был прямо-таки уверен, что если нам повезет увидеть приведение Кэтрин, то, стянув с нее маску, я обнаружу, что это на самом деле никто иной как Геррон, нарядившийся для какого-то своего зловещего плана, замышленного с целью разбогатеть.

– Ой, простите, – извинился Майкл, стараясь изо всех сил не подавать виду, каким странным нам казалось все происходящее. – Я просто хотел осмотреть окрестности. Здесь так красиво.

Майкл обожал демонстрировать показной энтузиазм, бурно изливать чувства и льстить людям, поэтому начал расписывать, как очарованы мы были отелем, как он необычен, и в каком прекрасном состоянии Геррон его содержал. Я присоединился к похвалам. Потом мы подробно расспросили администратора о Лохнесском Чудовище.

– Я никогда ее не видел, – посетовал Геррон, вероятно, с трудом удерживаясь, чтобы не проворчать: «Вы, тупые туристы. Это Лох-Ломонд!»

Повисла неловкая тишина. Затем Майкл сказал:

– Здесь холодно. Мы пойдем отдохнем.

Хозяин проводил нас обратно в отель. Там было тихо, как в могиле – к этому моменту мы уже поняли, что мы, определенно, единственные гости. Геррон довел нас до номера, мы поблагодарили его, пожелали ему спокойной ночи и закрыли за собой дверь. Но усталость по-прежнему не приходила. Делать было нечего, кроме как продолжить обследование большого пустого отеля.

Мы вышли в холл. По коридору шла молодая женщина в красивом белом подвенечном платье; волосы ее были заколоты на макушке и крупные кудри каскадом спадали на плечи. Не замедляя шаг, она взглянула на нас... А потом исчезла. Мы стояли в потрясенной тишине. Если не наше привидение Кэтрин, то кто, черт возьми, это был?

Видение должно было спугнуть нас, но вместо этого мы продолжили путь – в противоположном направлении от призрака, конечно, – заглядывая за углы и проверяя запертые двери. Потом мы увидели указатель на крытый бассейн, открыли дверь туда, и – вот он опять: Геррон, в своих маленьких круглых очках. Было уже за полночь, однако же он чистил бассейн. Этот парень был повсюду. Снова извинившись, мы объяснили, что просто хотели осмотреть прекрасный отель, и отправились в номер, на этот раз уже по-настоящему.

Усевшись на кровать, мы принялись обсуждать это странное место. Зачем нам рассказали о призраке в нашей комнате? Как после этого спать? И вдруг – зашевелились занавески! Я чуть было не вскочил на ноги, но Майкл рукой остановил меня.

– Стой, – сказал он. – Никогда не надо бояться привидений. Если их не провоцировать, они ничего тебе не сделают. Просто произнеси короткую молитву, и оно уйдет.

Он не боялся. И поскольку не боялся он, не испугался и я.

Приведения приведениями, а мы проголодались. В этом месте вообще имелась еда? Меню обещало круглосуточный сервис в номер, так что мы заказали яичные белки с соусом Табаско. Четыре или пять омлетов из белков с Табаско. Когда еда прибыла и мы открыли дверь, на пороге стоял Геррон с подносом. (Ну, спасибо хоть не приведение Кэтрин.) Уплетая омлеты с Табаско, пугаться было невозможно. Мы ужинали до пяти утра.

Нашей следующей остановкой на живописной дороге в Швейцарию был Париж, где Майкл представил меня человеку, который в будущем станет привычным действующим лицом в нашей жизни. Случилось так, что я заболел простудой. Майклу предстояло записывать песни в Швейцарии, а когда ему надо было записываться или выступать, он начинал особенно бояться вирусов и заразы. Стоило мне кашлянуть, он хватался за фен или полотенце, чтобы стряхнуть с себя микробы. Он совершенно не выносил, когда при нем чихали – просто выходил из комнаты. Поэтому в Париже я остановился в отдельном номере и не видел Майкла целый день. На следующий день он позвал меня к себе.

– Я хочу тебя кое-кому представить, – сказал он. – Можешь звать его «Маленьким Майклом».

Вошел тринадцатилетний парень с длинными волосами, одетый в точности как Майкл. На нем были черные штаны, мокасины, шляпа, красная рубашка и подводка на глазах. Он действительно выглядел как Майкл в миниатюре, что даже вызывало умиление… хотя и какое-то неуютное. Мы вместе поужинали. Маленький Майкл (чье настоящее имя, как я позже узнаю, было Омер Батти) толком не разговаривал по-английски. Он был молчалив, а когда открывал рот, говорил так быстро, что я не мог разобрать ни слова. Но я был вежлив, как всегда.

Позже тем вечером Майкл отвел меня в сторонку и открыл, что «Маленький Майкл» – его сын. Что? Его сын? Я ни разу не слышал об этом ребенке, ни разу его не видел и не мог припомнить ни одного упоминания о нем за все десять лет, что знал Майкла. Но в мире Майкла я научился ожидать неожиданностей. Это был просто очередной непредсказуемый поворот. Я начал смеяться: «Ты что, серьезно?» Тогда Майкл рассказал мне, что однажды, в одном из прошлых туров повстречал белокурую норвежку и у него впервые случилась интрижка с поклонницей. Девушка забеременела, но, родив ребенка, в буквальном смысле обезумела, не справившись с мыслью, что родила от Майкла Джексона. (Я знаю, что вы думаете. Поверьте, у меня тоже имелись сомнения.) Теперь, как гласила история, мать была в психиатрической больнице. Ребенка предположительно усыновила норвежка по имени Пиа, работавшая в той больнице медсестрой, или что-то в таком духе. Мальчик был выращен Пией и ее мужем, Ризом Батти. Потом во время HIStory-тура Майкл приехал в Тунис. Когда он был в турне, поклонники всегда собирались у отеля, пели и танцевали для него. Я не раз видел, как он приглашал случайных фанатов в свой номер, давая им возможность познакомиться и сфотографироваться с собой. Иногда поклонники пытались подражать танцевальному стилю Майкла – смотреть на это было так смешно, что мне приходилось выбегать из комнаты, закрыв лицо руками, дабы не испортить все представление. Так вот, значит, как рассказал Майкл, он был в Тунисе и услышал о ребенке – одном из собравшихся у отеля мальчишек, – который выиграл какой-то танцевальный конкурс двойников. Майкл пожелал познакомиться с победителем, и Омера привели к нему в номер. Увидев его, Майкл заметил сходство во внешности и задумался, уж не его ли это ребенок от того романа в 1984-м. И действительно, по иронии судьбы это оказался тот самый ребенок! Во всяком случае, так сказал Майкл.

Как я должен был на это реагировать? История была шикарная, какой бы невероятной она ни казалась, и Майкл изо всех сил пытался убедить меня, что это правда. Он наконец нашел своего потерянного сына, о котором всегда помнил, и вот теперь привел его назад в лоно семьи. Майкл ожидал, что я поверю в эту байку, и не прекращал попыток мне ее продать, даже хотя мы оба знали, что правды во всем этом нет ни на йоту. Наконец, после нескольких минут пререканий, я решил, что вреда не будет, и сдался: «Хорошо, это твой сын». В конечном итоге, эта история и оказалась безвредной, но на самом деле она служила признаком чего-то не столь безобидного. Омер был началом тенденции, развивавшейся в жизни Майкла. Майкл стал окружать себя людьми, которые превозносили его, говорили то, что он желал слышать, и делали то, чего он от них хотел. Такие подпевалы облегчали ему жизнь, и, может быть, давали чувство безопасности, в котором он нуждался, однако я всегда чувствовал, что правда важнее заискивания. Даже согласиться с безвредной историей про Омера для меня оказалось нелегко. Быть настоящим другом означало быть правдивым, и я хотел придерживаться этого принципа, во что бы то ни стало.

***
После Парижа Омер вернулся в свою так называемую приемную семью в Норвегии, а мы с Майклом продолжили путь в Швейцарию, где он должен был записать две песни: «Blood on the Dancefloor» и «Elizabeth, I Love You». Последняя была трибьютом Элизабет Тейлор, который он подарит ей на шестидесятипятилетие почти годом позже, в феврале 1997-го. В Швейцарии мы сделали остановку в доме Чарли Чаплина возле Веве и навестили его могилу, чтобы Майкл смог отдать дань уважения. У нас состоялся ужин с семьей Чаплина, где присутствовала его красавица-внучка, на которую я сильно запал. (Да, я много на кого западал.) Чарли Чаплин давно был одним из кумиров Майкла, одним из тех людей, кого он считал великими артистами, инноватороми, провидцами, и чьи жизни и достижения глубоко изучал: Уолт Дисней, Брюс Ли, Фрэд Астер, Джеймс Браун и Чарли Чаплин. У Диснея он научился тому, что можно создать мир из своих фантазий. У Чарли Чаплина, Брюса Ли и Фрэда Астера он научился характерам, позам, выразительности – манерам движения, которые он вплетал в танец, чтобы рассказывать истории и делать их своими.

Большую часть времени в Швейцарии Майкл провел, работая в студии, но мы все же нашли несколько свободных часов, чтобы посетить музей в Цюрихе. Майкл познакомил меня с живописью еще в детстве, и, путешествуя, мы всегда старались ходить в музеи. При входе в этот музей нас встретила директор – милая женщина средних лет в очках и с короткой стрижкой. Между мной и Майклом всегда было уникальное взаимопонимание в том, что касалось юмора: он как будто интуитивно улавливал безумные идеи, которые вечно рождались в моей голове. И теперь, как только директор музея подошла нас поприветствовать, я увидел в глазах Майкла знакомый блеск и подумал: «Будет весело».

У нас с Майклом был один любимый прикол. Он любил рассуждать о самых банальных или вообще выдуманных вещах с совершенно серьезным видом - просто чтобы понаблюдать, какую реакцию вызовет у людей. Однажды мы арендовали дом в Айзелворсе, во Флориде, – Майкла всегда интересовала недвижимость в этом регионе – и риэлтор вез нас в гости к Шакилу O’Нилу, который в то время играл за команду Orlando Magic. Шак был большим поклонником Майкла, поэтому они с риэлтором договорились о встрече. Когда мы ехали на встречу, Майкл произнес:

– Надо же, какие красивые тезазисовые деревья! Потрясающе.

Конечно, никаких тезазисовых деревьев в природе не существует, но кто станет возражать Майклу Джексону?

– Да, они великолепны, – поддакнул риэлтор.

И Майкл завел с ним длинную беседу о тезазисовых деревьях. Это было уморительно.

Вспомнив тот эпизод и другие подобные, я обратился к директрисе музея:

– Что за духи вы носите? Восхитительный аромат! Майкл, ты чувствуешь парфюм? Он изумителен.

И пока я нюхал одно ее запястье, Майкл понюхал второе.

– Какой прекрасный запах! – поддержал он.

– О, я сообщу вам название, – сказала директриса. – Я вам напишу.

Теперь она была у нас на крючке. Я перешел к волосам:

– Ваши волосы – они прекрасны! Как вы за ними ухаживаете?

– Ничего особенного, просто мою под душем, – ответила она. Потом добавила: – Вообще-то я использую спрей, он придает волосам объем.

Под маркой духов я заставил ее написать название спрея.

Тут надо сказать, что хотя Майкл страстно любил живопись, музей был откровенно ужасен. Но нам это было уже не важно. Мы вошли в раж. Майкл подошел к самой страшной картине в зале и воскликнул:

– О боже, здесь мы должны остановиться! – Он притворился, будто сражен красотой полотна. – Простите, пожалуйста, но не будет ли у вас платка?

– Все в порядке? – спросил я.

Он лишь покачал головой.

– Прочувствуй его, – сказал он так, как если бы был глубоко тронут. – Это произведение искусства особенное!

– Да, я тоже вижу его красоту, – ответил я, играя не хуже Майкла.

Директрису мы явно впечатлили.

– Вы оба так удивительно тонко чувствуете искусство! – удивилась она. Майкл уже делал вид, что плачет. Повернувшись ко мне, дама прошептала:

– Ой, он такой чувствительный…

– Да, очень чувствительный, – согласился я. – Он научил меня всему, что я знаю об эстетике. Я чувствую то же, что и он, просто лучше умею сдерживать свои чувства.

– Вы такие… – сказала она, драматически умолкнув, – редкие люди!

Мы продолжили экскурсию, развлекаясь тем, что попеременно то задавали ей случайные вопросы о паршивых картинах, то восхищались ее платьем: «Что это за материал? Ты только пощупай его!» Охранники, сопровождавшие Майкла, все это время с показным неодобрением качали на нас головами. Вели мы себя, конечно, неприлично, но было очень весело.

Не всегда наши проказы были такими изощренными. Например, вспоминаю случай, когда мы поехали в гости к принцу Аль-Валиду бин Талалу на юг Франции и играли у него в пинг-понг на золотом столе. Мы тогда остановились в дорогом отеле, где жизнь не прекращалась круглые сутки. Как-то ночью, в три часа утра, мы с Майклом стояли на балконе его номера, наблюдая за людьми, которые ужинали внизу, и Майкл сказал: «Надо пошалить». Мы наполнили водой ведро и… рраз! – вылили его с балкона на ничего не подозревающих посетителей ресторана. Пригнувшись, мы пробрались назад в комнату, пока нас никто не увидел. Никто так и не понял, что произошло.

***
К тому времени, когда Майкл закончил работу в швейцарской студии, мне нужно было возвращаться в школу. Домой я отправился один, и во время перелета домой на Конкорде рядом со мной сидел человек в костюме. Пока самолет рассекал воздух на сверхзвуковой скорости, мы с соседом завели разговор о духовности, бизнесе и жизни вообще. Через несколько минут мужчина поинтересовался:

– В какой отрасли вы работаете?

Удивленный таким вопросом я ответил:

– А сколько мне лет, по-вашему?

Он предположил:

– Двадцать? Тридцать?

– Мне шестнадцать, – признался я.

С выражением изумления на лице он переспросил:

– Шестнадцать? Но откуда вы знаете все это в шестнадцать?

Я был отчасти польщен, отчасти задет тем, что он счел меня сильно старше реального возраста. Мне хотелось быть мудрее своих лет, но не хотелось выглядеть стариком. Однако тогда я понял, что в ходе той поездки во многих смыслах вырос. Дружба, начавшаяся во время Dangerous-тура, теперь развилась в нечто совсем иное. Впервые я достаточно ясно почувствовал, что взрослею, становлюсь более приспособлен к миру, что впечатления, которые я получил с Майклом, снабдили меня опытом для поддержания разговора с кем угодно и где угодно. Майкл тоже заметил эту перемену и начал разговаривать со мной иначе, чем раньше. Хотя он никогда не относился ко мне, как к ребенку, даже когда я им был, теперь он обсуждал со мной все, что происходило в его мире. Он дал мне понять, что ценит мое мнение, пусть еще юное и неопытное.

Но, несмотря на эту перемену в отношении и мою вновь обретенную зрелость, не думаю, что кто-либо из нас имел хоть малейшее представление о том, что предстояло нам впереди и куда наша дружба со временем нас заведет.

+5

14

Глава 9.
Новоиспеченный папа

По мере того, как наша с Майклом дружба развивалась, Майкл переживал и собственные перемены: он готовился стать отцом и подходил к этой роли очень серьезно.

Для меня Майкл-отец был гораздо понятнее, чем Майкл-муж. Может быть, жизнь с Лизой, любовь к ее детям и желание иметь с ней ребенка подвели его к пониманию, что теперь он готов растить собственных детей. Хотя Майкл порой вел себя по-ребячески, правда заключалась в том, что он был взрослым человеком и всегда заботился о знакомых детях так, как заботился бы ответственный отец. У него был многолетний непосредственный опыт в обращении со мной, моими братьями и сестрой, и за долгое время нашей дружбы я не раз наблюдал, как он выступал для них в роли родителя. Его природное чутье было превосходно: он умел слушать детей и обладал с ними бесконечным терпением. Вдобавок он изучал тему детского воспитания так же, как свои прочие увлечения, – через книги. В наши частые посещения книжных магазинов Майкл всегда закупался литературой о воспитании детей. Он пытался постичь психологию детей и значимость их взаимодействий с родителями, намереваясь стать лучшим отцом, каким только мог быть.

Забота Майкла обо всех аспектах благополучия ребенка началась с самого момента зачатия. Еще до рождения ребенка Майкл знал, что назовет его Принсом – как он сказал, это имя было традиционным в его семье на протяжении многих поколений. Он записал на диктофон слова: «Принс, я твой папа. Я люблю тебя, Принс. Я люблю тебя, Принс. Ты чудесный. Я люблю тебя», и начитал детские книжки и классические новеллы, такие как «Моби Дик» и «Повесть о двух городах». По вечерам Дебби прикладывала к животу наушники или проигрывала кассеты через колонки, чтобы, когда ребенок родится, голос Майкла был ему уже знаком.

Я очень радовался за Майкла, не в последнюю очередь потому, что был абсолютно уверен: отцовство лишь укрепит нашу дружбу. В прошлом я переживал из-за того, что наши отношения могут измениться, если Майкл осуществит мечту и обзаведется семьей. Однажды он почти усыновил ребенка. Тогда я спросил его: «Если у тебя будет семья, ты забудешь о нас?» – «Вы – моя семья, – ответил он. – Никогда не волнуйся об этом». Но тогда же он воспользовался моментом, чтобы напомнить, как мне повезло вырасти здоровым, иметь чудесных маму, папу, братьев и сестер и провести детство в окружении семейной любви. Услышав от Майкла эти слова, я осознал, насколько он являлся частью всего того, что я должен ценить и за что должен быть благодарен. Он был мне третьим родителем. По мере того, как я взрослел и начинал принимать собственные решения, его советы оставались со мной так же, если не в большей степени, как и наставления родителей. Именно поэтому я с уверенностью говорю, что Майкл Джексон был прирожденным отцом.

После того разговора у меня исчезли опасения, что будущая семья Майкла может отразиться на наших отношениях. То, что у него должен был появиться ребенок, казалось самой естественной вещью в мире. И я все же был слегка шокирован, когда в ноябре 96-го, за несколько месяцев до рождения Принса, Майкл и Дебби поженились.

– Зачем жениться? – спросил я Майкла. После всех переживаний с Лизой Мари трудно было понять, почему он вновь решился на этот шаг.

И снова Майкл объяснил мне, что на его решение повлиял принц Саудовской Аравии Аль-Валид бин Талал. Узнав о том, что у Майкла будет ребенок, принц пожелал, чтобы тот женился. Майкл не хотел рисковать рабочими отношениями с бин Талалом, поэтому взял Дебби в жены. Во всяком случае, так он рассказал. И ровно как и в случае с Лизой, Майкл приуменьшал важность брака, настаивая, что это всего лишь формальность. «Дебби ничего от меня не нужно, – говорил он. – Все, что ее интересует, это ее лошади. К тому же, она все-таки мать Принса». Наверное, в его понимании это было логично. Дебби производила впечатление приятной женщины, отношения у них были дружескими, она, казалось, делала все только ради него, и может быть, подобие традиционной семьи пошло бы на пользу ребенку.

Принс родился 13 февраля 1997 года. Я был в Нью-Джерси, когда раздался телефонный звонок. Майкл звонил из машины: он вез Принса из больницы в Неверлэнд. Сначала он поговорил с моей матерью, потом мы передавали друг другу трубку, поздравляя его по очереди. Майкл сказал, что держать на руках ребенка – самое потрясающее чувство в мире, что в этом смысл жизни. Я вспомнил все фотографии детишек, что он развешивал на стенах номеров отелей в разных странах. При всем его таланте, при всем, что он мог дать миру, сам он больше всего жаждал этого: ребенка, которого сможет выращивать и любить. Его радость была почти осязаема.

Пока мы разговаривали, я заметил, что по включенному телевизору передают съемки с камер папарацци, следовавших за микроавтобусом Майкла на ранчо.

– А я вижу тебя по телевизору, – сказал я ему. Забавно было сознавать, что картинка на экране синхронизирована с нашим разговором по телефону – почти как в примитивном видео-чате.

Большую часть первого года жизни Принса Майкл провел в HIStory-туре, включавшем 82 концерта в 58 городах. Но ребенку дали очень верное имя: он был маленьким принцем для своего отца. Все планы Майкла в тот период вращались вокруг сына: он не желал таскать ребенка из города в город, поэтому устроил его в Париже – центральной дислокации с точки зрения карты передвижения тура – с двумя нянями, которые заботились о малыше днем и ночью. Каждый вечер после концерта Майкл возвращался на частном самолете в свою квартиру на Елисейских Полях. Все свободное от выступлений время он проводил с Принсом. Это было тяжелое расписание, но Майкл пытался быть своему сыну сразу и отцом, и матерью.

Моя мама, братья Алдо и Доминик и сестра Мари Николь сопровождали Майкла вместе с Принсом и нянями на протяжении почти всего HIStory-тура. Мы с Эдди не могли оставить школу, но удрали на время, чтобы посмотреть на ребенка в парижском Диснейленде. В отеле – как Майкл впредь будет делать везде, куда бы ни путешествовал, – он проследил, чтобы для ребенка были созданы спокойные и развивающие условия. Мама вспоминает, что там всегда играла красивая арфовая музыка и она, Майкл и няни читали Принсу с самого рождения. Я был счастлив подержать на руках новый сверточек. Принс в это время спал, как и положено детям.

Нянями были Пиа и Грейс, и со временем я близко узнал их обеих. Пиа – поначалу основная няня – оказалась матерью Омера Батти, «сына» Майкла. Вскоре после того, как Майкл представил меня Омеру, он сказал мне правду: на самом деле это был не его ребенок. Родителями Омера были Пиа и Риз – пара, которая по первоначальной версии Майкла являлась его приемной семьей. Я даже не притворялся, что удивлен. Омер выглядел в точности как Пиа и Риз. В качестве объяснения Майкл привел ту же причину, которую озвучил для браков с Лизой Мари и Дебби Роу: ему нужно было показать саудовскому принцу и остальному арабскому миру наличие семьи. Я не очень понимал, как появление давно потерянного незаконного сына повышало репутацию Майкла в глазах бин Талала, но такова была его версия. Какой бы сомнительной она ни казалась, я принял ее для Лизы Мари и Дебби, и теперь принимал для Омера. По крайней мере, Майкл был последователен в своих объяснениях.

Омер и его семья начали отмечать с нами праздники – это было естественно, учитывая, что Пиа работала няней Принса. Риз, отец Омера, был в командировке – занимался автомобилями в Калифорнии. Омер стал первым ребенком, проводившим много времени с Майклом после обвинений 93-го, но Майкл привязался ко всей семье: он воспитывал Омера и относился к нему как к сыну. Мне нравилось общаться с Омером. Он был хорошим парнем; моей единственной претензией оставалось то, что он по-прежнему говорил очень быстро и мне постоянно приходилось переспрашивать. Я дал ему кличку «Маленькая обезьянка».

Тем временем Майкл и Дебби, казалось, были в прекрасных отношениях. Время от времени они общались по телефону. Романа между ними не было, но Майкл по-настоящему любил Дебби как друга и был бесконечно благодарен ей за то, что она подарила ему ребенка. Она же, в свою очередь, верила в его отцовские качества. Как я понял еще в пятилетнем возрасте, Майкл с легкостью находил общий язык с детьми. У него была врожденная способность видеть мир глазами ребенка, и ему вообще не требовалось меняться, чтобы стать таким отцом, каким он хотел быть. Его сердце и разум давно уже были посвящены этой задаче.

Как только появился Принс, Майкл почти сразу же захотел второго ребенка, чтобы двое могли расти вместе. Через пять месяцев после рождения Принса они с Дебби организовали вторую беременность.

***
Осенью 1997-го я пошел в последний класс. В школе я не особенно выделялся – не образцовый ученик, но и не прогульщик, – однако у меня были хорошие друзья. Я играл в футбол и проводил свободное время с теми же, с кем общался с четырнадцати лет, – с Майком Пикколи и, может, еще несколькими людьми. Мой бывший соперник стал чуть ли не единственным человеком, с кем я мог по-настоящему поговорить. Мы нарядно одевались и ходили ужинать в ресторан отца. Официант иногда потихоньку наливал нам вина, и мы вели интересные беседы. Таково было мое представление об идеальном вечере.

Иногда мы с Майком прогуливали школу и шли обедать, а потом возвращались на уроки. В один из таких дней, как раз в тот момент, когда мы поглощали огромные порции пасты, в ресторан зашел наш тренер по футболу. Нас застукали.

– Я знаю, мы должны быть в школе, – поспешно сказал я, – но мы хотели подзарядиться протеином перед игрой!

– Вы с ума сошли? – ответил он. – Нельзя есть пасту с красным соусом!

И это была самая крупная неприятность, в которую мы когда-либо попадали. В тот год я каждый день возил Эдди в школу, и каждый день мы оба опаздывали. Учитель Эдди в наказание начал оставлять его в школе по субботам, но мне каким-то образом всегда удавалось выкрутиться. Меня так ни разу и не оставили после уроков.

О том, что меня ждет после школы, я не сильно волновался. Я неплохо готовил и умел работать с людьми, поэтому всегда мог устроиться в отцовский ресторан; отец планировал открыть еще один, «Il Michelangelo», и родители были бы только счастливы, если бы я взялся помочь. Еще, думал я, можно пойти в шоу-бизнес – стать актером или кем-нибудь в этом духе…

Рождество в тот год вся моя семья справляла на ранчо. Когда мы прибыли, Майкл был в прекрасном настроении. HIStory-тур закончился в октябре, и он был рад возможности побыть с Принсом и восстановить силы в Неверлэнде. Помню, все мы – моя семья и Омер со своей семьей – собрались за беседой в столовой, когда появилась Дебби, чтобы поздороваться и поздравить нас с праздниками. Хотя они с Майклом оставались женаты, было очевидно, что брак не настоящий и во всех смыслах нетрадиционный. К тому моменту Дебби была заметно беременна, и Майкл сообщил, что новорожденную девочку назовут Пэрис. По его словам, такое имя выбрали потому, что она была зачата в Париже. Майкл позволял людям верить, что состоял с Дебби в интимных отношениях, однако мне он сказал, что это не так. Публику, казалось, сильно занимали подобные вопросы, но для Майкла это было несущественной деталью. Дебби сделала ему величайший в мире подарок и собиралась сделать еще один. Это все, что имело для него значение.

Перед рождением Пэрис Майкл пригласил в Неверлэнд мою мать. Наверное, ему хотелось, чтобы рядом была семья: он знал, как сильно моя мама любит детей, и не желал, чтобы дети проводили с нянями все время. В день, когда родилась Пэрис, 3 апреля 1998 года, мама нянчила Принса в Неверлэнде и ожидала приезда Майкла с новорожденной девочкой из больницы.

Майкл был превосходным отцом. Люди могут говорить что угодно о его стиле жизни и решениях, но этого у него никто не отнимет. Он очень сильно любил своих детей. Он кормил их, укачивал, менял им подгузники, разговаривал с ними. Майкл не верил в сюсюканье. «Разговаривай с детьми как со взрослыми, – настаивал он. – Поверь, они поймут. И лучше сразу учить их говорить правильно».

Хотя на самом деле каждый родитель должен растить ребенка так, как Майкл растил своих детей, снаружи его методы могли казаться странными. Его дети не показывались на публике, иначе как с масками или покрывалами на лицах. Люди не знали, как толковать эту чудную практику. Некоторые считали, что это в лучшем случае вызывающе, а то и жестоко: с какой стати отец принуждает детей скрываться от мира? Но Майкл жил не в том мире, в котором живем мы. Он чувствовал, что должен защитить детей от репортеров, публики, от того цирка, который знал всю свою жизнь. Он помнил, каково это, расти на глазах у людей, и не хотел этого для своих детей. Помимо желания оградить их от фотокамер, Майкл еще и боялся, что если мир узнает, как его дети выглядят, их могут похитить с целью выкупа. Все родители подспудно боятся похищения – это самый страшный кошмар для любого – а у Майкла, принимая во внимание его исключительное богатство, славу и паранойю, эти страхи приумножались. Но за исключением крайних мер, к которым Майкл считал необходимым прибегать, он был чутким, внимательным, любящим отцом, и его малыши выросли в самых умных и послушных детей, которых я когда-либо встречал.

В сказке о Питере Пэне счастливые мысли наделяют детей способностью летать. Для Майкла самой блаженной частью бытия стали его дети. Увидев, какую искреннюю радость они подарили ему, я вдруг осознал, что на самом деле он очень давно не был счастлив. Не знаю, с какого именно момента – мне кажется, это началось вместе с обвинениями 93-го года, – но Майкл жил в постоянном состоянии депрессии. Если он был один, он часто забывал есть. Иногда он спал до вечера. В его комнате всегда было тусклое освещение. Конечно, мы с ним все равно развлекались немало, но в более тихие мгновения было заметно, что что-то не так. Майкл был рожден с редким талантом, определившим его напряженное детство в шоу-бизнесе. На большинстве детей подобная жизнь резко сказывается, и мир наблюдает – с интересом и не меньшим осуждением, – как они сгорают один за другим. Майкл боролся со своим мраком по-своему. Он не отрывался на вечеринках, теряя голову. Он не обратился к наркотикам. Он не выплескивал свою боль импульсивно на публике. Но это не значит, что он не страдал. Однако все это, казалось, изменилось, как только он стал отцом. В нем почувствовался новый резонанс, энергия, которой не хватало многие годы. У него появился энтузиазм – это заметила вся моя семья. При всех его попытках медитировать, превратить Неверлэнд в заповедник счастья и избавиться от собственных демонов, лучшим лекарством для него оказались дети. Они сделали его самым счастливым человеком на свете, и знание, что Майкл строит семью, подарило мне новую уверенность, что он продолжит бороться с мраком, прячущимся под покровом его каждодневного существования.

***
Весной 1998 года, вскоре после того, как родилась Пэрис, я окончил школу. Как это часто бывает в семнадцать, я не был привязан к месту и не имел определенных планов. Мой тренер по футболу думал, что сможет помочь мне попасть в команду Penn State, но я еще не решил, хочу ли заниматься футболом. Я изучал колледжи в Санта-Барбаре, фантазируя про себя, как смогу жить в Неверлэнде и ездить оттуда в школу.

Потом, в один прекрасный день, пока я сам того не подозревал, на футбольном матче в Нью-Джерси меня заметили какие-то телешпионы. Я был ярким игроком: то и дело проводил мяч между ног противника или делал «радугу» через чью-нибудь голову. Иногда тренер отчитывал меня за то, что я подолгу не отдаю мяч. Мне казалось, что я один могу сыграть за всю команду. Я определенно не был лучшим в мире футболистом, но забивал голы и впечатлял болельщиков. И вот, после окончания того матча ко мне подошли двое агентов и предложили попробоваться для рекламы спортивного напитка «Powerade».

Отец привез меня на прослушивание в Манхэттен, и по какой-то причине – уже не помню – мы опоздали. Я оказался одним из последних кандидатов на прослушивание. Там была куча народу – может быть, три или четыре сотни человек, – должно быть, оно было открытым для всех желающих. Однако вскоре мне перезвонили и сказали, что в рекламе хотели бы снять именно меня.

Сразу после этого, в салоне Тони Росси в Нью-Йорке, куда я приехал сделать стрижку, я встретил Дэнни Аелло III, сын актера Дэнни Аелло, друга нашей семьи. Дэнни сказал, что снимает фильм под названием «Прах к праху» со своим отцом в главной роли.

– Вообще-то, ты отлично подходишь для фильма, – сказал он. – Не хочешь поучаствовать?

После опыта в рекламе «Powerade» мне было легко согласиться на пробы. Я прочитал несколько строк сценария и в итоге получил роль. Роль была эпизодическая – я играл героя Дэнни Аелло в детстве (мой младший братишка Алдо, очень на меня похожий, тоже участвовал).

Это, конечно, были лишь мелкие роли, но они достались мне без всяких усилий. Я прошел оба прослушивания, даже не стараясь. А что получится, если действительно постараться? Меня всегда интересовало кино, но я не делал ничего, чтобы начать карьеру. Теперь я подумал: хм, должно быть, во мне что-то есть. Я сделал себе портфолио с фотографиями и нашел в Нью-Йорке агента, который начал посылать меня на прослушивания. Я был готов преследовать актерскую карьеру и посвятить этому время и силы… однако так уж сложилось, что мне не суждено было даже начать.

Однажды вечером, примерно через год после окончания школы, когда я играл в «пив-понг» во дворе дома с друзьями Майком Пикколи, Фрэнком Барбагалло и Винни Аменом, зазвонил телефон. Это был Майкл. Он спросил, чем я занимаюсь.

– Играю в пив-понг, и у меня три из трех, – ответил я.

– Слушай, мне надо, чтобы ты завтра прилетел в Корею, – сказал он. – Мне тут помощь нужна.

Я не колебался. Майкл не уточнил, в чем заключалась работа, но мне это было и неважно. Я не думал об этом предложении как о работе, я воспринимал его как возможность. После всех книг, медитации, мысленных карт – казалось, будто Майкл готовил меня для этой роли, какова бы она ни была. Из всех людей в мире, которым он мог позвонить, он выбрал в помощь меня. Я ответил:

– Конечно, прилечу с удовольствием.

Отозвав родителей в сторонку, я провел с ними личный разговор: сказал, что Майкл пригласил меня попутешествовать и мне хотелось бы к нему присоединиться. Они дали мне свое благословение.

После я вернулся к игре в пив-понг и, надо сказать, продолжил выигрывать. Но мыслями я был уже в завтрашнем дне. Меня ждал Сеул. Я понятия не имел, как долго буду отсутствовать, но мне шел девятнадцатый год, и я готов был ловить момент.

На следующее утро я собрал чемодан и вылетел из Нью-Йорка в Сеул прямым рейсом. Мне предстоял пятнадцатичасовой перелет. Салон первого класса пустовал, за исключением меня и еще одного джентльмена, но проводницы были прелестны. Флиртовать со стюардессами я научился у Майкла. У стюардесс всегда было, что рассказать. Мы с Майклом вечно спрашивали их о любимых местах перелетов, о том, замужем ли они или встречаются ли с кем-то, и тому подобное. В это путешествие симпатичная молоденькая стюардесса поинтересовалась, зачем я лечу в Корею. Я ответил, что участвую в проекте в области шоу-бизнеса. Свои отношения с Майклом я держал в секрете годами – к тому моменту это уже вошло в привычку, – но произнеся это объяснение вслух, я вдруг сам осознал, что на этот раз мой визит к Майклу будет уже не просто дружеским: на этот раз это был еще и бизнес.

В аэропорту меня встретил один из охранников Майкла. Было уже около девяти вечера. Мы проехали через город: в вечерних огнях Сеул казался волшебным, он был похож на сказочный Нью-Йорк. Находиться на другом конце земного шара было волнительно.

В отеле я отправился прямиком к себе номер, но прежде, чем я закончил распаковывать чемодан, позвонил Майкл.

– Отлично, ты здесь, – сказал он. – Как прошел перелет?

– Прекрасно. Мне здесь страшно нравится! Изумительная страна.

– Да, замечательная. Ты ел?

– Нет, а ты?

– Заходи ко мне, закажем что-нибудь. Только помой свою черную задницу и почисти зубы. Не приходи ко мне весь вонючий. – Такая у нас была манера общения друг с другом.

Я отправился к нему и постучал в дверь нашим условным стуком. Он открыл со словами: «Фрэнкфрэнкфрэнкфрэнк!» – привычное данное им мне чудное прозвище.

Майкл был одет в пижамные штаны, белую футболку с угловым вырезом, свою шляпу и черные мокасины – его классический домашний наряд. Пижамы он носил повсюду, даже, в конечном итоге, в суд. А шляпы ему изготавливали на заказ коробками. Когда он бывал в турне или путешествовал, он любил бросать шляпу из окна отеля поклонникам. Они дрались за нее, и тогда он бросал еще одну. И еще одну. Таким образом он избавился от целой кучи шляп.

Мы крепко обнялись, и Майкл показал мне свой роскошный гостиничный номер. В процессе я поблагодарил его за предоставленную возможность и сказал, что считаю за честь быть с ним рядом.

– Фрэнк, – ответил он. – Я мог предложить эту работу любому, но выбрал тебя, потому что доверяю тебе и люблю как сына. Помни, я тебя вырастил. Я знаю, за какие рычаги управлять тобой. У тебя большой потенциал, и я хочу видеть, как ты растешь.

Заказав в номер кимчхи и пибимпап, мы обменялись последними новостями. Он расспросил о моей семье и объяснил, что дает два благотворительных концерта – один здесь, в Корее, и один сразу после в Германии. Шоу называлось Michael Jackson & Friends, в нем выступали Мэрайя Кэри, Андреа Бочелли и другие музыкальные светила, а деньги шли группе детских благотворительных организаций.

В качестве объяснения того, какова будет моя роль, Майкл сказал:

– Фрэнк, я не могу все время выходить. Мне нужно, чтобы ты доставлял мне кое-какие вещи.

Я знал, что это правда. Поскольку выход на улицу в публичных местах фанаты делали для Майкла проблематичным, в прошлом у него был ассистент, который покупал для него футболки, фильмы – все, что ему хотелось или было нужно. Теперь этим ассистентом должен был стать я, хотя в тот момент мы не давали должности названия и не назначали зарплату. Поначалу я вообще отказывался от оплаты, я просто хотел участвовать. Но Майкл и слышать об этом не желал.

– Это работа, – сказал он мне. – Однажды у тебя появится семья. Тебе надо с чего-то начинать.

Он сообщил, что у меня будет водитель и собственный охранник. Я не знал, чего ожидать, но настроен был всецело оптимистично.

Таков был старт моих деловых отношений с Майклом, и как только начало им было положено, я не огладывался назад. Я не жалел, что не пошел в колледж, потому что уже знал: то, чему я научусь у Майкла, превзойдет любое классическое образование. Мне предстояло получить уникальный опыт, и для меня это было бесценно.

+4

15

Глава 10.
Первые шаги.

На следующий вечер после моего прибытия в Сеул состоялся первый из двух концертов «Майкл Джексон и друзья», прибыль от которых должна была пойти на нужды детей из Косово. В концерте принимали участие такие артисты, как Слэш, Boyz II Men, Андреа Бочелли и Лучано Паваротти. Я сидел сбоку, за кулисами, и смотрел на выступление Майкла, как ни раз делал это в прошлом. Хоть я и понимал, что мое положение теперь, когда я вышел из школьного возраста, изменилось, перемены произошли внезапнее, чем я ожидал.

После концерта я стоял за кулисами с Майклом, когда появилась Мэрайя Кэри, которая только что окончила выступление, с ней был ее бойфренд – мексиканский певец Луис Мигель. Мы с Луисом поговорили о футболе – он решил, что я из Испании, поскольку в тот период ярко-рыжий цвет моих волос походил на командный цвет испанских футболистов. (Не знаю, чем объяснить такой выбор цвета волос. Понятия не имею, о чем я тогда думал). Мэрайя и Майкл тем временем общались друг с другом. Они спорили на тему «кто лучше исполняет песню»: речь шла о песне «I’ll Be There», версия группы «Пятерка Джексонов» 1970-го года и версия Мэрайи, исполненная двадцать два года спустя дуэтом с Трэем Лоренцом, стали хитами номер один.

«Майкл, никто не может исполнить эту песню лучше, чем ты», - настаивала Мэрайя, улыбаясь от уха до уха.

Румянец залил щеки Майкла.

«Нет, нет, - пробормотал он. – Ты, правда, сделала это лучше».

Казалось, Мэрайя весьма польщена тем, что находится в обществе Майкла – она вела себя как его очарованная поклонница – и пока эти двое болтали, я заметил, что улыбка на лице Луиса Мигеля погасла. У меня возникло впечатление, что его немного раздражает внимание, которое Мэрайя уделяет Майклу. Я сам был немного удивлен тем, что Мэрайя, такая успешная певица, столь очарована Майклом. Но в последующие годы мне довелось увидеть множество знаменитостей, которые точно так же вели себя в его присутствии.

Повернувшись в мою сторону, Мэрайя спросила: «Майкл, как зовут твоего друга? Он такой симпатичный». Она принялась гладить мои волосы (необъяснимого) оранжевого цвета.

«Пожалуйста, не останавливайся», - попросил я, уткнувшись в нее головой как щенок.

«Фрэнк, перестань, - вмешался Майкл. – «Мэрайе вовсе не хочется гладить твои волосы. Кто знает, что у тебя в волосах».

У Луиса Мигеля, который стоял, одетый в плотно облегающий фигуру костюм, и ждал, вид был слегка нелепый и растерянный. Я ничего не мог поделать и сел на своего любимого конька: «Мне так нравится твой костюм!»

Майкл пробормотал: «Перестань!», но я уже находился под непреодалимым влиянием минутного импульса.

«Что это за марка?» - спросил я. Боковым зрением я видел Майкла, который с трудом сдерживал смех.

Луис Мигель пробурчал название бренда одежды, но на его лице не было улыбки. Ему определенно не нравилось, что Мэрайя гладила мои волосы и дружески флиртовала с Майклом.

Когда Луис Мигель и Мэрайя стали прощаться, Майкл воспользовался моментом, чтобы осуществить маленькую месть. Он сказал Мэрайе: «Фрэнк – твой большой поклонник. Он тебя обожает». Я покраснел. Обожаю? Сегодня я спрашиваю себя, было ли это правдой. Не могу сказать наверняка, но помню, что считал ее сексуальной.

После того, как Мэрайя и Луис ушли, мы с Майклом стали поддразнивать друг друга. Майкл сказал, что я не знал бы, что делать, окажись Мэрайя в моей постели, а я отпарировал, что если бы Майклу выпал шанс остаться наедине с Мэрайей, он предложил бы ей поиграть в видеоигры или посмотреть мультфильм. «Заткнись, Фрэнк!» - ответил Майкл дурацким голосом и мы оба покатились со смеху.

Вот так мы с Майклом вели себя, когда дело касалось противоположного пола: как подростки, оспаривая право на девушек, с которыми, гипотетически, могли провести время. Я был все еще очень молод и вскоре вырос из подобной манеры поведения (ну, по большей части), но Майкл всегда чувствовал себя комфортнее в воображаемом мире.

На второй концерт, из Сеула в Мюнхен, мы полетели на частном самолете, в котором хватило места для всей команды. Мы с Майклом сидели рядом в носу салона, вместе с некоторыми другими звездами и охраной.

После взлета Майкл сказал мне: «Послушай, когда летишь со мной, не бойся, что самолет может упасть. Мне не суждено погибнуть в авиакатастрофе. Нет, этого не случится. Я умру от пули (или от инъекции - по правде сказать, не знаю, как это лучше перевести - не знаю, насколько пророческими оказались эти слова :(( )». Я запомнил эти слова – и он произносил их не однажды – потому что, сколько бы глубоких бесед мы ни вели, Майкл редко говорил о смерти. Он слишком сильно хотел завести собственную семью.

Мы прибыли в Мюнхен ранним вечером и сразу направились в отель – «Байришер Хоф». Подъезжая к отелю, я увидел сотни фанатов, среди которых было несколько уже знакомых мне лиц: мы только что видели их в Корее.

Под окнами любого отеля, в каждом городе, где Майклу приходилось выступать, фанаты всегда ожидали его приезд подобным образом: многие из них держали в руках коллажи размером с плакат с картинками и вдохновляющими надписями. Фанаты точно знали, что нравится Майклу, и тратили много времени и сил на создание подарков для него. Майкл обожал картинки с Микки Маусом, Питером Пэном, Чарли Чаплиным, The Three Stooges, изображения детей – словом, ему нравились любые изображения объектов или артистов, которые его вдохновляли и которых он просто находил забавными. Так, например, малышей он считал воплощением чистоты и невинности, и когда ему было грустно, детям на фотографиях всегда удавалось поднять ему настроение. В своих коллажах фанаты сочетали собранные ими фотографии в интересной, творческой манере. Например, они помещали на постер изображение Майкла, одетого Питером Пэном, рядом с фотографией Чарли Чаплина. Или вырезали фотографии симпатичных малышей и обрамляли ими постер с изображением Майкла. Конечно, не все плакаты были столь сложны – некоторые просто заявляли: «Я тебя люблю!»

И Майкл испытывал к фанатам ответную любовь. Неоднократно, когда мы пытались протиснуться сквозь толпу, Майкл замечал кого-то из поклонников и останавливался, чтобы протянуть руку этому человеку, поздороваться с ним, задать вопрос, установить недолгую, но реальную связь с этим парнем или девушкой. Подобное происходило везде, где бы мы ни были. В каждой стране, в каждом городе фанаты приходили к отелю, приносили подарки, и на пути в отель или глядя на них из окна, Майкл указывал на подарки, которые хотел взять себе. Кто-то из его окружения приносил понравившиеся ему подарки в номер отеля, который Майкл украшал этими сувенирами. Покидая очередную остановку на своем пути, Майкл оставлял указания, чтобы подарки поклонников были доставлены в Неверленд, где он однажды предполагал устроить музей на основе своей коллекции.

В Мюнхене, как только я устроился в своем номере, Майкл позвонил мне и попросил прийти в его комнату. Когда я прибыл, он был готов дать мне поручение.

«Фрэнк, видишь вот те плакаты там, внизу?...» - начал Майкл и принялся указывать на постеры, которые я должен был принести в его комнату. Я спустился на территорию перед отелем в сопровождении охраны и начал собирать плакаты. Поклонники видели меня с Майклом на протяжении нескольких лет и знали по имени. Пока я продвигался вдоль толпы, люди говорили мне: «Фрэнк, пожалуйста, передай Майклу, что мы его любим» или «Фрэнк, попроси, пожалуйста, Майкла, чтобы он помахал нам из окна».

Это происходило постоянно, где бы мы ни были, с тех пор, как я был ребенком. Но теперь я был одним из тех, кто работал на Майкла.

У меня не было никакого великого плана относительно того, что должно произойти в Мюнхене и что за этим последует. В первые дни своей работы я просто старался впитывать информацию. Я хотел понаблюдать глазами взрослого человека за тем, что это такое – быть Майклом, хотел понять, как работает эта система. После выступления в Мюнхене Майклу предстояло сфокусироваться на музыке, а я должен был работать рядом с ним.

Майкл держал паузу перед тем, как погрузиться с головой в процесс создания следующего альбома. К концу турне с альбомом HIStory в октябре 1997 года Принсу исполнилось восемь месяцев, а Дебби была беременна Пэрис. Майкл взял перерыв на большую часть 1998 года, чтобы провести время с детьми. Следующий альбом очень ожидался всеми, и, не в последнюю очередь, звукозаписывающей компанией Майкла «Сони».

Вечером, когда должен был состояться второй благотворительный концерт, мы забрались в черный микроавтобус, который, в сопровождении полиции, направился к стадиону. Я видел все это ни раз, но мне по-прежнему нравилось смотреть, как толпа расступается, чтобы дать нам проехать, когда мы покидали отель.

К моменту нашего прибытия на Олимпийский стадион концерт уже шел некоторое время. Аудитория насчитывала более шестидесяти тысяч человек, выступали артисты со всего мира. Пока мы наблюдали за выступлениями артистов на экране, я поприветствовал своих знакомых. Там была гримерша и парикмахер Майкла Карен Фэй. Я виделся с Карен во время турне Dangerous, на видеосъемках и перед публичными церемониями, и мальчишкой был тайно в нее влюблен. Я называл ее прозвищем, которой дал ей Майкл – Turkle. Майкл любил ее и дурачился с ней все время. Если на ней был надет жакет на молнии, Майкл пытался его расстегнуть. Если она была в юбке, Майкл старался задрать ее. При встрече мы с Turkle крепко обнимались и обменивались поцелуями.

Карен занималась гримом Майкла, пока Майкл Буш, который создавал для него костюмы, помогал Майклу одеться.

Я уже видел благотворительный концерт в Корее и знал, что должно – и чего не должно – произойти. Майклу предстояло 30-минутное выступление в конце шоу, после того, как выступят остальные артисты. Одевшись и загримировавшись, Майкл сидел за кулисами и смотрел, получая удовольствие от концерта. Все шло гладко. Потом он вышел на сцену, чтобы исполнить Earth Song, песню, которая была особенно дорога его сердцу. Это песня о красоте мира и о том, как мы разрушаем то, что имеем, войнами и собственным эгоизмом. Во время мюнхенского представления Майкл взобрался на большой мост, который занимал переднюю часть сцены. Мост поднялся на пятьдесят футов, так, как это было в Корее. Предполагалось, что он медленно опустится во время исполнения песни. Но на этот раз, вместо того, чтобы медленно снижаться, мост упал. Он с грохотом резко опустился на сцену. В Корее ничего подобного не происходило. Что за черт?

Истинный шоумен, Майкл не переставал петь, даже после падения. По окончании песни свет погас, и Майкл потерял сознание у нас на руках. Я помог ему слезть с моста. Публика, которая поначалу решила было, что падение моста было частью выступления, увидела как мы кинулись бежать к Майклу, и поняла, что происходит. Тревожный гул прошел по толпе зрителей.

На сцену выехала модель танка в натуральную величину, а из толпы появился солдат с автоматом. Когда ребенок протянул ему цветок, солдат опустился на колени и заплакал. Майкл завершил представление, периодически сгибаясь пополам от боли. После, за кулисами, стало понятно, что он испытывает сильнейшую боль, но Майкл все равно продолжил выступление.

«Отец говорил мне, что шоу должно продолжаться, во что бы то ни стало», - сказал он.

Поэтому Майкл вернулся на сцену, сел на ее край и исполнил последнюю песню, «You Are Not Alone». Охранники помогли ему сойти со сцены.

Почему-то – вероятно, из-за прессы – мы не поехали в больницу в машине скорой помощи. Вместо этого мы сели в тот же черный микроавтобус, в котором прибыли на стадион, и ездили по городу, пытаясь разыскать клинику, которая была открыта поздно ночью. На розыски водителю понадобилось сорок пять минут. Пока мы кругами ездили по незнакомому городу, я раздражался все больше и больше. Я не мог поверить в происходящее. Водитель был немцем, но все время сбивался с пути. Отчего мы не поехали на скорой? Обычно я веду себя довольно терпеливо и уважительно, но когда люди ведут себя непрофессионально, это выводит меня из терпения. Я вышел из себя и стал кричать на водителя. Майкл в это время находился на заднем сидении почти без сознания. Доктор, который сопровождал его в турне, проверял его пульс, а я повторял Майклу, что все будет хорошо. Совсем недавно я расслабленно прислушивался к ритму, в котором двигался мир Майкла, а теперь включились мои инстинкты – я отвечал за благополучие Майкла.

Наконец, мы приехали в клинику, и я заполнил бумаги, необходимые для того, чтобы определить Майкла на лечение. Недолгое время спустя, когда я пошел проведать его, он уже лежал в больничной кровати. Благодаря чуду или тому, что Майкл инстинктивно подпрыгнул в момент падения, переломов не было, но нижняя часть спины болела так сильно, что он едва мог дышать. Тихим голосом Майкл попросил меня разыскать того, по чьей вине произошел несчастный случай. Он хотел уволить этого человека. Я заколебался, когда Майкл попросил меня позвонить Кенни Ортеге, продюсеру шоу, чтобы разобраться – было уже три часа ночи, а Кенни Ортега был большим человеком, но если Майкл о чем-то просил меня, я всегда был к его услугам. Я разыскал номер Кенни и разбудил его. Майклу было слишком больно, поэтому с Кенни разговаривал я. Кенни извинился и сказал, что разберется в том, что произошло и почему.

Когда мы вернулись в отель, было уже пять часов утра. Мы с Майклом были в номере одни минут пять, когда вошел врач из Нью-Йорка, который путешествовал с Майклом, и еще двое. Они начали устанавливать у кровати Майкла медицинское оборудование.

«Кто эти люди?» - спросил я у врача.

«Врачи, - ответил тот. – Они помогут Майклу уснуть». Он помолчал, потом добавил: «Им нужно сосредоточиться. Тебе лучше вернуться в свою комнату. С Майклом все будет в порядке».

«Да, - внезапно подал голос Майкл. – Со мной все будет хорошо. Они просто дадут мне лекарство, которое снимет боль и поможет мне уснуть». Меня удовлетворил этот ответ, я оставил врачей и вернулся к себе в номер.

Только потом я до конца понял, чему был свидетелем в ту ночь. То был первый раз, когда я видел Майкла перед тем, как он должен был получить инъекцию сильнодействующего анастетика под названием пропофол. Вводить его имеет право только анастезиолог, и в тот момент с Майклом были еще два врача, так как, учитывая силу действия препарата, пациент нуждается в пристальном наблюдении. Тогда я не знал таких подробностей, поскольку никогда не имел дела с подобными вещами. Я видел только, что Майкл находится под наблюдением врача, которого он, похоже, знает и которому доверяет. Казалось, что ситуация безопасна и соответствует сложившимся обстоятельствам. А что еще я мог подумать? Опасность, которой подвергался Майкл, прибегая к данным препаратам, была мне незнакома и совершенно не очевидна.

После печального мюнхенского инцидента Майкл, его дети, их няня Грейс и я вылетели в Париж, который стал домом Майкла во время турне HIStory, а затем полетели в Сан-Сити, город в Южной Африке. Мои родители встретили нас в Йоханнесбурге, где Майклу устроили королевский прием. Мы поехали на изумительное сафари, и посетили праздник, устроенный в доме Нельсона Манделы по случаю дня его рождения. Мы остановились в отеле, который назывался «Микеланджело», и это название, а также Майкл, вдохновили дать ресторану, который в последствие открыли в Нью-Джерси мои родители, имя Il Michelangelo.

Пока я помогал Майклу оправиться после травмы и ассистировал ему в первых поездках после нее, мои обязанности стали обретать конкретные очертания. 

Поначалу роль была простой – я помогал украшать его апартаменты и выходил в мир, чтобы принести ему футболки, еду, книги, журналы и тому подобное. Я был в восторге оттого, что путешествовал с Майклом, и был рад помочь ему, чем могу. Мое положение было странным, но, тем не менее, удачным. Майкл говорил мне иногда: «Ты не представляешь, как тебе повезло. Столько людей ужасно хотели бы оказаться на твоем месте, но я выбрал тебя». Я всегда отвечал ему на это: «Поверь, я знаю, как мне повезло; еще раз огромное тебе спасибо за все».

Жить рядом с величайшим артистом в мире для меня, на самом деле, было особенным опытом – я понимал это и ценил связанные с этим необыкновенные переживания – но, в то же время, такая жизнь – это все, что я знал с ранних лет. Мои друзья были не особо в курсе того, что со мной происходит, но периодически видели мое лицо рядом с Майклом на телеэкране или на фото в журнале. Мне нравилось, когда они бывали заинтригованы, но, так или иначе, подобная жизнь была для меня нормой. Поэтому, хотя я был благодарен и рад жить в этом необыкновенном мире, особо не задумывался о том, насколько мне повезло. Не так, как мог бы, если бы не вырос рядом с Майклом. Я любил приключения, но как нечто само собой разумеющееся воспринимал то время, которое проводил с Майклом. Я не осознавал, насколько уникальной была эта возможность.

Что бы ни происходило вокруг, хорошее или плохое, находясь рядом с Майклом, я чувствовал, что у моего существования в этом мире есть смысл. С тех пор, как я начал на него работать, мы говорили о том, каким станет мое будущее, в ближайшей и отдаленной перспективе. Во время одной из таких бесед о моем новом статусе Майкл произнес важные слова, эхо которых мне пришлось услышать в последующие годы моей жизни:

«Фрэнк, положение, которое ты занимаешь, дает тебе определенную власть, - сказал Майкл. – Люди станут тебе завидовать. Они попытаются настроить нас друг против друга. Но обещаю, что никогда не позволю этому случиться».

Почему-то эти слова четко запечатлелись в моей памяти. Я никогда не забывал их. Но мне и в голову не могло прийти, сколько в них было правды и насколько болезненные переживания они предсказывали.

В августе мы вернулись в Неверленд. С того момента, как мы уехали из Мюнхена, боли в спине все еще беспокоили Майкла, они стали хроническими. Так или иначе, у него были дела, которыми следовало заняться. Майкл дал мне задание, которое заключалось в систематизации его огромной видео-коллекции, и хотя эта задача казалась достаточно ясной, у Майкла, как всегда, был наготове генеральный план.

«Фрэнк, - сказал он, отзывая меня в сторону. – Понятно, что это не высшая математика, но мне нужно, чтобы ты параллельно сделал кое-что еще. Мне нужно помочь придумать, как произвести изменения в управлении ранчо».

Он объяснил, что реорганизация видео-коллекции была лишь предлогом. Майкл уже некоторое время был недоволен тем, как осуществляется управление поместьем, и на самом деле хотел, чтобы я стал его глазами и ушами – и узнал, что происходит на ранчо во время его отсутствия.

Майкл редко посещал Неверленд, но содержание ранчо и зарплата примерно пятидесяти постоянным сотрудникам стоили ему 6 миллионов долларов в год. Однако, несмотря на расходы и количество персонала, когда Майкл возвращался домой из путешествия, дела на ранчо были не на высоте. На газонах желтели пятна высохшей травы, а сезонные цветы все еще не были высажены. Хотя работники начинали скрести все, как сумасшедшие, чтобы привести ранчо в соответствие со стандартами Майкла, как только он приезжал домой, ситуация была крайне неприятной.

«Чем же они занимаются целыми днями? – рассержено спрашивал меня Майкл. – Все что от них требуется, это поддерживать порядок на ранчо. Это самая простая работа, какую только можно себе представить!».

Может быть, в его отсутствие никто не работает? Майкл хотел, чтобы я это выяснил. Я никогда не смотрел на Неверленд – и жизнь Майкла в целом – исходя из того, кто чем занят и насколько хорошо исполняет свои обязанности, но подобный анализ казался мне целесообразным. Майкл был начальником, который постоянно отсутствует, и хотел оценить качество работы персонала, особенно теперь, когда у него было двое маленьких детей, которые проводили время в Неверленде. Он хотел быть уверенным в том, что Принса и Пэрис окружает персонал, который его полностью удовлетворяет и которому он может доверять. Но мне предстояло увидеть, что Майкл страдал от общего недоверия к окружающим его людям, недоверия, которое граничило с паранойей.

Поручив мне это дело, Майкл снова уехал в Сан Сити, чтобы получить награду, а я остался, чтобы наблюдать, насколько это было в моих силах, за ситуацией в Неверленде и найти способ решения проблем. На ранчо все знали меня с тех пор, как я был ребенком, поэтому Майкл решил, что если я буду болтаться тут и там, как будто бы наводя порядок в видео-библиотеке, мне, в конечном итоге, удастся понять, чем заняты мышки, пока кошка не видит. Так что я продолжал делать свое дело, общался с персоналом. Все работники ранчо мне нравились. Как только Майкл уехал, я заметил, что атмосфера в Неверленде изменилась. Майкл был душой этого места, и без него волшебство немного померкло.

Также я быстро сообразил, что в отсутствие хозяина движение жизни на ранчо замедлялось. Персонал чувствовал себя, мягко говоря, очень расслаблено. Зная, что я близок к Майклу, люди, тем не менее, не избегали меня. На самом деле, как Майкл и надеялся, некоторые из них начали разговаривать. И разговаривать много. Оказалось, что им есть, что рассказать о некоторых коллегах. Я запоминал все.

В итоге выяснилось, что проблемы связаны с управляющим ранчо. Эта женщина работала на Майкла долгие годы. Она была очень приятным человеком, но справлялась со своей работой не так блестяще, как прежде. Возможно, она расслабилась или просто устала. Кроме того, она просила садовников из Неверленда работать у нее дома за счет Майкла. Итак, частью проблемы была управляющая ранчо.

Когда Майкл вернулся, мы уволили управляющую и наняли другого человека. Это было только началом реформ в Неверленде. В каждом секторе – среди охраны, обслуживающего персонала, пожарных, домашней прислуги, работников железнодорожной станции, зоопарка, парка развлечений и кинотеатра – я нашел людей, которые могли определить, что необходимо менять. Мне было девятнадцать, так что я действовал очень осторожно. Меньше всего мне хотелось выглядеть и вести себя, будто нахальный всезнайка. Я выслушивал людей, старался учитывать пожелания каждого из них, и, в конце концов, ввел в действие систему, которая позволяла контролировать работу персонала.

В итоге эта работа стала для меня прекрасным опытом. Она послужила двум целям: персонал Неверленда привык к моей новой роли, а я помог Майклу обрести чувство уверенности в том, что в его доме поддерживается порядок. Благодаря этому опыту я начал понимать, каким широким будет круг моих обязанностей, и какую деликатную работу мне придется выполнять. Майкл знал, что я верен ему до глубины души и что, помогая ему, я не преследую скрытых целей. Реформы на ранчо стали разминкой перед тем, что мне предстояло делать в будущем.

+5

16

ГЛАВА 11.
НОВАЯ ДОЛЖНОСТЬ

Майкл всегда полагался на члена своей команды, который также выполнял функции доверенного помощника. Это был своего рода буфер между ним и окружающим миром.   Занять эту должность, которую он создал для меня,  было чем-то абсолютно естественным;  а со временем я стал не только его личным помощником в организационном плане, но и защитником.

Поначалу наши профессиональные взаимоотношения переживали болезнь роста. Развитие и формирование моего характера было своего рода практическим проектом для него, и с изменением моего статуса, он продолжил прилагать  усилия в данной области. Когда речь шла о работе, Майкл требовал соблюдения жестких правил. Для начала он посоветовал мне четко разделять и не смешивать нашу дружбу и деловые отношения. Он не желал, чтобы остальной персонал видел наше неформальное времяпрепровождение, как уже это было однажды, правда, тогда я еще не работал на него.  Майкл даже попросил, чтобы я обращался к нему «мистер Джексон», когда  устраивал ему деловые встречи. Мне эта просьба показалась вполне  целесообразной, и я понимал его мотивацию, но все же  чувствовал себя при этом очень странно, ведь я так привык называть его Эпплхэд  или любым другим именем, которое только пришло на ум в данный момент. У меня было столько прозвищ для него, но теперь пришлось  прокладывать искусственную дистанцию между нами.  И насколько Майкл отождествлял себя с Питером Пеном, настолько же его длительное влияние на мое интеллектуальное, духовное, а теперь и профессиональное развитие  демонстрировало, что от меня он всегда ожидал, в конечном счете, взросления. Особенно теперь, когда ему была нужна моя помощь.

Существовали понятия, относительно которых Майкл бывал суров со мной. Их тематика  с годами радикально не менялась: он всегда был строг, когда речь заходила об определенных вещах – о самообразовании, об уважении  к родителям, о неупотреблении наркотиков и так далее. Но теперь  диапазон подобных понятий расширился.

Той осенью вся моя семья встретилась с Майклом и со мной в парижском Диснейленде. Это было одно из его любимых мест для отвлечения от повседневности. К тому моменту я уже около года работал на него. В предыдущее наше посещение мы вместе с Майклом и Эдди  совершили одно из самых чудесных полуночных похождений.  Мы выскользнули из отеля и отправились в парк после его закрытия, что было для нас нередкой практикой на протяжении многих лет. Само собой, мы знали, что даже если попадемся, у Майкла есть некое подобие дипломатической неприкосновенности. Нам нравилось чувство возбуждение и мандраж, которые возникали от осознания, что мы делаем то, чего делать не следовало бы.

Все аттракционы, естественно,  были  закрыты, но по ночам многие из них проходили профилактические ремонтные работы. Мы увидели, что «Пираты Карибского моря»  начали двигаться, проскользнули мимо технических работников и впрыгнули в одну из шлюпок, которые, выстроившись в ряд, поплыли  через переполненную  аниматронными пиратами лагуну. Мы перепрыгивали со шлюпки на шлюпку, а затем вылезли на панорамную площадку, чтобы стащить на память какое-нибудь бутафорское сокровище.

В этот момент шлюпки начали уплывать прочь, и нужно было торопиться. Мы с Эдди успели вскочить в самую последнюю. Майкл был позади нас, он прыгнул вперед…. и не долетел. Несколько секунд он держался за борт шлюпки, а ноги болтались в лагуне;  затем его пальцы соскользнули, и он оказался по пояс в воде. Когда он вылез оттуда, его пижамные штаны были насквозь мокрые. В руках Майкл держал шляпу, которая также свалилась в лагуну. Он медленно перевернул ее, и  не меньше галлона воды вылилось на пол. Никогда в жизни я не видел ничего смешнее.

С той вылазки прошел всего год, но во время нынешнего приезда в парижский Диснейленд я уже работал на Майкла. Впервые за все наши поездки мне был выделен отдельный номер в отеле. Теперь  наше с Майклом раздельное проживание имело смысл: это было правильно и в профессиональном плане и в личном – я стал старше, и мне требовалась независимость и личное пространство. Но это было не единственное изменение, которое пришло вместе с новой должностью.

В первый же вечер моя семья пришла к Майклу в номер. Я позвонил ему и спросил, могу ли зайти.

- Нет, не сейчас, - ответил он. – Ты еще на работе.

- Но ведь все уже здесь! – протестовал я.

Майкл никогда прежде  не запрещал мне прийти, и я был озадачен. Работа ведь могла подождать. Мне казалось очевидным, что мое место там, с ним и моей семьей, и я  не мог  взять в толк, отчего он не хочет, чтобы я присоединился.

- Что бы ты подумал, если бы мой сотрудник охраны впорхнул сюда и начал развлекаться? – произнес Майкл. – Верь мне. У меня есть причины для таких действий. Это ради твоего же блага.

Потребовалось некоторое время, чтобы я смог взглянуть на ситуацию с его точки зрения, но в конце концов до меня дошло. Это был его способ  продемонстрировать мне, что пришло время вырасти и взять на себя ответственность. Работа включала в себя дисциплину.  И эту дисциплину никто  не отменял только потому,  что   где-то происходило веселье. Это правило люди обычно усваивают на своей первой работе, и Майкл хотел, чтобы я осознал нормальные понятия, принятые в профессиональном мире. Он взял на себя ответственность за то, чтобы помочь мне перейти во взрослую жизнь. И сейчас я ценю это намного больше, чем тогда.

Я был не единственным, кому пришлось привыкать к моему новому положению. Уэйн Нейджин, личный телохранитель Майкла, который раньше встречал меня в аэропортах и присматривал  за мной на протяжении всего моего детства, в тот момент занимал должность бизнес-менеджера. Я любил Уэйна. Он был для меня практически членом семьи. Но теперь, когда в мои обязанности входило говорить от имени Майкла и озвучивать его пожелания,  несколько раз мне пришлось призвать Уэйна к должному выполнению его работы.  Майкл хотел знать, заключил ли его менеджер по финансам, Мун Хо Ли,  сделку, и если нет, то почему подписание контракта так затянулось. Быть может, это и не была такая уж крупная сделка, но если у Майкл в 3 часа ночи возник вопрос к Уэйну, значит он действительно хотел получить ответ немедленно. И вот теперь тот же самый, но подросший  паренек донимает Уэйна в любое время суток. Я был вежлив, само собой, но и Уэйн вовсе не трепетал передо мной. На деле он даже позвонил Майклу и сказал, что не желает получать его приказы от меня. Он хотел, чтобы Майкл  связывался с ним лично. Но Майкл не пошел на это.

- У меня не всегда есть достаточно времени, чтобы  говорить с тобой напрямую, - отрезал он. – Говорить с Фрэнком то же самое, что говорить со мной.

Майкл отстоял меня и мою позицию, но в течение некоторого времени  между мной и Уэйном, который мне действительно нравился и которого я уважал, все-таки оставалось  напряжение.

Хотя никакие  должностные инструкции для меня прописаны не были, Майклу нравилось, как я представляю его интересы. Благодаря тому, что он участвовал в моем воспитании, мое взаимодействие с людьми отражало ту обходительность, которую он всегда демонстрировал по отношению к своим сотрудникам и партнерам. В то же время он видел, что я всегда  упорствовал и не отступал до тех пор, пока его просьба не оказывалась удовлетворена. Кроме того,  я доказывал мою благоразумность, осмотрительность и верность на протяжении многих лет, потому он знал, что это просто заложено во мне.

Я был молод для занимаемой должности и слишком многие знали об этом. Поклонникам и СМИ я был известен как Фрэнк Кассио, паренек с которым дружит Майкл.  Но теперь, когда я работал на него, мне больше не хотелось, чтобы меня воспринимали подобным образом. Вдобавок я жаждал еще ярче обозначить линию, которую уже провел между  своей жизнью с Майклом и жизнью, посвященной  друзьям и семье. Однажды вечером, когда мы с Майклом смотрели телевизор в Неверленде, мне пришла в голову мысль, как очертить и отделить мою новую роль. С самого моего детства мы с Майклом представлялись разным людям, используя выдуманные имена, частично потому что ему легче было оставаться инкогнито, частично потому что это было просто весело. И я ему сказал: «Как думаешь, может мне стоит сменить имя, чтобы разграничить семью и работу?»

Майкл повернулся, взглянул на меня, медленно покачал головой и ответил: «Делай, как знаешь. Но вообще это хорошая идея».  Сразу же после его слов по телевизору пустили рекламу цыплят Тайсона.

Я произнес: «Фрэнк Тайсон. Превосходно». И с того самого момента я представлялся как Фрэнк Тайсон или просто Тайсон.  Это стало моим рабочим псевдонимом.  Я вступил в новый мир. Не было больше мальчишки из Джерси, семье которого посчастливилось подружиться со звездой мирового масштаба. Теперь я стал взрослым, несущим  полную ответственность. Я работал на Майкла Джексона. Я был личным помощником, и моя задача заключалась в том, чтобы  день за днем помогать ему справляться с деловой рутиной его жизни. Никто больше не называл меня Фрэнком Кассио. Моим именем, выщипанным из рекламы цыплят (уж простите за каламбур), стало Фрэнк Тайсон.

С обретением новой личности,  представление интересов Майкла  стало моей ведущей обязанностью. Некоторые удивлялись, увидев меня впервые.  Одной из моих первых задач стала работа над сделкой с компанией Mersedes  по созданию специальной линии  автомобилей Michael Jackson серии SLR. Я вел все переговоры с Фердинандом Фронингом, главой отдела по связям с представителями индустрии развлечений, и в телефонных беседах был очень и очень настойчив. Затем я встретился с Фердинандом лично в нью-йоркском отеле «Four Seasons». Он поднялся в номер, и мы приступили к обсуждениям. Внезапно Фердинанд перебил меня на полуслове:

- Погоди-ка! - воскликнул он. – Одну секунду. Так это ты Фрэнк Тайсон?

- Да, - ответил я.

- Значит, ты и есть тот тип, который так донимал меня по телефону?

Мы все рассмеялись, а Майкл сказал ему, что моя внешность обманчива.

В то же самое время тот уровень полномочий и власти, которым меня наделила новая позиция, стал полностью очевиден  тем, кто жаждал заполучить Майкла в качестве делового партнера. После очередной встречи в отеле «Four Seasons» один бизнесмен, сгоравший от желания заключить сделку с Майклом, всучил мне кейс, полный денег. Он сказал:

- Это вам. А нам действительно необходимо, чтобы Майкл стал частью этой компании.

- Послушайте, - возразил я. – Мне не нужны ваши деньги. Если сделка состоится, значит, так тому и быть, но я не собираюсь влезать во все это.

Позже я рассказал Майклу, что произошло.

- Мы не можем иметь никаких дел с этими людьми, - без колебаний произнес  я. – Они просто взяли и предложили мне наличные. Я, само собой, отказался.

- Спасибо, - ответил Майкл. – Если бы на твоем месте оказался кто-то другой, он бы взял их. Понимаешь теперь, с чем мне приходится сталкиваться? И такое происходит постоянно.  Все берут откаты. Я очень ценю твою искренность.

Он рассказал, что это случается все время, и назвал имена нескольких ближайших сотрудников, которые годами практиковали подобное. Я был шокирован, что это продолжает происходить. Это ведь было преступлением.

Несмотря на прозрачность и профессионализм наших деловых отношений, между нами  по-прежнему царила наполненная юмором гармония. Я быстро уловил грань, когда следовало быть серьезным, а когда – допустимо немного повеселиться. У меня всегда было особое пристрастие к проделыванию беспорядочных шуток или розыгрышей, чего бы они ни стоили. Мы прошли стадию, когда я каждый раз приветствовал Майкла странным рукопожатием, на самом деле это даже и рукопожатием нельзя было назвать, трудно объяснить. Оно включало движение локтями. Затем Майкл взял манеру становиться за спину человека, с которым я говорил, и изображать, будто отвешивает ему хорошего пинка. В Диснейленде мы проделывали то же самое с Микки Маусом.

Конечно, мы с Майклом все еще любили разыгрывать незнакомцев. Однажды мы бродили по антикварным магазинам Нью-Йорка. Я нацепил костюм и галстук. На  ломаном английском  с ужасным иностранным акцентом я поведал продавцу: «Я должен уходить – из-за моя религия -  мне нужно сбросить цыпленок с крыша. Это принесет удача. Надо кидать ровно в 7.30, а то удача не будет».

Как и всегда Майкл был рядом. Он присоединился, поддакивая: «О да, он очень духовный человек. В их культуре это очень важный ритуал. Я обязан поддержать его в соблюдении традиций и помочь ему выкинуть цыпленка с крыши». Люди полностью верили во всю ерунду, и нам нравилось разделять это ощущение, тайное понимание того, что  в курсе шутки только мы вдвоем.

Нередко поклонникам позволяли подняться в отельный номер Майкла. Для девушек у нас существовало кодовое название «рыбы» - потому что в море бывало много рыбки – а особо агрессивные особы удостаивались звания «барракуды».  Мы шуточно боролись за них, споря, какая девушка достанется ему, а какая – мне. И я подтрунивал: «Давай смотреть правде в глаза, ты ведь только приманка».   Вот почему в благодарностях  к альбому «Invincible», обращаясь ко мне, Майкл написал: «Кончай рыбачить».  За эти годы Майкл сблизился с некоторыми поклонниками и порой у него появлялись  случайные подруги, но он был женатым мужчиной, поэтому ничего  предосудительного не происходило.

Мы всегда старались смутить друг друга в присутствии женщин. Я был застенчив – и во многом таким и остаюсь – зная это, Майкл  со словами «Знаете, а Фрэнк считает, что вы бесподобны. Он хочет поцеловать вас» специально привлекал ко мне всеобщее внимание. Или стоя в лифте позади симпатичной горничной, я вдруг чувствовал, как Майкл едва ощутимо подталкивает мою руку в направлении пятой точки девушки. Я выдергивал руку, пока та ничего не заметила. Подобный скрытый от посторонних глаз взаимообмен, который держал девушек на определенной дистанции,  был ребячеством.

Это были глупые, бессмысленные забавы  и всякая смешная ерунда. Майкл просто хотел быть как десятилетний мальчишка,  когда  не учил меня соблюдению границ в моем новом положении. Он хотел быть самим собой. И мне во всем этом отводилась роль своего рода звукового экрана, находящегося подле него, помощника, советчика и, последнее по порядку, но не по значимости, друга.

В августе 1999  в Нью-Йорке Майкл приступил к работе над своим новым альбомом, который впоследствии станет известен как «Invincible». Он снял дом в Верхнем Истсайде на 74-й улице. Так же как Майкл поступил в свое время с особняком в Калвер Сити, свой новый дом он тоже трансформировал в мини-Неверленд. Майкл хотел создать атмосферу, где чувствовал бы себя комфортно, а наибольший комфорт он испытал, будучи ребенком. Поэтому на пятом этаже он обустроил игровую комнату, в которой разместил видеоигры, бильярдный стол, кинопроектор, аппарат для производства поп-корна и прилавок, переполненный сладостями. Майкл попросил заказать несколько манекенов, которые я присмотрел в салоне-магазине. Их доставили, собрали и облачили в спортивную одежду. Мы расставили их по первому этажу. Компанию им составил выполненный в натуральную величину Бэтмэн от компании Sharper  Image, который красовался в центре комнаты.

Манекены - это, конечно, странная компания, особенно на первый взгляд, но Майкл разговаривал  и шутил с ними, будто он могли понять его. Примерно так же люди разговаривают  со своими собаками. Я поддразнивал его, говоря: «Знаешь, ей есть, что тебе сказать. Она хочет, чтобы я передал  – у тебя изо рта воняет и душ принять тоже не помешает». Сама идея иметь дома манекены  может звучать необычно. Согласен, это не рядовое явление и  не у всех в гостиной можно их увидеть. Но, должен сказать, когда  их установили, получившийся эффект оказался с претензией на художественность, и вообще выглядело все довольно круто.

Однако обстановка этого дома вовсе не ограничивалась  только игрушками. Другой этаж был заполнен изысканными предметами искусства и   фарфором.  Майклу нравились работы Уильяма Бугро, французского мастера реализма девятнадцатого столетия, и его арт-дилер принял участие в торгах, где на аукцион были выставленные несколько полотен, принадлежащих Сильвестеру Сталлоне. Он купил две картины: одну - за 6 миллионов, другую – за 13.  На первой был изображен ангел и нимфа с младенцем посередине. На второй -  прекрасная женщина в окружении ангелов.  Эта картина была не меньше трех метров в высоту.

Дети Майкла с их няней Грейс везде следовали за нами. (Пиа, вторая няня, проработала только первый год или около того. Когда Грейс требовался отпуск, Майкл в основном пользовался услугами персонала Неверленда). Если он путешествовал, детей всегда брал с собой, и все его время было поделено между деловыми встречами и разъездами с детьми по экскурсиям.  По ночам, в зависимости от расписания  Майкла, они спали в его комнате или же с няней, если на утро ему необходимо было  слишком рано вставать.

Когда речь шла о его детях, Майкл был намного строже, чем кто-либо мог ожидать, учитывая его собственную экстравагантность.  Да, был Неверленд.  Он был полон игр и игрушек, которые он любил. Там повсюду стояли прилавки со сладостями, где бы ты ни находился. Там была железная дорога с двумя электронными поездами. (Принс обожал эти поезда). Тем не менее, Майкл хотел быть уверенным, что его дети не избалованы. Парком аттракционов в Неверленде они имели право пользоваться только 2 или 3 раза в неделю, и знали, что следует себя вести хорошо, чтобы прокатиться. Дома ли, в поездках ли, телевизор смотреть им было запрещено. Майкл проводил с ними все время, читая книжки. Он любил книги с диснеевскими героями, такими как Микки Маус и Белоснежка, но также покупал и детские энциклопедии. Он хотел, чтобы его дети были хорошо образованы.  В каждой ситуации Майкл видел возможность научить их чему-то.   Если что-то ломалось, он объяснял, как оно работает. Если шел дождь, он рассказывал о круговороте воды в природе. Он любил читать им небольшие лекции.

Естественно у детей была масса игрушек, но от Принса и Пэрис требовалось обращаться с ними бережно. Предметы роскоши там были везде под рукой,  но дети должны  были вести себя хорошо, чтобы заслужить их. Их учили уметь ценить и быть благодарными.

Майкл хотел, чтобы они понимали важность усердной работы.

- Если бы не мой отец, - часто  повторял он. – Меня бы сейчас здесь не было. Он всегда поднимал нас в пять утра, и мы приступали к репетициям. И по возвращению из школы первым делом  продолжали репетировать. Он подталкивал членов нашей семьи к тому, чтобы  они стали настолько успешными, насколько это было в их силах.

Он не хотел, чтобы дети пошли по его стопам  в мир шоу-бизнеса в таком же быстром и трудном темпе, но он часто давал Принсу повседневные задания, например, предлагая пройтись вокруг с видеокамерой и заснять окружающий мир. Когда Майкл к вечеру возвращался  домой, он спрашивал: «Ты поработал, Принс? Ты снял для меня фильм?» И насколько Майкл  потакал собственной тяге к играм, настолько же он был вдумчив, внимателен и чуток в деле развития каждого аспекта опыта своих детей.

И как бы он ни хотел постоянно находиться рядом с ними, были ситуации, когда это было просто физически невозможно. Грейс, постоянная няня Принса и Пэриса, живущая в доме Майкла,  великолепно выполняла свою работу и заботилась и них. Когда родился Принс, она занимала должность ассистента в организации семьи Джексон, и именно Кэтрин, мама Майкла, порекомендовала ее в качестве няни.

- Грейс так замечательно ладит с детьми – она чудесный человек.

И это оказалось правдой. Грейс была (и остается)  надежной, славной и любящей. Это те самые человеческие  качества, который  искал Майкл. Грейс без усилий вошла в роль. Она воспитывала детей, любила их как мать родная и делала для них все возможное. Большую часть времени Майкл и Грейс были очень близки. Для него не было ничего важнее, чем его дети, а они были полностью в ее руках.

Но ему было тяжело – как и многим родителям – видеть  ту материнскую близость, с которой няня относилась к детям. Он не хотел, чтобы они росли и думали о Грейс как о матери.

- Она работает для вас, - иногда напоминал он им, когда Грейс не было поблизости. Дети были слишком малы, чтобы понять, да он и не ждал  от них этого, это  просто был его способ снять чувство дискомфорта от сложившейся ситуации. Как только Майкл интуитивно ощущал, что отношения становятся слишком близкими,  казалось,  он обозначал дистанцию между детьми и Грейс. Непредсказуемая паранойя, которая все больше и больше омрачала многие из его межличностных отношений,  снова дала о себе знать, и даже  Грейс  не стала исключением.

В какой-то момент, когда мы жили на 74-й улице, Майкл даже решил, что не хочет, чтобы няня присматривала за его детьми. Он явно был слишком занят, чтобы самостоятельно заботиться о детях  круглые сутки. Среди прочего ему нужно было заканчивать работу над «Invincible». Ведь без должного уровня доходов от продаж нового альбома, он мог оказаться близок к потере своей доли в каталоге Sony/ATV. Но он страстно желал быть со своими детьми. Разве это не было самой важно вещью в мире? Он разрывался, и в конце концов желание быть единственным родителем взяло верх. Итак, Майкл решил попытаться успеть все: заботиться о детях, работая над альбомом. Он отослал Грейс, и в доме остались только мы.

В придачу к моим другим обязанностям, теперь я еще и помогал Майклу с детьми. Днем и ночью. Это может показаться радикальной сменой деятельности – и так оно и было на самом деле – но я никогда не страдал избалованностью. Я имею в виду, что, безусловно, не рвался стать няней, но если Майклу нужна была моя помощь, как я мог отказать?  За несколько месяцев до всего произошедшего, когда ему пришлось уехать из города, я сидел с Принсом в Неверленде два вечера подряд. Я читал ему книжки -  перед сном он захотел послушать  «Goodnight Moon». И каждый раз, когда история подходила к концу, он продолжал повторять: «Еще разок». В конце концов я сказал: «Все, пора говорить «спокойной ночи, Принс»».  Начиная с пяти лет, я всю свою жизнь был окружен детьми и знал, что такое пеленки. Семейные узы, которые связывали меня с Майклом, распространились и на его детей. Я привык быть в роли старшего брата, и с момента рождения Принса, а затем Пэрис,  считал их своими младшими братом и сестренкой.

На этот раз, в Нью-Йорке,  на мне в основном лежала ответственность за Пэрис, которой тогда было два года, а Майкл забирал с собой  Принса, которому было три. В течение дня, если он не был на студии, мы ходили с детьми в магазины игрушек и книжные. Мы с Майклом надевали черные очки и шляпы, а детям прикрывали лица – когда палантинами, когда масками.  Еще до приезда в Нью-Йорк, дети привыкли к тому, что, выходя на улицу, их головы и лица всегда покрывали чем-нибудь. Шарфы и накидки стали неотъемлемой  частью их жизни.

- А можно мы снимем маски хотя бы в машине? – упрашивали они, точно так же как другие дети обычно  умоляют позволить им снять зимние ботинки.

- Да, вы можете снять их, когда мы будем в машине, - соглашался Майкл. То, что окружающему миру  казалось эксцентричным, на деле было повседневно и безобидно для их семьи. И для них это было так же нормально. У Майкла имелись свои причины, и даже если временами они казались неубедительными, ни я, ни дети никогда не оспаривали их. 

Все происходившее чем-то напоминало сюжет известной комедии «Трое мужчин и младенец» - двое взрослых мужчин, игнорируя  вечно неумолкающие телефоны, меняли подгузники, осыпали все вокруг детской присыпкой и кидали друг в друга эти подгузники, только чтобы рассмешить Принса. Иногда, сняв с кого-нибудь из детей использованный памперс, я неожиданно совал его Майклу под нос.

- Насладись ароматом – подтрунивал я. – И это сделал твой ребенок.

Он кидался прочь от меня, закрывая лицо, а я гнался за ним по пятам,  протягивая ему подгузник.

В те дни, когда Майкл работал на студии, я часто решал дела по телефону.  Вымотавшийся после тяжелой ночи с ребенком, я менял подгузник Пэрис, параллельно с этим отвечая на деловой звонок. Должен сказать, это было непросто, зато весело.

К ужину мы все собирались за кухонным столом, а Пэрис восседала рядом  в своем высоком детском стульчике. Вы вскрывали  баночки с детской едой, кормили их, купали, расчесывали им волосы, надевали чистые подгузники и пижамы. Перед тем как отправиться в кровать, Майкл усаживался с Принсом на полу, и они собирали паззлы, а Пэрис в это время карабкалась по нему.

Принс спал в кровати Майкла, а Пэрис – в колыбельке рядом с моей кроватью. Пэрис, как и ее брат раньше, любила засыпать у меня на руках. Я имею в виду, все малыши рано или поздно засыпают, но я брал ее на руки, бродил по комнате и напевал для нее колыбельные, и она начинала дремать. Но стоило мне только опустить ее в колыбель, она снова принималась плакать. Поверьте, с Пэрис было нелегко, особенно по ночам. Она была крепким орешком.  Милашка, конечно, но когда она просыпалась среди ночи, требуя поменять ее, причины, чтобы уснуть снова она не видела.  Случалось, что я спал совсем ничего. К счастью, мне было не привыкать.

Дети были очаровательны, Пэрис следовала по пятам за Принсем, словно маленькая тень, и они были абсолютно счастливы с нами. Я с нежностью храню эти воспоминания. Одним словом, Грейс пора было вернуться. Ага, мы продержались около месяца. Через два дня после моего звонка она вернулась, и мы, по крайней мере я,  вздохнули с облегчением.

В тот вечер, когда Грейс снова приступила к своим обязанностям, мы с Майклом отправились в кошерный  китайский ресторан, чтобы снять напряжение.

- Эти ребятки могут быть сущим наказанием, да? – сказал Майкл. Я кивнул и попросил принести  нам немного вина. Мы только заказали еду, как вдруг Майкл схватил меня за руку.

- Пошли отсюда, - с жаром проговорил он.

- Ты что? - возмутился я. – Мы же только сели!

- Взгляни налево, - шепотом продолжил он.

Я бросил взгляд через плечо, ожидая увидеть неадекватного поклонника или кучу папарацци за окном. Вместо них на стене  на уровне моих глаз красовался таракан.

- Рассчитайте нас! – попросил я. Бормоча какие-то извинения, я расплатился с официанткой. На выходе мы увидели, как она голой рукой взяла этого таракана.

- Нет, ты это только видел? – возмутился Майкл, когда мы наконец оказались на улице. – Видел, как она взяла его прямо голой рукой? Это просто не может быть кошерным заведением».

Хотя на бумаге Майкл и был женат на Дебби, он считал себя и отцом и матерью своим детям. Эта  двойная роль окончательно закрепилась за ним в октябре 1999, когда после трех лет брака Дебби Роу подала на развод.

Это замужество фактически лишило ее приватности в личной жизни. Она не могла даже прокатиться на лошадях, не попав в объективы фотокамер папарацци.  Развод, по мнению Дебби, должен был увести ее с арены пристального общественного внимания. И он  действительно это сделал. В остальном же он не изменил ровным счетом ничего. Хотя они с Майклом все еще оставались в дружеских отношениях, Дебби редко приезжала в Неверленд.  Дети и до этого практически не видели ее, поэтому никакого разрушительного влияния на их жизни развод не оказал.

В общем в ее решении не было ничего удивительного: все это стало логичным завершением договоренности, в основе которой, по словам Майкла, с самого начала лежал его бизнес с принцем Аль-Валиид бин Талалом. И раз уж Майкла эта ситуация совершенно не беспокоила, то и я  не переживал.

Пока осень 1999 года медленно приближалась к своему концу, для меня становился все более и более очевидным тот факт, что вся моя жизнь вращается вокруг Майкла. Со стороны это может показаться нелегким –  постоянно находиться в тени суперзвезды такого уровня и выполнять задачи по первому требованию,– но я никогда не думал об этом в таком ключе. Я  бы ни в жизнь не смог стать Майклом, да и не хотел этого. Я не хотел внимания общественности. Я, определенно, не был публичным типом и никогда таковым не стану. Просто у меня было то нацеленности, которое он всегда взращивал во мне. Каждый божий день я  знал, чем мне нужно заниматься, и верил в то, что  делал. Я учился на примере Майкла и усваивал его вИдение мира, вбирая  доброжелательную, уважительную и вдумчивую  манеру поведения.

Также я приспособился к более сложным особенностям характера Майкла. Он мог быть параноидальным и чрезмерно чувствительным, склонным к экстремально ярким эмоциям  и скоропалительным выводам.  Чтобы упредить это, я всегда слушал очень внимательно. Дабы замечать все. Дабы думать, прежде чем открыть рот. Он не любил, когда ему указывали, что делать, поэтому если у меня возникало какое-то предложение, я подталкивал Майкла в этом направлении таким образом, чтобы он действительно думал (или притворился), что пришел к нему сам.  Чем лучше я понимал его, тем более устойчивой и мощной становилась динамика наших отношений.

Меня уже давно интересовал бизнес в сфере индустрии развлечений.  Теперь я крутился в ней и вместе с этим пришел полный набор всевозможных сложностей. Хотя Майкл начал работать над альбомом «Invincible», его амбиции в области творчества и бизнеса простирались далеко за пределы одной только музыки. Он все время оценивал различные новые возможности – казино, недвижимость, новые компании, производство фильмов, деятельность в благотворительной сфере…  Венчала все эти проекты, которые обычно находились на различных стадиях  - от начального планирования до приведения в исполнение – непрерывная работа по содержанию Неверленда и управлению делами, связанными с музыкой и партнерством с компанией Sony. Кроме того, само собой,  никто не отменял длинный список поездок на выступления, церемонии награждения и деловые встречи.  Звучит внушительно? Так оно и было. У Майкла был целый штат советников и другого персонала, чтобы  управлять этими коммерческими предприятиями и выполнять обязательства.

Когда я был ребенком, сотрудники, которых я встречал в организации Майкла, преимущественно помогали ему в повседневных  нуждах: охрана, водители, визажисты, костюмеры и т.п. Появление и подъем бизнеса Майкла  остались практически незаметными для меня.  Теперь же я начал видеть и осознавать всю сложность менеджмента. Хотя у меня не было образования в этой области, я лицом к лицу столкнулся с инфраструктурой организации Майкла.

В нее входили юристы, менеджеры, бухгалтеры и публицисты. И дело не ограничивалось всего одним юристом или одним менеджером. Это были целые команды специалистов разных направлений. Они участвовали в каждой сделке, и временами  их намерения разнились. К примеру, если Майкл жаждал вложить капитал в какую-либо компанию, менеджеры хотели убедиться, что эта сделка не уведет их в сторону от обязательств, связанных с музыкой; специалисты по связям с общественностью желали, чтобы она послужила на пользу  имиджу; а юристов заботило, чтобы она не шла вразрез с другими  соглашениями.

И все же, вместе со всеми другими интересами, Майкл хотел сосредоточить  свою энергию на новом альбоме. Поэтому он попросил меня представлять его, пока его обязательства в области музыки не будут выполнены.

- Эти люди работают на тебя, - напоминал мне он.

Формально,  говоря от имени Майкла, я был их боссом, но прекрасно зная свой статус «желторотого протеже», я старался быть настолько вежливым и осторожным, насколько это было возможно.

Но вся вежливость мира не помогла бы мне пройти через первые несколько месяцев, если бы не Карен Смит. Возглавляя работу в лос-анджелесском офисе, Карен исполняла обязанности главного ассистента Майкла. Но на деле она была куда больше, чем просто помощник. С тех пор как я себя помню, Карен работала на Майкла.  Она знала абсолютно все, что происходит в жизни Майкла и управляла процессом. Если я не знал, кому звонить – я звонил Карен.

Майкл не считался с рабочим временем или распорядком дня других людей. Он звонил всем – мне, моим родителям, Карен – в любое время дня и ночи. Не было у него и чувства, что некоторые задачи могут подождать. Он запросто мог набрать номер Карен в три часа ночи и сказать: «Представляешь, Карен, один из фламинго погиб. Какое-то животное добралось до него и убило. Ты бы не могла позвонить и сказать, что я  хочу другого фламинго? И пусть проследят, чтобы больше никакие животные не могли добраться до острова с птицами». Будь то день или ночь,  у Карен наготове всегда была ручка и бумага, и она беспрекословно выполняла все его просьбы. Она могла организовать что угодно.  Загадка супер-женщины Карен состояла в том, что никто и никогда не видел ее лично. Она всегда оставалась лишь голосом на другом конце телефонного провода.

Голос, однако, производил приятное и профессиональное впечатление. Временами, в конце тяжелого трудового дня, если я нуждался в том, чтобы дать выход эмоциям, я звонил Карен. Не мог же я, в конце концов, позвонить своему лучшему другу, чтобы посетовать на босса или спросить совета. Каждая деталь моей работы была строго конфиденциальна. Но Карен являлась самым преданным и верным сотрудником в организации Майкла. Она все уже видела и прошла через  это. Она была единственным человеком в мире, кому я мог полностью доверять, когда речь шла о работе.

Следуя подсказкам Карен и собственной интуиции, я быстро понял, что лучший способ помочь Майклу принять решение заключался в том, чтобы собрать  все факты касательно сложившейся ситуации и разложить их перед ним. Майкл принимал решение, а я претворял его в жизнь. Подобная процедура поначалу казалось мне банальным методом, но со временем я осознал, что далеко не все сотрудники Майкла действовали в его интересах. Ему часто не представляли  полной картины. Хотя фактически эту проблему создал он сам: Майкл слышал только то, что хотел. Его бухгалтеры и юристы производили впечатление преданных сотрудников. Но некоторые бизнес-консультанты, желая подзаработать, завышали суммы потенциальных доходов и недооценивали возможные риски.

Я был неопытен, но по крайней мере имел объективные перспективы. У меня не было тайных намерений, и моя единственная цель заключалась в том, чтобы помогать Майклу. Завоевав доверие, я стал больше, чем просто суррогатным голосом Майкла, транслировавшим его желания. К счастью или наоборот, мое мнение стало иметь определенный вес.

На протяжении моего детства и юношества Майкл взрастил во мне чувство, что никому верить нельзя. Поначалу я воспринимал это как  паранойю, но к концу 1999 года убедился, что его недоверие было неотъемлемым и важнейшим механизмом выживания. Чем больше времени я проводил с ним, тем больше я осознавал -  в его мире скептицизм являлся жизненно необходимой защитой. И проблемы были намного серьезнее, чем банальная халатность персонала Неверленда. Он жил в мире, где каждому было от него что-то нужно. Они реагировали на его славу и успех завистью и корыстью. Это верно даже по отношению к его ближайшим партнерам. Сущее гнездо гадюк.

Мою трансформацию можно было сравнить  с судьбой Майкла Корлеоне из фильма «Крестный отец».  До тех пор пока Майкл не был вовлечен в семейный бизнес, он был милый и наивный. Слабое звено, легкая жертва. Но когда его отец получил пулю, он сделал то, что должен был сделать. За одну ночь он превратился в убийцу. Я был Фрэнком - другом,  Фрэнком – доверенным лицом, Фрэнком – ассистентом. Теперь же Майкл хотел, чтобы все шло через меня,  и я вступил на поле действий как страж, полный решимости использовать мои полномочия во благо. Я осознавал, что в этом были и свои риски: Майкл предупредил меня -  людям вряд ли понравится получать от меня приказы, и я подозревал, что если встану на пути чьего-то умысла, этот человек может быть даже агрессивен. Но мне было наплевать.

Бывали времена, когда Майкл не желал видеть или слышать то, что я вынужден был ему донести относительно коррумпированности нескольких заподозренных мной сотрудников. Он обычно говорил: «Фрэнк, ты ведь только начинаешь в этом вариться. Ты не знаешь, о чем говоришь. Это совершенно иной мир». Но я всегда описывал ситуацию, как она мне виделась. В этом заключалась моя работа -  предоставлять объективную перспективу, которую Майкл мог принять или отвергнуть, в зависимости от того, что считал нужным.

Какими бы напряженными ни бывали иногда дни, я никогда не прекращал  испытывать благодарность и выражать ее  Майклу. Не проходило ни дня, что бы я ни сказал: «Спасибо тебе за все. Люблю тебя». Я произносил эти слова каждый божий вечер, и мы обнимали друг друга. Я признавал и ценил его. Но жизнь в последующий год становилась все труднее, и по мере этого из-за поведения Майкла  у  моей благосклонности и верности появилось   два направления. А неприкосновенность наших многолетних отношений оказалась под угрозой в первый, но, к сожалению, не в последний раз.

Отредактировано Dinara (27-01-2012 17:36:55)

+5

17

Глава 12.
Жизнь в "Неверленд"

Новое тысячелетие началось с неприятностей. Мы должны были отправиться в Австралию, где Майклу предстояло дать новогодний концерт, а затем сразу же на Гавайи, чтобы провозгласить наступление нового года на другом концерте, по максимуму используя суточную разницу часовых поясов, чтобы дать два концерта за одну ночь. Эти шоу были организованы Марселем Аврамом, концертным промоутером, при помощи Мьюнга-Хо Ли и Уэйна Наджина, бизнес-консультантов Майкла.

Я сидел в комнате Майкла на ранчо «Неверленд», когда Мьюнг-Хо Ли позвонил и сообщил Майклу, что шоу отменяются. Я так и не узнал, кто их отменил – Майкл или сам Аврам (позднее в суде оба сваливали вину друг на друга), но когда Майкл услыхал об этом, он был и счастлив, поскольку теперь мог провести Рождество со своими детьми и семьей, и в то же время расстроен тем, что ему пришлось разочаровать поклонников. Аврам занимался Dangerous-туром, часть которого также подверглась отмене, когда Майкл уехал из Мехико, чтобы пройти лечение от своей зависимости, и на тот момент договоренность между Аврамом и Майклом была такова, что они оба станут партнерами в организации концертов на миллениум. Но Аврам снова потерял деньги, поэтому неудивительно, что он подал на Майкла в суд, требуя миллионы долларов компенсации и обвиняя его в отмене концертов. Когда объявили эти новости, я расценил это как очередную головную боль, связанную с решением юридических вопросов, но я и понятия не имел, что этот иск потянет за собой множество других проблем.

Пока юристы разбирались с иском, Майкл решил, что нужно перенести работу над своим новым альбомом в ЛА. Мы покинули съемный дом на Манхэттене и перебрались в «Неверленд». Майкл стал работать в одной из студий Лос-Анджелеса. В юности я не раз бывал в студии с Майклом, когда он работал над HIStory. Я даже наблюдал, как он записывает некоторые партии для Blood on the Dance Floor. Но теперь я увидел процесс создания альбома под новым углом и понял, что Майкл оказывает сам на себя грандиозное давление в ходе работы. Он постоянно конкурировал с самим собой: каждый альбом должен был быть не менее прорывным и уникальным, чем предыдущий. Майкл хотел, чтобы Invincible имел форму «попурри из песен» – именно такими словами он называл его, то есть, чтобы каждая песня была мега-хитом и была издана синглом.

График его работы в студии не был постоянным. Иногда он отправлялся туда после обеда и работал до самого утра следующего дня, а иногда – начинал рано утром, чтобы провести вечер дома, с детьми. Но чаще всего дети и Грейс сопровождали нас в город. Мы устроили в студии игровую комнату с книжками и игрушками, чтобы Майкл мог побыть с ними, когда делал перерывы в работе. Они были счастливыми, уравновешенными детьми – они привыкли путешествовать с младенчества, поэтому росли с пониманием того, что дом – это то место, где они в данный момент были со своим отцом. Они с удовольствием предавались своим играм и занятиям, зная, что он поблизости.

Помимо работы в студии Майкл работал над песнями в хореографическом зале «Неверленд». Он сотрудничал с Брэдом Баксером, музыкантом, которого я знал по Dangerous-туру и HIStory, где он был музыкальным директором. Когда они впервые встретились, Брэд был единственным белым парнем среди музыкантов Стиви Уандера, поэтому Майкл решил, что он наверняка особенный, и фактически украл его у Стиви. Брэд практически безупречно угадывал, чего хотел Майкл, и между ними установились очень хорошие рабочие отношения. Когда Майклу в голову приходила идея для песни, именно Брэд всегда был тем человеком, который знал, как воплотить ее в жизни. Майкл звонил ему, напевал ему каждую ноту, а затем слушал, как Брэд проигрывает ему мелодию по телефону. Таким способом они создали множество песен.

Когда Майкл написал Speechless, которая позднее вошла в состав Invincible, я впервые услышал ее, когда он напевал мелодию, разгуливая по дому. Он сказал в интервью журналу Vibe, что придумал ее после боя водяными шариками с детьми в Германии, но я помню, как он говорил мне, что вдохновение на эту песню посетило его во время прогулки по горам в Германии, когда он был с какими-то нашими общими знакомыми. Его глубоко потрясло природное очарование окружавшего его пейзажа. Зная Майкла, вероятно, какая-то доля правды была в обеих версиях происхождения песни – и красота природы, и волнение от игры в войнушки. В любом случае, он начал записывать ее в начале 2000 года в хореографическом зале «Неверленд». Помню, как я стоял за дверью и слушал, как он поет. Мне показалось, что это была самая прекрасная песня, которую я слышал за очень долгое время.

Где бы мы ни были – на ранчо или в студии, в работе было множество перерывов. На ранчо всегда были новейшие игровые автоматы: баскетбол, бокс, лыжный спорт. Майкл постоянно во что-нибудь врезался в этой игре с лыжами и после каждого крушения неизменно ухохатывался.

Перерывы часто делались и ради одной из самых любимых игр Майкла: бои водяными шариками. Вокруг всегда хватало народу, чтобы устроить старое-доброе водяное сражение, многие занимали специально построенный для этого форт, оснащенный различными приспособлениями для ведения «войн». И хотя у Майкла теперь были свои дети, он с удовольствием собирал всех детей в округе, чтобы они могли вкусить волшебства в этом чудесном месте. Все, кто в тот момент был в «Неверленд» (Майкл, дети, персонал, соседи), разбивались на команды по 3-4 человека, а персонал тем временем загружал в форт «амуницию». Целью игры было не промокнуть, пытаясь попасть по кнопке на противоположной стене форта. Как только одной из команд удавалось попасть по этой кнопке три раза, наверху вздымался флаг, завывали сирены, и все попадали под автоматические разбрызгиватели, обливавшие нас с головы до ног. Однажды команда Майкла проиграла, а это означало, что капитан должен сесть на крохотную жердочку над большим баком с холодной водой. Майкл покорно забрался туда и немедля был сбит в воду, когда команда противника, прицелившись как следует, швырнула в него мяч.

«Неверленд» был раем для детей. Независимо от того, был ли он дома или нет, Майкл радушно приглашал на ранчо тысячи детей – местные семьи, пациентов детских госпиталей, школьников, соседских детей из близлежащего городка и сирот из приютов. Главной причиной постройки ранчо было создать такое место, где дети могли бы повеселиться. Когда он ездил с гастролями, он обязательно посещал детские больницы и приюты, раздавал подарки, разговаривал с детьми, слушал их истории. Вряд ли вы сможете назвать множество знаменитостей, которые делают это без каких-либо пиар-мотивов. Майкл делал это из любви к детям. Его связь с детьми, которым он помогал, часто (но не всегда) становилась очень личной. Он принимал близко к сердцу все, что с ними происходило. Многие больные или пострадавшие дети часто привлекали его внимание. Он пытался помочь им, чем только мог, часто проводил время с больными детьми, которые хотели познакомиться с ним. История его гуманитарной работы запросто потянет на отдельную книгу.

Однако после обвинений в растлении в 1993 году он уже не так свободно демонстрировал свою искреннюю любовь к детям, подходя к этому с осторожностью. Его юные гости всегда приходили в сопровождении взрослых, и Майкл следил, чтобы не оставаться с детьми наедине: он всегда требовал, чтобы вместе с ними был взрослый. Для него это было несложно – проводить время с детьми один на один никогда не было в особенных приоритетах. Существует общепринятое заблуждение, будто бы Майкл собирал вокруг себя детей, чтобы оставлять их на ночь в своей спальне в «Неверленд». Но это было совсем не так. В «Неверленд» приезжали целые семьи. Иногда, в зависимости от того, издалека ли прибыла семья, они оставались на ночь. Это были близкие друзья и семьи, знавшие Майкла многие годы. Они оставались в гостевых блоках.

Апартаменты Майкла и кухня в «Неверленд» были естественными местами, где собирались люди. Весь дом излучал тепло, но в любом доме есть места, где люди охотнее собираются, вот и в «Неверленд» было два таких места. На первом этаже апартаментов Майкла была гостиная с большим камином, роялем, двумя ванными комнатами и большими гардеробными. Наверху была маленькая спальня. Все тусовались внизу, считая это место комнатой для всей семьи. Дети веселились, потом часто не хотели, чтобы веселье заканчивалось, поэтому иногда они оставались на ночь (как и я, когда был ребенком), расстилали одеяла на ковре вокруг камина. Майкл и сам ночевал там в 90% случаев. Он всегда предлагал свою кровать гостям.

Иногда Майкл приглашал на ранчо поклонников, и время от времени у него возникали особые отношения с какой-нибудь из женщин. Однажды я вез Майкла в город. Рядом со мной на пассажирском сиденье «бентли» кто-то сидел, уже не помню, кто именно, а Майкл был на заднем – целовался с одной из поклонниц.
– Эй, вы, там, сзади, полегче, – сказал я. – Угомонитесь немного.
– Просто веди машину, – сказал Майкл шутливо. – Не беспокойся об этом, просто веди машину.

Майкл нечасто флиртовал с поклонницами и всегда вел себя осмотрительно, но вряд ли этот флирт был большим секретом. Ему нравились высокие, стройные женщины, которые в общении были слегка занудными, но, я бы сказал, это занудство в них было сексуальным. Однажды, в Лондоне, я был в его номере, когда он привел с собой давнюю подругу и ушел с ней в спальню. Они оставались там примерно час, а когда он вышел, его штаны были расстегнуты. Я ухмыльнулся ему.
– Заткнись, Фрэнк, – сказал он, застенчиво улыбаясь. Не менее застенчивая женщина попрощалась и ушла.

Примерно в это же время у Майкла была еще одна подруга (назову ее Эмили), которая часто посещала ранчо. Это была милая, хорошенькая молодая женщина, стройная, с темными волосами, ей могло быть от 30 до 35 лет. Эмили ничего не просила и не хотела от Майкла. Им просто нравилось проводить время вместе – разговаривать, гулять по окрестностям, тусоваться у него в комнате. Это было романтическими отношениями, но, насколько мне известно, он никому, кроме меня, не рассказывал об Эмили. Майкл хранил отношения с ней в секрете, она не ночевала в его комнате, поскольку он не хотел, чтобы кто-нибудь увидел, как она утром выходит оттуда, и даже я не видел каких-либо реальных подтверждений того, что у них был роман. Поэтому я знал, что он говорит мне правду. Он бы не был таким скрытным, если бы ему нечего было скрывать. Это было самым длительным романом, который я наблюдал у Майкла: Эмили время от времени появлялась на ранчо в течение года.

Часто возникал вопрос, действительно ли у Майкла были интимные отношения с Дебби Роу. Казалось, люди думали, что сумеют понять Майкла, если разгадают секрет его отношений с женщинами, но Майкл сам был хозяином своей судьбы. Простых ответов в его случае не было. Я знаю, что у него были интимные отношения с Лизой-Мари, когда они были вместе – он сам рассказал мне об этом. Но, если честно, насчет Эмили я не уверен, однако знаю, что в ее лице он нашел себе компаньона и друга.

По вечерам, когда все гости расходились, Майкл выводил своих детей на прогулку по «Неверленд» в сумерках. Было очень трогательно наблюдать, как Принс и Пэрис вышагивают по обе стороны от него, держа его за руки. Майкл показывал им какую-нибудь птичку или утку, Принс время от времени убегал вперед, как игривый щенок, а Пэрис все время оставалась рядом с папой, этакая степенная маленькая леди. Майкл хватался за любую возможность, позволявшую ему чему-нибудь научить своих детей, показать им какой-нибудь жизненный урок. Если они видели оленя или другое животное, он рассказывал им о его жизни и привычках, а они наблюдали. Небо, трава, дерево – Майкл видел ценность в каждой детали своего окружения и знакомил с ними своих детей. Он хотел, чтобы они полюбили то, что было вокруг них, и никогда не принимали чудеса творения как данность. Я никогда не переставал удивляться, как легко он переключался – от баловня, бросавшего водяные шарики, до поп-звезды, и тут же превращался в любящего, внимательного отца. Этот переход мне трудно объяснить даже сейчас, но он с легкостью проделывал это каждый день.

Каждый день я ездил в студию с Майклом, но большую часть времени проводил вне студии – ходил на различные совещания от его имени. Чем глубже я вникал в механизм функционирования обширной империи Майкла Джексона, тем больше причин для беспокойства находил. Давление было заметным с самого начала, но теперь мне стало ясно, что проблемы возрастали. В работе принимали участие множество компаний и сотрудников, но у руля никого не было. Его концертные менеджеры занимались одной сделкой, а бизнес-менеджеры вели переговоры о заключении другой сделки, вступавшей в конфликт с первой. Один менеджер кормил его грандиозными обещаниями о сделках, которые заключал, а затем вдруг пропадал без вести на целый месяц. Организация пребывала в полном хаосе.

В результате этого финансы Майкла тоже были в полном беспорядке. Люди беззастенчиво пользовались им. В его организации было множество офисов с совершенно идиотскими статьями расходов. Люди в его штатном расписании колесили по миру, летали первым классом, и мы понятия не имели, кто куда летел и для чего нужны были эти поездки. Каждый месяц Майкл оплачивал по пятьсот счетов за мобильную связь! Из него выкачивали и высасывали деньги. Это было неприемлемо, и нужно было что-то изменить, но когда я обратил его внимание на эти вопросы, он велел мне все исправить, рассматривая каждый случай по отдельности. Я же решил, что нам нужен систематический подход.

В начале 2000 года в «Неверленд» прибыла команда бизнесменов, Курт Курси и Дерек Ранделл. Курта и Дерека с Майклом познакомил один из юристов Майкла в Атланте несколько месяцев назад, и хотя они уже много раз встречались с ним, в тот зимний день они были на ранчо впервые. Они хотели организовать какое-то шоу, похожее на American Idol (которое стартовало в США только в 2002 году), под названием Hollywood Ticket. Идея состояла в том, что Майкл найдет следующую большую звезду, используя интернет-голосования. После встречи, которая очень хорошо прошла (Майкл решил инвестировать средства в эту компанию), Майкла внезапно отозвали из города. Оставшуюся часть визита я разыгрывал хозяина дома перед Куртом и Дереком, не зная тогда, что это было началом длительной дружбы между нами тремя.

Как и в случае со многими проектами в жизни Майкла, проект Hollywood Ticket не сработал; интерес Майкла быстро угас, а без его участия не могло быть и речи о какой-либо сделке. Курт и Дерек были разочарованы, но мы все равно поддерживали связь. Теперь именно я занимался всеми повседневными деталями бизнеса Майкла, но когда я захотел более серьезно разобраться с его организацией, я понял, что мои новые друзья, Курт и Дерек, были как раз теми людьми, которые могли профессионально оценить ситуацию.

Я попросил их о еще одной встрече с Майклом. Перед встречей, с разрешения Майкла, я собрал все финансовые документы, которые потребуются им, чтобы объективно оценить происходящее. На этой встрече Курт и Дерек были предельно откровенны, что само по себе было редким явлением в мире Майкла. Они сразу приступили к рассмотрению дисфункции, которую обнаружили в организации Майкла. Крупные суммы денег исчезали в сомнительных проектах. Вполне возможно, что до этого момента никто ни разу не предоставлял Майклу такую откровенную оценку. Курт и Дерек сочувствовали ему, они уважали его таланты, но ясно дали понять, что необходимы изменения. Если он продолжит тратить деньги с такой же скоростью, как сейчас, через пять лет у него начнутся серьезные финансовые проблемы.

После этой встречи Майкл постепенно переложил на мои плечи все больше и больше ответственности по надзору за организацией. Когда задача стала непосильной для меня одного, я сказал ему, что мне нужна помощь, и мы согласились, что мне следует пригласить Курта и Дерека для корректирования всех операций. Теперь у нас будут необходимые кадры и опыт для решения проблем, которые так беспокоили меня.

Так случилось, что мы все вчетвером были в отеле в Майами, когда заключили эту договоренность. В два часа ночи мы закончили текущую работу и на следующий день должны были уехать из города, как тут мне в голову пришла шальная мысль – поиграть в «пивной пинг-понг» прямо здесь, в номере отеля. Я никогда не испытывал на себе всех «радостей» студенческой жизни, но с «пивным пинг-понгом» познакомился, когда ходил в школу, как раз перед тем, как начать работать на Майкла.

– Давайте позвоним консьержу и попросим столик для пинг-понга, – предложил я.
– Ты сдурел, – сказал мне Курт.
– Да ладно, что в этом такого? – удивился я. Я так привык ко всяким капризным требованиям Майкла, что решил, что попросить принести к нам в номер столик для пинг-понга – вполне нормальное явление.
– Ничего, – сказал Курт. – Сам и проси.

Столик принесли, и мы установили с каждой стороны по шесть больших пластиковых стаканов. Они должны быть наполнены пивом, но мы заменили его итальянским белым игристым вином Asti Spumante (ошизели совсем, вино пивными стаканами глушить! Извините, не сдержалась. – прим. пер.). Если тебе удается успешно забросить шарик для пинг-понга в стакан, твоему противнику придется выпить его. Вино определенно было не слишком хорошей идеей. Но нас убил не алкоголь. Нас доконал сахар. Наутро мы вчетвером валялись по всему номеру, кто на диване, кто на кровати. Мы опоздали на самолет. Ночка была недурственной, но впереди нас ждало очень много работы.

После возвращения в «Неверленд» Курт, Дерек и я провели ревизию всей организации и начали рационализировать операции. В ходе реорганизации мы также следили и за повседневными делами. На ранчо тем временем также всплыли некоторые проблемы: к примеру, черные лебеди, которых необходимо было срочно купить и привезти на ранчо после того, как койоты истребили всю стаю – мы знали, что Майкл очень расстроится, если вернется домой и увидит нанесенный урон. Мы обнаружили также двойные счета по уходу за альпака (разновидность ламы – прим. пер.). В общем, всегда было что-то, что требовало нашего вмешательства. Мы работали с бухгалтерами, чтобы выяснить, кому не заплатили. Мы утверждали все билеты на самолет, для всех сотрудников. Абсолютно все шло через нас. Мы работали на Майкла 24 часа в сутки, 7 дней в неделю, и это была тяжелая работа.

Поначалу я все согласовывал с Майклом, советуясь с ним по всем вопросам, но чем больше он погрязал в работе над Invincible, тем меньше хотел решать какие-то проблемы, с которыми я приходил к нему. Когда он создавал Thriller, Bad и Dangerous, в его жизни все проходило абсолютно гладко, и это отсутствие осложнений ощущалось в его работе – качество было изумительным. Но, начиная с 1993 года, все стало гораздо труднее, обвинения Джорди перетекли в прочие накапливающиеся финансовые и юридические проблемы. Еще больше проблем доставлял тот факт, что с момента рождения своих детей Майкл не записал ни одного полноценного альбома. Он хотел сам воспитывать и растить их, но также должен был уделять много внимания своей музыке.

Для Майкла запись альбома требовала предельной концентрации. Прошло пять лет со дня издания HIStory, а для музыкальной индустрии это длительный срок. Invincible считался «возвращением на сцену». Уже одно это само по себе было достаточным стрессом, но для Майкла стресс усугублялся его бесконечным перфекционизмом. Он никогда ничем не был доволен. Проделанная работа никогда не была достаточно хорошей. Он отдавал работе в студии всего себя, и наступил момент, когда он попросту не желал слышать от меня никаких отчетов о том, что происходило в его организации. Он говорил:
– Мне нужно творить. Для всего остального у меня есть ты. Просто разберись с этим, я не хочу об этом знать.

Короче говоря, его не хватало на все, что он задумал. Чем-то приходилось пожертвовать, и в конечном итоге в жертву было принесено его участие в бизнесе. Его дети и музыка всегда были на первом месте, поэтому именно нам приходилось решать все возникавшие проблемы.
______________
Курт, Дерек и я провели лето 2000 года в «Неверленд» и все это время пахали как проклятые, чтобы привести дела Майкла в порядок. Но, разумеется, работали мы не все время. В эти месяцы, когда стояла чудесная погода, а горы утопали в зелени, я превратил свои вечеринки на ранчо в целую науку. Мои вечеринки всегда отличались вкусом и были тщательно организованы. Я с самого начала, не задумываясь, взял себе за правило: никаких идиотов в «Неверленд». В больших количествах мы не собирались, не более десяти человек, просто несколько друзей из ЛА и даже Нью-Йорка, которые могли приехать на выходные. Майкл поощрял то, что я приглашал к нам друзей – он для того и строил «Неверленд», чтобы люди могли с удовольствием проводить здесь время, но он предпочитал, чтобы я организовывал все это, когда его не было на ранчо. Он не особенно хотел общаться с людьми в неформальной обстановке, поэтому большинство моих друзей никогда не встречались с Майклом.

Мои гости обычно прибывали на ранчо вечером, на закате. Я селил их в гостевых домиках. Как только они устраивались, мы первым делом шли в винный погреб. О, этот винный погреб! Это было моим самым любимым местом в «Неверленд», безоговорочно. Это было отделанное камнем и деревом помещение, в котором стояли несколько стеклянных витрин с некоторыми концертными куртками Майкла. Вдоль стен размещались бутылки с вином. У меня был свой ключ от погреба.

Мы смешивали себе напитки или открывали бутылку вина. От Майкла я унаследовал привычку наливать спиртное в банки из-под содовой или бутылки из-под сока. Будучи Свидетелем Иеговы, Майкл вырос в обстановке, где никогда не праздновалось Рождество или дни рождения, и, разумеется, никто не пил вино. Он был очень преданным последователем своей религии, носил Слово Божье от двери к дверям, даже надевал маскировку, чтобы продолжать проповедовать после того, как стал знаменитостью. Но перед выходом «Триллера»r церковь резко осудила альбом, назвав его «работой дьявола». Майкл хотел отменить весь проект, но его мать сказала:
– Детка, делай то, что должен сделать. Не волнуйся о том, что говорит церковь. Я люблю тебя. Тебе пора уходить. Ступай.

И хотя Кэтрин сама была очень набожной, она поощряла сына в том, чтобы он следовал за своим искусством. Поэтому, когда секта стала осуждать его музыку, у него не осталось другого выхода, кроме как покинуть секту.

Едва Майкл ушел от иеговистов, он получил полную свободу и мог сколько угодно дегустировать свое вино, и он называл его «Соком Иисуса», словно пытаясь оправдать его потребление: раз Иисус пил вино, значит, мы тоже можем. Но он часто не пил. У него были свои соображения насчет выпивки, он не хотел рекламировать ее среди тех, кто его окружал, а стереотипные образы суперзвезд, уходивших в отрыв и дебош, были ему противны. Он не был такой рок-звездой и не хотел, чтобы его считали таковым. Поэтому, в тех редких случаях, когда он все-таки пил, он прятал вино в бутылках из-под сока. Это вошло в привычку. Он даже переливал вино в пакеты из-под сока или баночки содовой тайком от всех, когда летал частными самолетами.

И хотя я вырос в совершенно другой (читай: итальянской) атмосфере с другим отношением к вину и выпивке в целом, у меня были свои причины, чтобы перенять привычку Майкла. Во-первых, бутылки из-под сока были больше, чем бокалы для вина, поэтому можно было налить себе более щедрую порцию. Как и Майкл, я не хотел демонстрировать всем, что я пью, но по другим причинам. Когда я был на ранчо, я был там для работы, а не для отдыха, хоть Майкл и сказал мне, что я могу чувствовать себя как дома. Когда ко мне приезжали друзья, я пользовался услугами персонала. Я просил их открыть мне парк аттракционов или прокрутить для меня фильмы, или приготовить ужин для моих друзей, убрать их комнаты после того, как они уедут. И хотя я был моложе, чем большинство членов персонала, они были обязаны слушаться моих указаний. Я знал, что это определенно было кое-кому не по нутру, но не хотел, чтобы все думали, будто я использую свою власть в личных целях.

Разумеется, персонал «Неверленда» знал, что я и мои друзья пьем спиртное. Я не особенно прятался. Но было бы оскорбительно разгуливать по «Неверленду» с бутылками или бокалами вина, принадлежавшего Майклу. Я не хотел злоупотреблять свободой и доступом, подаренными мне Майклом. Поэтому, невзирая на то, что у меня был свой ключ от винного погреба, я старался не производить впечатление вседозволенности.

С этими бутылками из-под сока в руках мы с друзьями обычно проводили какое-то время в игровой комнате, слушая музыкальный автомат на полной громкости, пока для нас готовили ужин. После ужина и очередного похода в винный погреб мы ехали в парк аттракционов на тележках для гольфа. Мы могли бы воспользоваться поездом, который ездил от дома до парка или кинотеатра, но я обычно в него не садился.

Однажды, примерно в это же время, к Майклу приехали какие-то друзья, жившие по соседству. Принс, которому было около трех лет, изображал хозяина, водил их по дому и территории, затем указал на железнодорожную станцию и сказал:
– А вот это мой паровоз.

Я заржал. Ну какой малыш может в принципе иметь собственный поезд? Майкл начал дразнить сына, приговаривая:
– Это не твой поезд, а мой!
И тут мне подумалось, что не только детям, но и взрослым в принципе не положено иметь собственные поезда.

Людям нравился парк аттракционов. Там был автодром, колесо обозрения, «Морской дракон», «Зиппер» и «Спайдер». «Золотой дракон» - огромные качели для группы людей, рассаживавшихся в хвосте и голове «дракона». Когда голова дракона взмывала вверх, можно было посмотреть вниз и увидеть людей, сидевших на другом конце. Прежде чем сесть на него, мы набивали карманы конфетами. Когда мы взлетали вверх, мы кидались конфетами в сидевших внизу друзей. Это было чудесно. Друзья, бизнес-партнеры, семья – «Неверленд» заставлял любого из нас ощутить себя ребенком. Влиятельные предприниматели приезжали в «Неверленд» и катались на «Морском драконе», объедаясь сладкой ватой, швыряясь кремовыми тортами, или сходили с ума в форте для боев водяными шариками. А потом, несколько часов спустя, они заключали сделки с Майклом. Он всегда говорил, что достаточно привезти нужного человека в «Неверленд», чтобы стопроцентно заключить любую сделку.

После аттракционов мы либо шли смотреть кино (в «Неверленд» были самые последние, новейшие фильмы), либо, если была глубокая ночь, я ездил в зоопарк, чтобы разбудить животных. Я часто занимался этим вместе с Майклом, и среди животных моими любимцами были медведь и шимпанзе. Я ходил к ним как к старым друзьям. Мы угощали их пакетиками фруктового напитка Hi-C, и мои гости всегда были под впечатлением. Это совсем не было похоже на обычное «а вот и мой милый песик». Это было скорее как официальное мероприятие: «А сейчас мы представляем вам медведя!»

После зоопарка – да-да, вы угадали! – мы снова отправлялись в винный погреб. К этому моменту было уже довольно поздно, и народ уже входил в раж. Иногда мы шли в кинотеатр – оператор проектора всегда был на связи – но чаще всего просто оставались в игровой комнате, слушали музыку, немного танцевали, наслаждаясь беззаботностью. Чистое, прекрасное веселье. Все вели себя образцово. Неважно, как люди представляли себе поездку в «Неверленд» (обычно они думали, что здесь можно беситься), но когда они приезжали и видели это место, они склоняли головы перед его красотой и испытывали глубокое уважение к его владельцу.

Жизнь в «Неверленд» всегда была прекрасной, и я устроил там несколько незабываемых вечеринок, но когда лето подошло к концу, я решил, что пора обзаводиться собственным жильем. Я выбрал себе квартиру на набережной Санта-Барбары, примерно в 45 минутах езды от ранчо по красивой горной дороге. Я обожал пляж, и когда Майкла не было в городе, я мог выполнять свою работу оттуда. Я купил мебель, и хоть и знал, что мне придется часто уезжать, впервые в жизни у меня был собственный дом.

К наступлению осени Курт, Дерек и я существенно продвинулись в работе, но оставалось еще много несделанного. Я жил в своей новой квартире в Санта-Барбаре примерно месяц, когда Майкл отправил меня в Нью-Йорк разобраться с кое-какими делами. Поездка была всего на один день, я даже не стал брать с собой багаж. Но в тот вечер, как раз перед тем, как сесть в такси, которое отвезет меня в аэропорт, у меня зазвонил телефон. Это был Майкл. Он сказал мне, что работа над Invincible перемещается обратно в Нью-Йорк.

Снова в Нью-Йорк – и так скоро после того, как мы перетащили весь продакшн в ЛА, где я уже успел обосноваться. Но звукозаписывающая компания Майкла, Sony, всенепременно хотела, чтобы он был в Нью-Йорке, где они могли приглядывать за ним и убедиться, что работа над альбомом не останавливается. Курт и Дерек продолжат работу над финансами Майкла, а я буду поддерживать с ними связь с Манхэттена. Дети, Грейс и я должны вселиться в Four Seasons вместе с Майклом.

Ладно, значит, на какое-то время мне снова придется уехать, сказал я себе. Это не означало, что мне нужно отказаться от квартиры в Санта-Барбаре, не правда ли? Мы скоро вернемся, я был уверен в этом, поэтому оставил квартиру за собой.

Выяснилось, что это было ошибкой. Мы застряли на восточном побережье на очень долгое время.

Перевод: justice rainger

+2

18

Глава 13.
100 песен

В ноябре 2000-го Майкл присоединился ко мне в Нью-Йорке. Мы сняли целый этаж в отеле «Four Seasons»: у Майкла, как всегда, был люкс, у Грейс свой номер, и у меня свой номер. Дети обычно жили с Майклом в его апартаментах, если только ему не нужно было вставать рано, чтобы ехать на запись, – в этом случае они ночевали у Грейс. Еще в одном номере Майкл устроил студию звукозаписи и пригласил Брэда Баксера работать прямо в отеле. Среди прочих песен здесь они с Брэдом написали «Lost Children», выражавшую мечту Майкла о том, чтобы все потерянные дети мира обрели дом с мамами и папами. Может быть, кто-то считал, что у Майкла развился полноценный комплекс Питера Пэна, но такие песни доказывали, что, в отличие от героя Джеймса Барри, он не желал обитать в мире, где «потерянные мальчики» живут в подпольном форте. Майкл хотел, чтобы дети были дома и в безопасности. В конце песни мой брат Алдо, которому тогда было семь, и трехлетний Принс разыгрывают маленький диалог. Майкл дал им реплики, а Брэд сделал запись. «В лесу так тихо, взгляни на все эти деревья!» – произносит Алдо. – «И прелестные цветы», – добавляет Принс. – «Темнеет. Думаю, нам пора домой», – говорит в заключение Алдо.

Майкл написал «Lost Children», черпая из своего эмоционального опыта родителя. Он лично прочувствовал, как важно было его детям находиться рядом с ним. Но инстинкт защищать детей присутствовал у Майкла задолго до того, как он стал отцом, – его всегда заботило их благополучие. Отцовство не преобразило его, но позволило удовлетворить свои инстинкты. И в том, что касалось творчества, отцовство лишь усилило важность тем, которые уже были в самой сути его личности.

Майкл часто говорил, что музыка пишется сама, однако я видел, как много усилий в нее вкладывалось. Майкл традиционно слушал все новинки, строго отслеживая списки первой десятки. У него были любимые песни, которые он ставил снова и снова. В тот момент ему особенно нравилась «It Wasn’t Me» в исполнении Шэгги и «My Love Is Your Love» Уитни Хьюстон. Творческий процесс был уникальным для каждой песни, но обычно Майкл начинал с мелодии, а слова придумывал позже. Они с Брэдом работали приватно, однако их сотрудничество было лишь частью процесса создания Invincible. С Майклом над песнями работали также два чрезвычайно известных продюсера. Родни Джеркинс, один из самых востребованных людей в индустрии, занял студию Hit Factory. Второй продюсер, Тедди Райли (который сам был состоявшимся артистом – членом группы Guy и одним из музыкантов оригинального состава группы Blackstreet), работал в студии, оборудованной в удобно запаркованном возле Hit Factory автобусе. То есть у Майкла в распоряжении, по сути, было три студии, где шла параллельная круглосуточная работа. Когда чье-то эго оказывалось задетым, люди звонили мне, чтобы излить душу.

Я обожал наблюдать, как Майкл создает музыку. Он был прирожденным руководителем. Приходя в студию, он обнимался со всеми и слушал, над чем каждый из участников работал с предыдущего дня. Майкл слышал в песне каждую ноту, и если что-то было не так, он умел сказать об этом не уничижительно, а в воодушевляющей манере. Он мог порой, испытывая досаду, выйти из студии, но никогда не повышал голос и не срывался. Он был вежлив, но настойчив.

У Тедди Райли с Майклом была общая история: они работали вместе над альбомом Dangerous. А Родни Джеркинс помогал Тедди Райли будучи еще мальчишкой, так что двух продюсеров объединяло свое прошлое. Майкл сумел разжечь между ними здоровую конкуренцию. Иногда он давал Родни и Тедди работать над одной и той же песней одновременно. Он ждал, пока каждый из продюсеров предложит свою интерпретацию трека, а затем выбирал ту, что ему нравилась больше. Тедди принес в проект несколько отличных вещей: «Heaven Can Wait», «Don’t Walk Away», «Whatever Happens» (дуэт с Карлосом Сантаной) и песню под называнием «Shout», которая не вошла в альбом, но была отличным треком для начала концерта. Родни в начале сотрудничества с Майклом предложил ему двадцать песен. Другой артист счел бы любую из них убойным хитом, но для Майкла они были недостаточно хороши. Он велел Родни списать их все. Двадцать песен! Родни Джеркинс в то время продюсировал хит за хитом: «Say My Name» для Destiny’s Child, «If You Had My Love» для Дженнифер Лопес, «Angel of Mine» для Моники – все они достигали вершин поп-чартов, и он считался самым востребованным продюсером в бизнесе. Едва ли он привык получать указание забраковать двадцать песен.

«Ты должен найти новое звучание, – сказал ему Майкл. – Постучи по каким-нибудь камням, игрушкам. Насыпь стекла в мешок, положи туда микрофон и пошвыряй». Я видел, как Майкл сам экспериментирует с подобными способами создания звуков. Он записывал рокот пружины дверного доводчика и потом забавлялся с ним, микшируя с малым барабаном, чтобы создать совершенно уникальный и оригинальный звук. Однажды Майкл положил микрофон в мешок с камнями, игрушками и кусочками металла, привязал его к наружной части DAT-машины, завернутой в подушки для амортизации, и скинул все это изобретение с лестницы. Потом взял звуки из мешка, разложил их на пульте и смикшировал в гармонии. На альбоме Invincible эти необычные эффекты слышны в песнях «Invincible», «Heartbreaker», «Unbreakable» и «Threatened».

Когда Майкл отправил Родни начинать сначала, тот должен был быть по меньшей мере удивлен. Он принес Майклу ровно такие вещи, какими был знаменит. Однако он понимал, что, работая на Майкла Джексона, должен изобретать что-то новое. Майкл этого ожидал. Он доводил продюсеров до белого каления, но умел извлечь из людей, с которыми работал, максимум. Так что Родни снова принялся за дело. В итоге он спродюсировал для альбома песни «Unbreakable», «Invincible», «Heartbreaker» и «You Rock My World».

Не все время, которое Майкл проводил с коллегами в студии, было посвящено работе. Он привез с собой некоторые из любимых видеоигр. Майкл не только любил играть сам: ему нравилось смотреть, как играют другие, – особенно в боксерские игры «Knockout Kings». Но, несмотря на многие и многие часы, проведенные за играми, давались они ему плохо. Как и в ситуации со спортом, для меня было загадкой, почему, обладая столь волшебной координацией, он не в состоянии овладеть видеоиграми. Но у Майкла просто не получалось управляться с кнопками. При этом он всегда умел посмеяться над своими скромными навыками, и это разряжало обстановку для всех присутствующих.

По возвращении в отель Майкл тоже занимался не одной только работой и детьми. Мой брат Доминик и кузен Алдо, приехав в гости, пожаловались, что тренер по футболу (который раньше был и моим тренером), не дает им достаточно поиграть. Майкл поднял трубку и в три часа утра подшутил над ним по телефону.

– Эй, приятель, – сказал Майкл странным голосом. – Дай-ка моему сыну поиграть, приятель.

– Кто это? – не понял тренер.

– Не волнуйся об этом, приятель. Лучше дай-ка моему сыну поиграть, приятель.

С этими словами Майкл повесил трубку. Мы вчетвером померли со смеху. Тренер навел справки о том, кто звонил, и узнал, что звонок был сделан из отеля «Four Seasons». Он сообразил, что к чему, и позвонил моим родителям, чтобы рассказать о случившемся. Думаю, его немало позабавило, что телефонным хулиганом оказался сам Майкл Джексон.

***
Хотя Майкл никогда не возражал против небольших перерывов во время работы над Invincible, к альбому он подходил с чрезвычайной ответственностью. Родни рассказывал, что когда Майкл приходил в студию, он всегда был собран, профессионален и звучал превосходно. К тому моменту, когда работа завершилась, у него было сто песен на выбор. Шестнадцать из них в итоге попали в альбом.

Поскольку Майкл пожелал работать в праздники, мы решили остаться в городе на Рождество 2000-го года и провести его дома у моих родителей в Нью-Джерси. Так как первым приоритетом для Майкла были дети, он отнесся к Рождеству серьезно. В тот год он задался целью найти особый подарок для моей матери.

– Что мы купим твоей маме? – спросил он меня. – Что-нибудь, что ей безумно понравилось бы.

Мой отец никогда особенно не любил животных, поэтому я использовал представившуюся возможность и предложил:

– Собаку. Если кто-то и может подарить ей собаку так, чтобы отец не запретил, то это ты.

– Окей, отлично, – согласился он.

Я организовал смотр собак-кандидатов в отеле, но в итоге нашел симпатичного щенка золотистого ретривера в «American Kennels» – зообутике, куда животных поставляли лучшие заводчики. Кроме того, я подобрал для щенка аксессуары: корзину, курточку и достаточно еды, чтобы хватило на рождественские праздники.

Пока я был маленьким, животные у нас дома жили только дважды. Одно время у нас был скворец, который умел говорить: «Спасибо!» и «Доминик!», но когда один из моих младших братьев начал подражать птице (а не наоборот), папа сказал, что пора от нее избавиться. Потом дядя подарил нам рыбку, но кто-то – то ли братишка Дом, то ли сестра Мари Николь – врезался в аквариум и разбил его. «С этого момента животные в этом доме будут только плюшевые», – объявил отец.

Но даря маме щенка, Майкл щедро подстелил соломку.

– Доминик, я рассмотрел многих животных, – сказал он. (На самом деле это я занимался маркетингом, но к чему вдаваться в тонкости, когда мы оба знали, что Майклу отец не сможет отказать?) – Когда я увидел этого щенка и заглянул ему в глаза, я сразу понял, что он создан для вас. Я поговорил с ним и велел быть самой послушной собакой, какую вы только можете взять.

Как я и предсказывал, отец позволил матери принять щенка от Майкла. Мама была в восторге. Собаку назвали Версаче, и она живет у родителей с тех пор уже одиннадцать лет.

Отредактировано Dinara (03-02-2012 00:22:06)

+4

19

Глава 14.
Беспомощность

Рождество стало всего лишь кратковременной передышкой в напряженном, тяжком процессе создания Invincible. Некоторые трудности были вызваны перфекционизмом Майкла, другие – его страстным желанием всегда принимать участие в жизни своих детей. Но в основном они были связаны со стабильно растущей проблемой в жизни Майкла: его зависимостью от лекарств, отпускаемых по рецепту. К концу 2000 года мое беспокойство тоже начало расти.

Так было далеко не всегда. Когда я впервые начал работать на него, мне случалось вызывать докторов, чтобы они осмотрели Майкла, поскольку он испытывал физическую боль. Я был свидетелем его неудачного падения на мосту в Мюнхене в 1999 году, и сразу после этого начались его хронические проблемы со спиной. Было очевидно, что он страдал от боли. Различные доктора прописывали ему целый ряд обезболивающих: викодин, перкосет (оксикодон), ксанакс (почему Фрэнк считает, что ксанакс – обезболивающее? Разве это не успокоительное? – прим.пер.) и так далее. В это время его дерматолог, доктор Кляйн, продолжал лечить Майкла от витилиго. Само это лечение было довольно болезненным, Майклу в лицо втыкали пятьдесят иголок, и ему приходилось это терпеть. В ходе этой процедуры доктор годами использовал демерол для обезболивания. Майклу также давали демерол после несчастного случая, произошедшего на съемках рекламы Пепси, и именно это лекарство доктора вводили ему, чтобы помочь ему заснуть в туре Dangerous (демерол как снотворное??? – прим. пер.). Все это вроде бы выглядело как практичный, вполне рациональный план для приглушения кратковременной боли. По крайней мере, так казалось.

Когда мы переехали в особняк в Верхнем Ист-Сайде летом 1999 года, стало очевидно, что Майкл все чаще прибегал к медпрепаратам. Бывало, он просил меня привести одного доктора, затем, через пару часов – другого, чтобы тот дал ему еще больше того же лекарства, который уже применил первый врач. Майкл всегда предупреждал меня, чтобы я держался подальше от кокаина, героина, травки – и сам следовал этим советам. Но традиционные лекарства, утвержденные Управлением по контролю медицинских препаратов, он рассматривал совсем иначе, чем наркотики. Он искал облегчения от хронических болевых ощущений. Он пытался выздороветь. При этом применялись совсем другие правила.

Ситуация еще больше усугубилась, когда два-три раза в неделю стал приходить анестезиолог, чтобы помочь Майклу заснуть. Я платил этому человеку наличными, поскольку все медицинские проблемы Майкла необходимо было хранить в секрете от публики, и поэтому их стоимость не заносилась в бухгалтерские книги и отчеты. Доктор был со мной абсолютно откровенен.
– Я помогаю Майклу заснуть на пару часов, только и всего, – сказал он. – А затем я вывожу его из состояния сна.

Подобное я уже наблюдал после несчастного случая в Мюнхене. Доктор устанавливал оборудование и капельницу в комнате Майкла и оставался с ним, при закрытых дверях, примерно четыре часа. Он говорил, что такая процедура была рискованной, но уверял меня, что знал, что делает. Он пообещал мне, что никогда не поставит жизнь Майкла под угрозу. Его откровенность со мной в этих вопросах и умелое проведение процедуры вынудили меня довериться ему.

Что бы там ни делал этот врач, все казалось в норме: после таких «сессий» Майкл просыпался со светлой головой и выглядел отдохнувшим. Опять-таки, я видел, но не осознавал того, что Майклу давали пропофол, мощный анестетик, который использовали в больницах, чтобы вырубить пациентов при проведении операций. Это уже давало понять, насколько сильной была боль, испытываемая Майклом, и насколько серьезны проблемы со сном, сопровождавшие эту боль. Когда по графику ему требовалось начать работу рано утром, без какой-либо возможности поспать подольше, ему было трудно заснуть достаточно рано, чтобы отдохнуть как следует и нормально выступить. В такие ночи он не мог заснуть до тех пор, пока не принимал этот опасный препарат – препарат, который в итоге убьет его. Довольно долгое время я считал, что это было в порядке вещей. Я не думал, что у него проблемы с лекарствами. За долгие годы я уже привык к тому, что доктора приходили и уходили, особенно во время туров, когда Майкл испытывал сильный стресс, и ему требовалась помощь, чтобы заснуть. Я считал, что у него, как и у многих людей, были проблемы со здоровьем, поэтому он пользовался лекарствами, чтобы устранить их.

Однако, в ходе работы над Invincible, я начинал все больше и больше беспокоиться. Я знал, что Майклу требовались лекарства, чтобы приглушить боль при лечении его кожного заболевания: это было вполне логичным. Но необходимость некоторых других препаратов была спорной – лекарства от хронических болей, снотворные. Я, разумеется, не хотел, чтобы Майкл страдал без причин, и я также не хотел, чтобы он мучился от бессонницы, но становилось ясно, что постоянное использование препаратов уже оказывало определенное воздействие. Физическое состояние Майкла вело его по опасной дорожке.

Даже врач, применявший пропофол, сказал мне: «Я не могу продолжать эти процедуры». И для меня это стало четким признаком того, что дело зашло слишком далеко.

Майкл не был наркоманом. Он никогда не вел себя безрассудно и не гнался за кайфом. Однако я с подозрением относился ко всем медикаментам, особенно демеролу, о соблазнительной привлекательности которого Майкл пел в своей песне Morphine, из альбома Blood on the Dance Floor. Мне не нравился эффект, который этот препарат оказывал на него. От лекарства он становился вялым. Он листал журналы и смотрел кино как в дурмане, а когда действие препарата заканчивалось, у него менялось настроение, он становился раздражительным, ожесточенным. Это был уже не тот Майкл, которого я знал и любил. Более того, этот препарат, похоже, усугублял его паранойю.

Помимо моих наблюдений за влиянием лекарства на Майкла я и сам близко познакомился с демеролом. В начале 2000 года, когда мы работали над Invincible в Лос-Анджелесе, мы с Майклом ходили на прогулку в Universal CityWalk, прихватив с собой трехлетнего Принса, двухлетнюю Пэрис и Грейс. Майкл был замаскирован под шейха, а на мне был костюм. В тот день там были толпы людей, вдобавок, накрапывал дождь, пока мы переходили из одного магазина в другой, делая покупки. Затем я обернулся и увидел, что Принса с нами нет.

Он пропал всего на мгновение, и я примерно представлял, куда мог отойти ребенок – видимо, к какой-нибудь игрушке или фигурке киногероя, который приглянулся ему. Я бросился в ту сторону, но тротуары были скользкими, и я упал, неудачно подвернув левую ногу. Адреналин у меня зашкаливал, поэтому я без проблем поднялся на ноги, поначалу даже не ощутив боли.

Секунду спустя я увидел подходившую к нам женщину, ведшую Принса за руку. Она сказала: «Я видела вас с этим ребенком в магазине», и в то же мгновение мы окружили его. Все было в порядке. Принс не ушел далеко, ему не грозила никакая опасность, но момент был жутковатый.

Теперь, когда Принс был в безопасности, я вдруг осознал, что мне очень больно. Я едва смог доковылять до машины. К моменту возвращения в отель нога у меня сильно распухла. Майкл помог мне добраться до кровати, подложил мне под ногу подушки и вызвал врача. Было так странно, полностью противоположная ситуация – он вызывает доктора для меня. Вообще-то, было странным уже просто видеть то, как он берет телефон и набирает номер. Обычно за него это делал я. Но Майкл всегда был хорошей сиделкой. Если у меня (или кого-то другого) была простуда или жар, он немедля посылал за бумажными салфетками, лекарствами, чаем, витаминами, всем, что могло понадобиться. Он каждый час проверял, не нужно ли нам чего-нибудь еще. Однажды в рождество в «Неверленд» шимпанзе укусил моего младшего брата Доминика за палец. И хотя медики из пожарной бригады промыли и перевязали ранку, Майкл уговорил своего врача, бывшего в то время в отпуске с семьей, проделать двухчасовой путь к ранчо, чтобы осмотреть моего брата.

Но вернемся в Нью-Йорк. Ко мне пришел врач, осмотрел меня и сказал, что у меня сильное растяжение связок. Он ввел мне демерол, чтобы облегчить боль. Это был первый и единственный раз, когда я принял этот препарат. Когда Майкл услышал, что именно ввел мне доктор, он принес мне журналы, поставил на тумбочку у кровати стакан воды и вазу с цветами поблизости, поскольку, по его словам: «Тебе необходима энергия и яркие цвета». Затем он рассказал мне, какие у меня будут ощущения, когда начнет действовать демерол.
– Тебе все будет казаться невероятно красивым, – сказал он. – У тебя появится ощущение легкого покалывания, оно начнется в пальцах ног и постепенно будет подниматься вверх по телу.

Все было так, как он описывал. Он был прав. Демерол забрал боль. Он также принес ощущение покоя, расслабленности и счастья.

У меня нет хронических болей, но пока я целый месяц залечивал свою ногу, я испытал на себе, каково это, когда у тебя постоянно что-то болит. Было невозможно спать. Я хотел только одного – чтобы боль поскорее ушла, и теперь понял, как человек, попавший в такую ситуацию, может дойти до отчаяния, лишь бы избавиться от этого. Я также ощутил, что облегчение от физической боли сопровождалось соблазнительным побочным эффектом. Если ты был несчастлив в жизни, этот препарат мог заставить тебя забыть о твоих несчастьях. Я начинал верить, что Майкл, возможно, просто путает физическую боль с душевной, отчаянно пытаясь заглушить и ту, и другую.

Затем, в эти несколько недель, пока я выздоравливал, Майкл сознался мне еще кое в чем, что рассказало мне о его отношении к лекарствам чуть более подробно. Со странным выражением на лице, словно он не был уверен в том, нужно ли об этом рассказывать, он сказал:
– Боль – одна из тех вещей, которую врачи не могут измерить и диагностировать. Если ты говоришь им, что тебе больно, им приходится лечить тебя, исходя из твоих ощущений.

Он словно делился со мной маленьким, но мрачным секретом, отговоркой, которая давала право на злоупотребление лекарствами. Никто не мог измерить его страдания, поэтому никто не станет подвергать сомнению необходимость лекарств, которые требовались ему, чтобы избавиться от боли.

Когда мы перебрались обратно в Four Seasons в ноябре 2000 года, визиты анестезиолога прекратились. Но однажды вечером я пришел домой и обнаружил, что Майкл вызвал местного доктора, работавшего в отеле. Он занимался своими делами, разговаривал с Карен и делал прочие деловые звонки, но я заметил, что он был слегка дезориентирован. На следующее утро я вмешался:
– Ты что, хочешь закончить как Элвис? Подумай о своих детях. Посмотри на Лизу Мари и то, что ей пришлось пережить.

Он не стал отмахиваться от моего беспокойства – это сразу же убедило бы меня в том, что я был прав. Вместо этого он посмотрел прямо мне в глаза.
– Фрэнк, – сказал он искренне, – у меня нет проблем с этим. Разве ты не веришь мне? Ты же не знаешь, о чем говоришь.
– Дело не в том, что я тебе не верю, – начал было я, но затем, прямо при мне, он набрал номер своего дерматолога, Кляйна, перевел звонок на громкую связь и попросил врача подтвердить, что та доза демерола, которую он принимал, была безопасна и соответствовала ситуации. Ну кто я такой, чтобы спорить с доктором, лечившим его более пятнадцати лет? Майкл был прав: я и впрямь не знал, о чем говорил. Организм у всех разный. Возможно, он был настолько силен ментально (или Фрэнк имеет в виду болевой порог? – прим.пер.), что даже такой серьезный препарат не мог его вырубить. Действительно, много дней подряд никакие доктора у нас не появлялись. Если бы он был зависимым, говорил я себе, разве ему не нужно было принимать эти препараты каждый день? Я беспокоился, но поскольку действительно не знал, как расценить эту ситуацию, то никак не мог выбрать, как правильно поступить.

Вышеупомянутый разговор, возможно, и завершил обсуждение этой темы на данный момент, но не избавил меня от тревоги. Я волновался за Майкла, но также начал переживать и о той роли, которую я сам играл в этой медицинской драме. Пока мы жили в отеле, он часто вызывал местного врача в свою комнату, и врач выдавал ему рецепт. Именно мне предстояло объяснять врачу, что те дозы, которые он прописывал Майклу, были слишком малы для него. Ему требовались увеличенные дозы. Чтобы сохранить все это в секрете, многие рецепты выписывали на мое имя. Поначалу я позволял это, поскольку думал, что Майкл держит ситуацию под контролем. Я привык к тому, что он никогда не следовал правилам. Магазин игрушек открывался для него посреди ночи. Чтобы дать ему проехать, полиция перекрывала улицы. То, что докторам платили тайком и наличкой, «под столом», было вполне оправданным. И то, что такие рецепты нельзя было выписывать на его имя, тоже казалось разумным. Он – Майкл Джексон. И, несмотря на всю тревожность этих мелких признаков, они были всего лишь рядовыми звеньями в долгой цепочке тех вещей, которые отличали Майкла от всех прочих людей – он просто жил по-другому. Возможно, ему в самом деле требовались эти лекарства и, возможно, они влияли на него не так, как на других людей. В противном случае почему врачи так рвались назначить их ему?

И все же, несмотря на то, что громкое имя могло освободить его от законов и правил, оно не могло освободить его от влияния препаратов. Бывали моменты, когда он сначала вызывал врача, а затем отправлялся на деловую встречу. У него опускались уголки глаз. Он был вялым, тянул и плохо выговаривал слова. Но это было самым худшим из того, что я видел, до критических пределов никогда не доходило. Если я был поблизости, я сразу же отменял эти встречи, поскольку не хотел, чтобы кто-либо видел Майкла в таком состоянии. Но если меня не было рядом, он обычно шел на встречу. После одной из таких встреч раввин Шмули Ботеак (фамилия произносится именно так, а не «Ботич» – прим.пер.), друг и компаньон Майкла, сказал мне, что беспокоится о Майкле и даже спросил его, все ли у него в порядке.

– Да, – ответил ему Майкл, – мне просто пришлось принять лекарство. После него мне немножко не по себе.

Несколько подобных встреч убедили меня в том, что мне следует вмешаться. Но я никогда раньше не запрещал Майклу делать что-либо, что он непременно хотел сделать. В наших отношениях подобного не было. Я честно говорил ему, что ему не следовало бы делать какие-то вещи, но никогда не пробовал запрещать напрямую.

Я впервые подошел к этому открыто.
– Ты принимаешь слишком много демерола, – сказал я ему.
– Ты считаешь, что у меня проблема, – ответил Майкл, – но это не так. Ты же видел, что случилось со мной в Мюнхене. Я не могу дышать. Не могу спать. Ты понятия не имеешь, каково это – испытывать такую сильную боль. Мне завтра нужно работать. Если я не посплю, как я буду работать в студии?

Как он сам сказал мне, было трудно оспаривать чью-либо оценку своей собственной боли, и как бы это ни раздражало меня, я отступил перед этой кажущейся мудростью. Я принял его ответ частично потому, что за этим стояли доктора, а частично потому, что Майкл сам по себе был исключением из всех правил. Но по большей части я принял это, поскольку это было сказано человеком, ведшим меня по жизни, и ведшим меня хорошо, человеком, который всегда говорил мне не прикасаться к наркотикам, не становиться наркоманом. Я просто предположить не мог, что в такой ситуации он мог бы отправить меня по ложному пути.

Мои родители определенно не проводили с Майклом целые дни напролет, как я, и им было неведомо, как он себя вел в таких случаях. Однажды моя мать навещала Майкла в Южной Африке, и тут к нему пришел врач.
– Я дал ему кое-что, чтобы помочь ему заснуть, – сказал он ей. – Проверяйте его каждый час.

Для моей матери это было в диковинку. Майкл никогда не демонстрировал эту сторону своей жизни моей семье, поскольку не хотел, чтобы у моих родителей или младших детей сложилось плохое впечатление о нем. Точно так же, как он наливал вино в банки из-под содовой, он и в этом случае не считал, что поступает неправильно, но не хотел, чтобы люди подумали о нем плохо. Поэтому моя мать мало что знала о взаимодействии Майкла с врачами (тот вечер был единственным случаем, о котором я могу вспомнить) и понятия не имела, что эти визиты были частью гораздо более обширной тенденции. Когда пришел доктор, моя мать, как и я, вероятно, решила, что и он, и Майкл знали, что делают.

Когда Майкл приехал к нам в гости на рождество 2000 года, он не только привез нам собаку, но также захватил с собой и свои привычки. К нам в дом не являлся ни один врач, но однажды вечером мой отец приехал домой с работы и заметил, что Майкл был под действием какого-то лекарства. Он сел рядом с ним и сказал:
– Майкл, это не очень хорошо для тебя.
– Да нет же, Доминик, все в порядке, – пробормотал Майкл. – Со мной все нормально. Я должен принимать это, чтобы заснуть, но со мной все в порядке, правда.

Однако с моим отцом такое не прокатывает.
– Я не собираюсь указывать тебе, что делать, но, пожалуйста, будь осторожен. Пожалуйста, пожалуйста, будь осторожен. Я люблю тебя, но, возможно, в этот раз ты принял слишком много.

Возникло неловкое молчание, а затем Майкл наконец-то признал:
– Ты прав, Доминик. Ты прав. Вероятно, я принял слишком большую дозу.

После той ночи Майкл ни разу не принимал никаких лекарств, пока был в Нью-Джерси – доказательство того, что он, по крайней мере, понимал, что то, чем он занимается, не вызывает одобрения у моих родителей. И хотя мои родители всегда могли приструнить Майкла, даже они не смогли помешать ему, когда он находился за пределами их влияния.

Их обособленность означала, что они не видели и не испытывали на себе самого худшего из того, что сопутствовало зависимости Майкла от лекарств, и хотя я часто думал об этом, я не хотел делиться с ними этой информацией. Проще говоря, я не хотел беспокоить их еще больше – они и без того волновались. К сожалению, они, вероятно, были единственными людьми, которым я мог бы доверить свои страхи. Я не мог обратиться за помощью к экспертам. Я не мог поговорить с друзьями о том, как определить проблему или решить ее, если она выходила за рамки моей компетенции. Я хотел все исправить, но не хотел рисковать – ведь эти новости могли распространиться. Какая-то часть меня чувствовала себя ответственной за все это, а другая была невероятно разочарована в Майкле из-за того, что он позволил всему этому случиться с ним.

Единственным человеком, с которым я мог поговорить о «лекарствах» Майкла, была Карен, его ассистент. Она примерно представляла, что происходило, и много лет устраивала его визиты к дерматологу. Иногда я звонил ей и плакал в трубку, говоря: «Карен, я не знаю, что делать». Карен знала не лучше моего, но ей можно было довериться, она всегда проявляла сочувствие и вела себя как настоящий профессионал. В конце концов, Майкл был взрослым человеком и сам о себе заботился. Никто не мог указывать ему, что делать. Карен, возможно, ощущала себя столь же беспомощной, как и я, но ее поддержка часто помогала мне пережить эти проблемы.

То, что Майкл принимает лекарства, не было секретом в компании, но люди, которые, возможно, могли что-то заметить, были прежде всего бизнес-советниками; они угождали ему и давали ему все, что он хотел, и их главной целью было оставаться в хороших списках, чтобы Майкл доверял им и хорошо к ним относился – они не были друзьями, которые рискнули бы навлечь на себя его гнев во имя правды. Их главной задачей было защитить его имидж, а не менять его поведение за кулисами. И даже если бы кто-то из них попытался поговорить с Майклом (из искреннего беспокойства или только из соблюдения собственных интересов), вероятно, их постигло бы то же самое: оправдания Майкла были чрезвычайно убедительны.

В первые несколько месяцев 2001 года я отказывался вызывать к Майклу врачей. Он отвечал мне: «Ладно, тогда я сделаю это сам». Эта угроза тревожила меня, поскольку я хотел быть в курсе, как часто он звонит им. Если я перестану вызывать их, между ним и докторами уже не будет посредников, и я боялся того, что он может натворить, если не будет знать, что я слежу за каждым его приемом как ястреб.

Я стал забирать лекарства – ксанакс, перкосет или валиум – в свою комнату, чтобы Майкл не имел к ним свободного доступа. Я не хотел, чтобы он просыпался посреди ночи и машинально тянулся за таблеткой. Если мне придется дать ему что-нибудь, я это сделаю, но, по крайней мере, я буду знать, что именно он проглатывает. Как я мог взывать к его разуму, если не был вооружен фактами и не знал, как часто и сколько лекарств он принимает? Может, он приведет еще больше докторов, и те дадут ему еще больше лекарств? Я беспокоился, что полностью потеряю его, если выйду из этого «круговорота». Майклу эта идея контроля совершенно не понравилась, но он позволил мне это, поскольку знал, что так я буду чувствовать себя спокойнее. Это был компромисс. Я разрывался между желанием вмешаться на более серьезном уровне и страхом потерять свою связь с Майклом и способность помочь ему, если сделаю это.

Однажды вечером, перед поездкой в Оксфордский университет, мы пили вино в его номере, и он показался мне в подходящем настроении, чтобы попытаться заговорить с ним о том, что я хотел обсудить уже долгое время.

– Мне очень жаль, что я так доставал тебя из-за этих лекарств, – сказал я. – Но это потому, что я люблю тебя. Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось.

Майкл отпил вина.
– Ты не знаешь, каково это, – ответил он. – Я пытаюсь заснуть, зная, что утром все будут ждать от меня творчества, но я в агонии. Это самое ужасное ощущение в мире.
– Наверное, я просто не понимаю, насколько тебе больно.
– Поверь мне, – произнес он тихо. – Я совершенно не хочу прибегать к этому. Но я танцевал и выступал на сцене с пяти лет. Теперь мое тело расплачивается за это.

Каким бы несчастным я ни был, мне нечего было ответить ему. Да и как я (или кто-нибудь другой) мог знать, каково это было – прожить жизнь Майкла Джексона?

justice_rainger

+2

20

Глава 15.
Неожиданность

В 1993 году Майкл очень непростым путем узнал, что его отношения с отдельными детьми и их семьями могли привести к неприятной ответственности, но это не приглушило его желание помогать людям, особенно детям, и никак не вступало в компромисс с его искренностью в воплощении этого желания. Достаточно послушать Heal the World, Keep the Faith, Man in the Mirror, Lost Children, Will You Be There, Gone Too Soon и Earth Song, чтобы понять, как он использовал свою музыку, чтобы подарить людям надежду, и осознать всю глубину его желания привнести в этот мир побольше добра.

Затем, пока он работал над Invincible, он подружился с раввином Шмули Ботеаком. Шмули был невысокого роста, голубоглазый, у него была борода, ермолка, очки, большой толстый живот и чрезмерно длинный галстук. Майкл решил создать с ним специальный фонд для нуждающихся детей. Они хотели объединить семьи. Главной задачей фонда Heal the Kids было вдохновить родителей на то, чтобы они выделили какой-то день и всегда ужинали со своими детьми дома, чтобы текущее поколение родителей не пренебрегало общением с детьми. В «инициативу семейных ужинов» также входила передача родителям необходимых навыков для ведения бесед со своими детьми. Все было просто: мы хотели напомнить им, что с детьми необходимо общаться, слушать их и говорить им, что вы любите их.

В марте 2001 года для запуска проекта Heal the Kids Шмули получил для Майкла приглашение выступить с речью в Оксфордском университете, чтобы рассказать об инициативе фонда для помощи детям по всему миру и объединения семей. Этой речью Майкл хотел показать всю серьезность своей приверженности этому делу. Он принял это очень близко к сердцу и много размышлял над этим, это не было рекламным трюком большой знаменитости и его раздутого эго.

В Оксфорде Шмули представил Майкла публике, и тот проковылял на сцену. Он был на костылях, поскольку пару месяцев назад сломал ногу в "Неверленд". Я был с ним, когда это случилось, и моей первой реакцией на происшествие был смех.
– Ты, мунвокер хренов, ты даже не можешь спуститься вниз по лестнице.
– Заткнись, мне же больно! – огрызнулся он, знаками прося помочь ему. Я сумел поднять его с пола и принес ему стул. Он что-то пробормотал о том, что Принс бросает свои игрушки на ступеньках, затем попытался встать на ногу. Через несколько секунд он заявил, что с ним все в порядке, и я решил, что инцидент исчерпан. Но когда мы отправились «на дело» (мы собирались ограбить кухню), он все пробовал наступать на больную ногу, а затем сказал:
– Черт, кажется, дело плохо. (вообще он сказал fuck )))) – но в целях конспирации заменим на более мягкое – Майкл же не матерится, да ))) – прим.пер.)

Теперь же, в самом начале своей речи, Майкл вскользь пошутил о том, что сейчас он ходит как восьмидесятилетний старик, и быстро перешел к серьезным вопросам.

– Все мы родом из детства, – сказал он. – Но я – продукт отсутствия детства, отсутствия этого драгоценного и чудесного возраста, когда мы можем беззаботно веселиться, совершенно ни о чем не беспокоясь, нежиться в любви наших родителей и близких, и самой большой нашей тревогой является то, как подготовиться к тесту по орфографии в понедельник утром.

Он говорил о той величайшей потере, которая шла рука об руку с его успехом, говорил о том, насколько важным для него было, чтобы детей, вообще всех детей никто не заставлял преждевременно взрослеть. Он выражал сожаление о том, что упустил, когда был ребенком, но также говорил о необходимости прощать – в его случае речь шла об отце. Он не хотел, чтобы его собственные дети строго судили его, и оглядывался на свое прошлое, заглядывал в свое сердце, чтобы найти там ту любовь, которую, как он был уверен, его отец все же питал к нему. Это была феноменальная речь, и Майклу аплодировали стоя. Для него это был особенный момент: он был очень тронут тем, насколько смог открыться, разделив болезненные воспоминания с публикой, и это дало ему ощущение более тесной связи с людьми – быть наконец-то понятым и воспринятым за то, кем он был на самом деле. Более того, он увидел эту связь в более широком контексте, как способ передать надежду всем детям.

В тот день мы все увидели новую открывшуюся возможность. Майкл хотел помочь детям, он всегда старался сделать это индивидуально – посещал больницы, знакомился и дружил с больными детьми и так далее, но теперь у него был шанс оказать более обширное и мощное влияние. Благодаря этому фонду, протянув руку помощи тем детям, с которыми у него не будет времени встретиться лично, он мог достичь гораздо большего, чем мог бы мечтать, будучи очень занятым человеком, всего лишь одним человеком из многих.

Однако, несмотря на всю важность Heal the Kids, у нас в Европе были и другие дела. За день до речи в Оксфорде, пока мы еще были в Лондоне, мне позвонил бизнес-консультант Майкла, Мьюнг-Хо Ли, который хотел, чтобы мы встретились с европейским медиа-магнатом Юргеном Тоденхофером. В Итальянских Альпах. Принса и Пэрис не было с нами в этом путешествии, и Майкл хотел поскорее воссоединиться с ними в Нью-Йорке. Однако это была очень важная встреча, поэтому, вместо того чтобы отправиться домой, мы поехали высоко в горы, где весна снова сменилась зимой, и отдаленные, отрезанные от цивилизации деревушки выглядели застывшими во времени.

Предыдущей ночью я до пяти утра, совершенно нетрадиционно для себя, был в ночном клубе с иллюзионистом Дэвидом Блейном. Я был уставшим и испытывал легкое похмелье, а дорога была долгой и извилистой, но, наконец, мы подъехали к нужному дому. Пока мы выбирались из машины, в дверях показались несколько человек, и среди них была изумительно красивая молодая женщина.

– Смотри-ка, вот и рыбка для тебя, – сказал мне Майкл. Мы так и не выросли из того, чтобы называть привлекательных женщин «рыбками». Было неясно, вырастем ли мы из этого когда-нибудь.
– Не-ет, это твоя рыба, – ответил я.

Мы перебрасывались такими фразами еще какое-то время, пока Майкл, наконец, не сказал:
– Она идеально тебе подходит. А в море полно рыбы для меня.

Ее звали Валери. Она была дочерью Тоденхофера.

Нога Майкла все еще была в гипсе и на такой высоте начинала опухать. Едва мы зашли в теплый дом, как я сразу же начал искать ему врача. Валери и ее мать Франсуаз объяснили мне, что в Зельдене, насчитывавшем всего четыреста человек, был только один врач. Ее звали Мария. Франсуаз позвонила этой женщине и сказала ей, что ее услуги очень нужны здесь. Как и любой очень занятый врач в маленькой деревушке, Мария сказала: «Привезите пациента ко мне, но ему придется подождать, пока я не разберусь с другими пациентами». Франсуаз объяснила ей, что этот человек не может просто сидеть и ждать в приемной. Она не назвала ей имени пациента, но подчеркнула, что он ни в коем разе не может приехать в клинику. Это заняло какое-то время, но Мария, наконец, согласилась приехать, не зная, что же это за таинственный пациент. Когда она прибыла, Майкл лежал на кушетке и больше смахивал на карикатуру на самого себя. Выражение лица Марии, когда она узнала его, было бесценным.

После того, как врач помог Майклу, мы отправились в подвал шале, чтобы послушать презентацию о сделке с Юргеном, звучавшей весьма многообещающе. После встречи Майкл и я отправились ко мне в комнату, чтобы привести себя в порядок перед ужином. В руки мне попались две бутылки белого вина. Я хотел еще раз обсудить то, что мы услышали на встрече, но Майкл сказал:
– Нахрен все, давай просто отдохнем.

Этим мы и занялись. Мы говорили о красивом доме, в котором находились, о потрясающей девушке, оставшейся внизу, и о том, как мы будем вместе покорять мир. У нас было хорошее настроение, и мы таки выпили целую бутылку вина. Или, возможно, мы были в таком хорошем настроении, потому что выпили целую бутылку.

Когда пришло время спускаться вниз к ужину, и я, и Майкл принарядились. Я надел черный костюм. Майкл был в светло-зеленой рубашке, черных брюках и черной спортивной куртке. И, разумеется, в темных очках, которые он в итоге все же снял.

Это был долгий, компанейский ужин, и Майкл был в ударе. Обычно он был очень застенчив, но в тот вечер он беседовал с людьми на разные темы. Мы говорили о медитации, футболе и музыке. Посреди ужина к нам заглянула семья местных музыкантов, чтобы развлечь нас традиционной народной музыкой своей деревушки. Они выглядели так, словно явились прямо из сказки, этакие персонажи братьев Гримм, вышедшие из своего пряничного домика.

И, разумеется, была красивая девушка, Валери. Она сидела напротив меня, у нее были чудесные светлые волосы, точеное лицо и изумительные серо-голубые глаза. Мы не очень-то много болтали за ужином, но время от времени смотрели друг другу в глаза и весь вечер молча флиртовали через стол.

Майкл понял, что между нами что-то возникло. В конце ужина, когда все поднялись со своих мест, вышло так, что мы с Валери оказались под веткой омелы. (Думаю, в Альпах омела есть круглый год.) Внезапно я услышал голос Майкла у себя за плечом.
– Фрэнк, ты просто обязан поцеловать ее! – сказал он. – Если ты не поцелуешь ее, случится какое-нибудь несчастье.

С этими словами он схватил нас обоих за головы и подтолкнул нас друг к другу. Похоже, Майкл чувствовал себя в этот вечер особенно уверенно. Я разрядил неловкую ситуацию, поцеловав Валери в щеку.

Было уже за полночь, поэтому Майкл и я извинились и вернулись наверх, где нас ждала вторая бутылка вина. Все остальные отправились на единственную дискотеку в деревне, клуб под названием Apres Club. Майкл и я пили вино и разговаривали до тех пор, пока бутылка не закончилась, и тут мы поняли, что нам очень хочется перекусить. Мы решили, что все уже спят, поэтому проскользнули вниз, чтобы совершить набег на кухню. Майкл при этом прихрамывал на здоровой ноге. А на кухне мы обнаружили Валери. Она сказала нам, что мы пропустили все «веселье». По дороге к клубу ее мать поскользнулась на льду, ударилась лбом, и ее забрали в больницу. Позднее Валери заглянула домой, чтобы проверить, вернулась ли мать, но та еще была в больнице с нашими охранниками. Мы позвонили в больницу, чтобы узнать о ее состоянии, и нам сказали, что у нее все в порядке, поэтому Валери, Майкл и я набрали себе всяких легких закусок, взяли еще вина и перетащили все это наверх.

Валери сидела рядом со мной на верхней ступеньке, а Майкл – в кресле в широком коридоре рядом с лестницей. Мы разговаривали и смеялись, и тут Майкл вдруг сказал:
– Да ладно тебе, Фрэнк, ты же знаешь, что хочешь поцеловать ее. Просто поцелуй ее.

Я покраснел. Майкл часто проделывал со мной подобное, и я к этому уже привык, но в этот раз все было иначе, поскольку я действительно очень хотел поцеловать Валери. Стараясь скрыть свое смущение, я бросил в Майкла подушкой, встал и объявил:
– Тебе уже хватит. Ты отправляешься в постель.
Я стал подталкивать его к его комнате, приговаривая:
– Ты слишком много выпил. Тебе надо проспаться.

Я шутил, конечно, но Майкл извинился, сказав:
– Да, думаю, вас надо оставить одних.

Он велел мне хорошо себя вести и предупредил Валери, чтобы она была осторожной. Я знал, что Майкл хочет, чтобы я был счастлив, но я также ощущал, что под всеми этими поддразниваниями прячется легкая ревность. Было здорово, что я мог побыть с девушкой – до тех пор, пока это не означало, что я стану менее доступен для Майкла. Я понимал это, но не особенно волновался. Я просто жил моментом и получал удовольствие.

Теперь мы с Валери остались вдвоем. Она вывела меня на улицу, на холодный чистый воздух. Рядом жил знаменитый альпинист, державший за домом парочку яков. Валери показала их мне, но они не впечатлили меня. Я решил, что они похожи на коров-переростков. И все же они напомнили мне о том, что Нью-Йорк с его повседневной суетой, вечно трезвонящими мобильниками и жесткими сроками был очень далеко, и там уж точно не было никаких яков. Валери и я закутались в одеяло, разместившись неподалеку от яков, и смотрели рассвет. Наконец, оставшись одни в этом живописном рассвете, мы поцеловались.

justice_rainger

+2

21

Глава 16.
На самом дне

У сказок есть одна проблема – они существуют исключительно в противовес реальному миру, а реальный мир далеко не так прекрасен. После волшебных моментов, проведенных в Итальянских Альпах, мое возвращение в Нью-Йорк положило начало одному из самых сложных и тяжелых периодов, которые я провел рядом с Майклом.

Пока мы с ним катались между «Неверлендом» и Манхэттеном во время работы над Invincible, Курт и Дерек продолжали вести анализ и пересмотр организации Майкла. В их бесконечном исследовании его финансового состояния обнаружились плохие новости о сделке, которую он считал почти завершенной – покупка «Марвел Комикс». Как и в случае с каталогом Битлз, который он приобрел в 1985 году, сделав абсолютно гениальный ход, Майкл предсказал, что «Марвел» поднимется в цене, особенно благодаря потенциалу Человека-паука, еще до того, как были сняты фильмы, основанные на этом комиксе. Сделка с «Марвел» фактически провалилась, но Майкла ввели в заблуждение, заставив его поверить, что компания принадлежала ему.

Майкл доверял мне своих детей, а это означало, что он верил мне безгранично, но самые тяжкие моменты наступали, когда мне следовало принести ему плохие новости. Я знал, что он не хотел что-либо слышать о неудаче с «Марвел», но я был обязан сообщить ему эту неприглядную правду. Курт, Дерек и я встретились с ним и рассказали ему, что по факту он никогда не был владельцем «Марвел Комикс». Майкл отказался поверить в это и разозлился на всех нас за то, что мы сказали ему об этом, а затем закрыл лицо руками и заплакал.

– Ну почему меня все время используют и лгут мне? – повторял он. – Почему?

Это была душераздирающая сцена, демонстрировавшая еще более душераздирающую истину: какой бы глупой ни была его паранойя, случались моменты, когда она была вполне закономерной и оправданной. Майкл снова и снова настаивал на том, что против него плетут заговор торгаши, стремившиеся только подзаработать на контракте с ним и не останавливавшиеся ни перед чем, чтобы использовать его лучшие намерения и инстинкты ради собственной выгоды. Каждый раз, когда происходило что-то вроде несостоявшейся сделки с «Марвел Комикс», несказанно разочаровавшей его, это все больше подрывало его способность доверять ближайшим советникам. Более того, такое машинальное недоверие ко всем и вся стало его единственным защитным механизмом. И хотя эта паранойя иногда вполне имела смысл в реальности, в других случаях она оставалась всего лишь паранойей.

Я ненавидел то расстройство, которое ему причинила сделка с «Марвел Комикс», и тем более ненавидел, когда его паранойя касалась меня, но я не собирался смягчать или изменять реальность, чтобы говорить ему только то, что он хотел услышать. Если правда и верность приведут к еще большему осложнению и компрометации наших отношений, значит, так тому и быть. Труднее всего было защитить Майкла, когда мне приходилось защищать его от самого себя, но – к сожалению или к счастью – я всегда руководствовался мнением, что он действительно нуждался в защите.

***

В апреле 2001 года Майкл отчаянно пытался закончить работу над Invincible, но постоянно сталкивался с раздражающими нюансами, отвлекавшими его от альбома. Его перфекционизм мешал завершению проекта. Он постоянно злился на Sony, поскольку они не разработали такой маркетинговый план, которого, по его мнению, заслуживал этот альбом. Вдобавок, его желание помочь людям приводило к тому, что он все больше времени проводил с раввином Шмули в работе для фонда Heal the Kids. И, разумеется, присутствие его детей постоянно напоминало ему о том, что его сердце должно быть в другом месте – то есть, рядом с ними.

Майкл никогда раньше не записывал альбом в таких обстоятельствах, и было заметно, что ему с трудом удается сохранить такую ясность разума, как в прошлом, особенно если учесть все то влияние, которое на него оказывали лекарства. Да, Invincible продвигался вперед, но продвижение было чрезвычайно медленным.

Один из продюсеров Майкла, Тедди Райли, родом из Виргинии, хотел вернуться в свою домашнюю студию той весной, поскольку ему надоело все время жить и работать в автобусе, припаркованном возле студии Hit Factory. Майклу понравилась мысль о поездке в Виргинию, возможно, смена обстановки пошла бы ему на пользу, поэтому он с детьми, няней Грейс и неизменной командой телохранителей отправился туда на две недели. Я остался работать в Нью-Йорке. Весь этот месяц после моего путешествия с Майклом в Оксфорд и в Альпы я поддерживал связь с Валери, и мы решили, что, пока Майкл в Виргинии, у меня есть время для ужина с ней, и было бы неплохо, если бы она приехала в Нью-Йорк. (Большинство вечеров, когда Майкл был в городе, я проводил с ним – и если я не был с ним физически, я постоянно висел с ним на телефоне.)

Мы с Валери провели чудесную неделю. Как только она вернулась в Европу, я отправился в Виргинию, чтобы отчитаться перед Майклом о различных проектах.

Прибыв на место, я был несказанно рад видеть его, и он приветствовал меня крепким объятием. На нем была белая футболка с V-образным вырезом на груди, пижамные штаны, шляпа и его обычные черные мягкие туфли, которые он всегда носил. Впервые за долгое время он выглядел сосредоточенным; я с облегчением увидел, что у него все в порядке. Грейс отметила:
– Я так рада, что ты приехал к Майклу. Думаю, он без тебя был немного потерян.

Мы не виделись всего неделю, и вроде бы это не так уж много, но для нас это был очень длительный срок. Было здорово немного отдохнуть от него, но только потому, что, когда он был рядом, мне приходилось напрягаться, из кожи вон лезть, чтобы все было идеально. В его отсутствие я мог немного расслабиться, чего мне не удавалось вот уже почти два года. Майкл, Грейс и дети жили в квартире на две спальни, принадлежавшей Тедди, поэтому мне пришлось ночевать в комнате Майкла. Мы не спали полночи, разговаривая и слушая музыку.

Майкл был рад слышать, что мы с Валери хорошо провели время, но у него были свои замечания на этот счет. Он видел ее и знал ее семью, сам убедился, что это были приятные и милые люди, и ему понравилась Валери. Но он не мог избавиться от своей паранойи, даже когда дело касалось моей девушки.
– Следи за тем, что говоришь при ней, – предупредил он меня. – Делай что хочешь, но не смешивай все это в одну кучу.

Я понял, что он волнуется, как бы мои отношения с девушкой не отвлекли меня от работы, хотя ничего подобного не происходило. Определенно, он ревновал меня. Я был полностью в его распоряжении очень долгое время. Я ясно понимал, как он себя чувствует сейчас, и решил, что лучше будет делать так, как он просит, и разделить наши рабочие отношения и мою личную жизнь. Я был очень увлечен своими отношениями с девушкой – впервые настолько серьезно – а тут эти не слишком приятные колебания.

С самого начала в моих отношениях с Валери были определенные трудности. Первая из них касалась секретности. Майкл хотел, чтобы я не просто не говорил о работе с ним, но вообще хранил все в тайне. Несмотря на то, что я любил Валери и доверял ей, я не мог просто прийти домой и рассказать ей, что творилось у меня на работе в тот день. Да и что я мог рассказать? «Майкл сегодня был в студии, совершенно недовольный работой, которую мы проделали вчера. Я поругался с врачом, который пытался втюхать ему еще больше таблеток. Вот так я провел день. А как там у тебя в книжном клубе?»

Из-за этих ограничений я не мог полностью открыться и довериться кому бы то ни было. В самом деле, если бы вы не знали меня, вы бы могли запросто воспринять мою чрезмерную замкнутость как попытку что-то скрыть, но эта замкнутость стала частью меня, и даже Валери ощущала этот разрыв. И я не могу переложить вину за эту черту характера на Майкла. Разумеется, это было вызвано его паранойей и ограничениями его мира, но в конечном итоге мне пришлось нести за это ответственность. Сейчас я веду себя гораздо проще, но в то время я попросту закрывался от всех.

Еще одной трудностью для меня и Валери был мой хаотичный образ жизни. Я привык путешествовать первым классом или на частных самолетах, привык иметь собственного водителя. После того, как мне пришлось оставить квартиру в Санта-Барбаре пустой на много месяцев и все равно оплачивать ее аренду, я в итоге отказался от нее и снял себе квартиру на Манхэттене… пока не осознал, что и ее нет смысла удерживать за собой. Я должен был являться к Майклу по первому же требованию в любое время дня и ночи, поэтому просто останавливался в пятизвездочных отелях рядом с ним. Если мой телефон звонил в четыре утра, и Майкл говорил: «Я не могу заснуть. Чем ты занимаешься? Не хочешь зайти ко мне?», я всегда вставал и шел к нему. И позвольте мне кое-что прояснить: это было вовсе не потому, что у меня был начальник-рабовладелец. Я шел к нему, потому что хотел быть рядом с ним. Между мной и Майклом не было никаких ограничений – все они оставались за пределами нашего круга на двоих, и нас обоих это устраивало.

Я пробыл в Виргинии всего пару дней, но мы хорошо провели время, просто веселились как друзья, наверстывали упущенное и пытались на некоторое время забыть о работе. Я понятия не имел, что все это так быстро закончится.

Вскоре после того, как я полетел в Нью-Йорк, Майкл, Грейс и дети тоже должны были вернуться в город. Они ездили в Виргинию поездом и собирались возвращаться так же. Майклу нравились поезда, они давали ему прекрасную возможность полюбоваться пейзажами и расслабиться, поэтому он снял частный вагон в Amtrak, в котором были спальни, ванные комнаты, развлекательные системы и т.д.

Через три-четыре дня после моего прибытия в Нью-Йорк водитель Майкла, Энди, должен был встретить его вместе с сопровождением на вокзале. Но еще до того, как подъехал поезд, мне позвонил Скип, один из телохранителей, бывших с Майклом.
– Босс плохо себя чувствует, – сказал он.
– Что значит – плохо себя чувствует? – переспросил я.
– Просто будь наготове, – ответил Скип. У меня внутри все оборвалось.

К тому моменту, весной 2001 года, мы перебрались из Four Seasons в Plaza Athenee в Верхнем Ист-Сайде. (Мы часто переезжали, в этом отеле мы жили всего неделю.) Пока Майкл и его сопровождение подъезжали к отелю, я попросил, чтобы мне привезли инвалидную коляску.

Я встретил машину у кромки тротуара. Было очевидно, что Майкл не в состоянии шевелиться. Я понятия не имел, какое спиртное он пил или какие таблетки принял, но, что бы это ни было, оно подействовало так, что он не мог даже ходить.

Я никогда не видел Майкла в таком состоянии. Никогда, никогда в жизни. Когда я был с ним два дня назад, он был абсолютно сосредоточен и бодр. Я говорил с ним всего лишь за несколько минут до того, как он и дети сели в поезд, а теперь, шесть часов спустя, он превратился в развалину. Я был зол на всех. Я злился на Майкла за то, что он сотворил с собой такое, и на охрану, и на няньку за то, что они палец о палец не ударили, чтобы не дать этому случиться, хоть и знал, что их вины тут нет. Особенно Грейс. Но больше всего я злился на самого себя за то, что не оказался рядом, чтобы остановить это.

Я накрыл лицо Майкла своей курткой и загрузил его в инвалидную коляску, а затем мы все отправились наверх: Майкл в коляске, Грейс, Принс, Пэрис, два охранника и я. Когда все набились в комнату, я вдруг почувствовал, что мое терпение лопнуло, и взорвался.
– Грейс, забери детей! – потребовал я и отослал их прочь.

Телохранители пытались объяснить мне, что произошло, но я даже не дал им заговорить.

– Как вы могли позволить этому случиться? – орал я. – Черт, он же даже говорить не может. Его дети были в поезде вместе с ним! Его дети это видели! А ну пошли все нахрен отсюда!

Они никогда не слышали, чтобы я так орал. Все вышли из комнаты, и едва дверь закрылась, я занялся Майклом. Я позвонил в обслуживание номеров и попросил принести Гаторейд, чтобы устранить обезвоживание. Затем я повернулся к нему и спросил:
– Какого хрена ты сделал это с собой? Что ты принял?

Майкл был со мной честен:
– Я пил водку… а потом принял таблетку ксанакса.
– Ты идиот хренов, если вытворял все это при детях! – ярился я.
– Они этого не видели, – пробормотал он, и я подумал, что это, вероятно, правда. Я привел его в чувство, успокоил его, отпоил Гаторейдом. Затем Майкл объявил:
– Они пытаются поиметь меня.
– Кто пытается?
– Фирма.

Он имел в виду своих менеджеров. Он велел мне тут же позвонить одному из них.
– Ты не можешь разговаривать с ними прямо сейчас, – сказал ему я. Майкл был пьян, но весьма настойчив. Наконец, я сдался и сделал нужный звонок.

– Тебе не следует с кем-либо разговаривать в таком состоянии, – предостерег я Майкла. – Скажи мне, что ты хочешь им сказать, и я им передам.

Но он выхватил у меня трубку и начал орать на несчастного парня на другом конце линии.
– Я величайший артист в мире, – начал он. – А вы вот так ко мне относитесь? Вы должны работать на меня, бороться за то, чего я хочу, и за то, что будет лучше для альбома. Вы не показали мне маркетинговый план. Я целых полгода просил вас показать мне план – и так ничего и не увидел. Где план? Вы специально пытаетесь саботировать альбом. Предатели хреновы, вот вы кто!

Я пытался понять, что же такого ужасного, по мнению Майкла, сделали эти ребята, но он нечетко произносил слова и не мог говорить связно. Я никогда не слышал, чтобы он на кого-то повышал голос и так кричал, но теперь он буквально визжал:
– Нахрен вас, нахрен вас всех, вы уволены! Держитесь от меня подальше. Если вы не верите в меня, есть другие люди, которые верят!

Чуть позже, когда Майкл немного пришел в себя, он объяснил мне, что, по его мнению, происходило вокруг. Он считал, что Sony, его звукозаписывающая компания, не собиралась продвигать и рекламировать Invincible, а Фирма, его управленческая организация, не сражалась против Sony от его имени. Он был убежден в том, что Sony и Фирма были заодно и замышляли захватить контроль над его каталогом Битлз. Sony, владевшая половиной каталога, обладала опционом на выкуп второй половины у Майкла. Если альбом провалится, Майкл, отчаянно нуждавшийся в деньгах, будет вынужден продать свою половину Sony. Майкл считал, что это грандиозный заговор.

Определенно, именно его злость на эти обстоятельства и привела к такому поведению в поезде. Майкл почти закончил альбом. Он тяжело работал и хотел, чтобы для альбома составили надлежащий маркетинговый и рекламный план. Якобы помогая Sony разработать этот план, его менеджеры явно не старались придумать что-то революционное. Поскольку они этого не делали, Майкл решил, что они не заботятся о его интересах. Я считал, что он прав… но все же не до такой степени. Я не верил в то, что компания или Фирма собирались погубить его. Я просто считал, что ребята из Фирмы понятия не имели, что именно ему предложить. Они были менеджерами, а не продавцами. Они не были способны придумать новаторский маркетинговый план и принудить Sony к его исполнению. Что же касается Sony, компания уже инвестировала в проект кошмарную сумму денег. Отели, поездки, продюсирование – они оплачивали все это, а Майкл потратил миллионы долларов, принадлежащие им. Им приходилось где-то обрезать финансирование, и Фирма, вероятно, это понимала.

Наорав на незадачливого менеджера, Майкл, казалось, почувствовал себя немного лучше. Иногда люди ходят в бар, чтобы выпить и забыть о своих проблемах. Майкл занимался примерно тем же, по-своему драматично. В конце концов, на карту было поставлено очень многое. Судьба каталога Битлз была в его руках. После того, как он немного успокоился, я попытался поговорить с ним более трезво:
– Я могу понять, если тебе нужно просто выпустить пар. Я был бы первым, кто выпил бы с тобой. Можем даже выпить две бутылки, если хочешь. Но тебе надо быть осторожным. Разве ты не помнишь, как говорил мне – «Выпей, если хочешь, повеселись, но если не можешь уйти домой на своих двоих, значит, ты полный придурок»?

Поначалу Майкл попытался придумать себе отговорки.
– Фрэнк, ты понятия не имеешь, с чем мне приходится сталкиваться. Этот стресс. Альбом. Люди пытаются отнять у меня каталог. Heal the Kids, – он перечислял все это наряду с прочими обязательствами, список вещей, которые нужно было сделать, из-за которых он не спал ночами, трезвонил мне и другим членам персонала в любое время дня и ночи, когда стресс переходил все границы.
– Все это пройдет, – сказал ему я. – Мы пойдем дальше. Все будет хорошо. Но тебе надо сохранять трезвую голову, если ты хочешь быть лучшим. Тебе надо как-то собраться, договориться с самим собой, – я пытался успокоить его и подчеркнуть самое важное. – Твои дети. Ты не должен допускать, чтобы твои дети видели тебя в таком состоянии.

Он поморщился и сделал глубокий вдох:
– Я знаю, ты прав.

Мы немного помолчали, и он, казалось, пришел в себя. Он обнял меня:
– Прости, Фрэнк. Спасибо за то, что ты рядом, за все, что ты делаешь.

Я отстранился от него, чтобы посмотреть в его лицо. Его глаза были полны слез.

Это был редкий момент. У нас было заведено благодарить друг друга и говорить «я люблю тебя» каждый вечер, когда мы расставались, но он крайне редко признавал эти чувства между нами более открыто, чем обычно. Я понял, что сумел достучаться до него, и надеялся, что все это было самой большой крайностью, в которой я видел его, и стало поворотным моментом в его жизни.

В ту ночь я спал в комнате Майкла, ощущая, что мне следовало чуть ли не стоять на страже у его кровати. Неделя, проведенная с Валери, казалась такой далекой, словно была сто лет назад. Кто-нибудь, устроенный иначе, вероятно, влюбился бы и понял, что нельзя позволять жизни идти мимо, что он не хотел провести всю жизнь на работе, требовавшей полной самоотдачи, 24 часа в сутки. Но если я что и вынес для себя из этой краткой разлуки с Майклом (и того, как плачевно это закончилось), так это то, что у меня попросту не может быть своей жизни. Я не мог быть вдали от Майкла – ни ради Валери, ни ради других проектов или по каким-либо иным причинам. Я не мог пустить все это на самотек. Все это лежало на моих плечах. Моя жизнь, моя карьера, мои отношения – все это было вторичным, потому что я и сам был на втором месте, а иногда и на третьем или четвертом. Время для себя было роскошью, и сейчас мы не могли себе этого позволить.

По графику нам нужно было перебираться в Майами, где мы должны были закончить работу над Invincible вместе с продюсерами Майкла, Родни и Тедди. Очередная смена обстановки, которая, как надеялся Майкл, поможет ему раз и навсегда разделаться с альбомом. Несколько дней перед нашим отъездом из Нью-Йорка он снова был самим собой. Майкл был взволнован предстоящим, в то время как я был сплошь на нервах, памятуя недавние события.

Прежде чем отправиться в Майами, я поговорил с Майклом. Я сказал ему, что хочу, чтобы он оставался здоровым, сосредоточенным и сохранял здравый смысл.

– Даже если у тебя нет с этим проблем, теперь все должно быть по-другому, – сказал я ему. – Ты встречаешься с разными людьми, и они могут заметить, если ты будешь тормозить. Начнутся пересуды. Тебе это совершенно не нужно.
– Фрэнк, я ценю твою заботу, – ответил он, – но я все еще пытаюсь вылечить свою ногу.

Я сменил тактику:
– Не надо исправлять все это для меня. Сейчас я даже не стану говорить тебе, чтобы ты сделал это ради себя. Но у тебя есть дети. Ты отвечаешь за них. Я не говорю, что тебе прямо завтра следует немедленно завязать с таблетками, ты попросту не сможешь это сделать. Но давай найдем какое-то решение, разработаем план, который поможет тебе выздороветь.
– Ладно, – сказал он, пожимая мне руку. Он все понял. Я был уверен в этом.

Я обнял его и сказал:
– Я помогу тебе пережить это. Мы сделаем это вместе.

Когда мы приехали в Майами, я велел его охранникам приглядывать за ним. Поскольку я не мог быть рядом с Майклом круглосуточно, они должны были сразу же известить меня, как только к нему придет какой-нибудь врач. Я был решительно настроен встать между ним и любым доктором, который соберется дать ему какое-нибудь лекарство. Именно я нанимал этих охранников. Поскольку между Майклом и мной происходило много чего, как в деловом, так и в личном плане, я чувствовал себя ответственным за то, чтобы позаботиться обо всем, и считал, что мне необходимо приобрести несколько более весомый авторитет в его мире.

Мы остановились в Sheraton Bal Harbour в Майами Бич. Вскоре после нашего приезда я спустился в ресторан, где встретился с концертным промоутером Дэвидом Гестом. Посреди встречи один из охранников, Генри, подошел ко мне. Извинившись, он отвел меня в сторонку и сообщил, что местный доктор из отеля в данный момент находится в комнате Майкла.

Дэвид услышал это. Он знал Майкла много лет и также знал кое-что о его сражениях с лекарствами. Он начал психовать. Я сказал ему:
– Дэвид, расслабься. Жди меня здесь.

У меня был ключ от комнаты Майкла, но поначалу я постучал в дверь. Он не ответил. Я постучал громче и позвал:
– Майкл, это Фрэнк. Открой дверь.

Мне до смерти надоели эти местные доктора, которые, впав в полный восторг от того, что им приходится обслуживать такую звезду, как Майкл, безоговорочно давали ему любой препарат, который он просил.

– Подожди немного, у меня совещание! – крикнул он.
– Немедленно открой дверь! – потребовал я, а затем, не став ждать дальнейших ответов, вставил карточку в замок. Едва я вставил ее, Майкл открыл дверь.
– Фрэнк, успокойся, – сказал он, впуская меня в номер. Мне не требовалось что-либо объяснять, он прекрасно знал, о чем я подумал и как расстроился.

Доктор выглядел абсолютным шарлатаном. У него были запавшие глаза и очки с толстыми линзами, на мой взгляд, он обладал всеми признаками темной личности. Разумеется, к этому времени я уже не доверял ни одному медику. Сказать, что я был в бешенстве, значит, ничего не сказать: я был убежден, что Майкл причинял себе вред, и отчаянно хотел защитить его. Я сорвал злость на этом несчастном докторе. Едва я вошел в комнату, я начал орать на него:
– Что это вы здесь делаете? Что вы дали ему? Этого не будет.

Доктор был невозмутим.
– Успокойтесь, юноша, – сказал он мне, – я не собираюсь давать вашему другу лекарства. Мы просто разговаривали.
– Фрэнк, – вмешался Майкл, – ты не в теме. Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Этот человек поможет мне вылечить ногу.

Он пояснил мне, что доктор Фаршиан был специалистом в сфере рекуперативной медицины. Но я на это не повелся.
– Я сказал свое слово, – объявил я им обоим. – Я сейчас пойду вниз. Выполняйте свои обязанности. Но лучше бы вам не давать ему никаких лекарств.

Я был зол на Майкла за то, что он позвал к себе врача за моей спиной, даже после всех наших разговоров и договоренностей. Я-то считал, что мне удалось достучаться до него.

На следующий день Майкл позвал меня к себе в номер. Доктор опять был там, и Майкл хотел, чтобы я извинился за то, что наорал на него и пытался вышвырнуть его вон. Я объяснил ему, почему я так себя вел.
– Возможно, я не в теме, но вы должны понять, эти врачи давали Майклу лекарства, которые ему принимать не следует.

Доктор Фаршиан сказал, что понимает и считает, что я поступаю достойно, пытаясь защитить Майкла. Мы стали беседовать втроем.
– После того, как мы поговорили в Нью-Йорке, – сказал мне Майкл, – у меня в голове что-то щелкнуло. Поэтому я позвонил доктору Фаршиану. Я хочу выздороветь.

Выяснилось, что доктор действительно специализируется на рекуперативной медицине. Майкл, все еще носивший приспособление, поддерживавшее щиколотку, хотел вылечить ногу как можно скорее. Но он также собирался включиться в программу детоксикации и полностью отказаться от таблеток.

– Это длительный процесс, – сказал доктор Фаршиан. – Майкл не сможет завязать сразу. Но я разработаю план, чтобы помочь ему вылечить ногу и заодно снять с лекарств.

Я не знал, насколько мне можно верить во все эти сообщения, но сказал:
– Послушайте, я очень рад это слышать. Я очень надеюсь, что вы сможете помочь.

По иронии, учитывая всю мелодраматичность моего вмешательства, доктор Фаршиан действительно оказался единственным врачом, который искренне делал все возможное, чтобы помочь Майклу избавиться от этой вредной привычки. Он прилепил ему на живот пластырь, который подавлял желание принять таблетки. В Майами, под наблюдением Фаршиана, Майкл начал делать сознательные усилия, чтобы придерживаться разработанного им плана. Очень скоро доктор стал ездить с нами, даже жил с нами в «Неверленд», поскольку Майкл хотел, чтобы тот неотлучно был при нем. Майкл хотел измениться.

Я вздохнул с облегчением. Впервые за долгое время Майкл фактически признал, что у него проблема, и хотел избавиться от нее ради своих детей. Я долгое время пытался заставить его признать это, но если у него не было мотивации, все мои слова были пустым звуком. Он должен был прийти к этому сам, и теперь казалось, что он наконец-то это сделал. Я ощущал, что бремя ответственности на моих плечах стало весить немного меньше. Майкл получал помощь. И он получал ее от врача, который определенно знал свое дело.

Теперь, когда мы снова помогали Майклу выздороветь, было самое время для хороших новостей. Пока мы были во Флориде в мае 2001 года, Майкл снова пригласил меня к себе, и когда я пришел, он ни на мгновение не прекращал улыбаться.
– Я снова стану отцом! – воскликнул он, обнимая меня.
– О, я так рад за тебя, – ответил я. – Ты это заслужил.

И хотя Майкл был очень занят работой над альбомом, создание семьи для него всегда было на первом месте. Я никогда не устану это повторять. Майкл был прирожденным отцом и всегда говорил, что хочет десятерых детей. У Дебби возникли трудности, когда она вынашивала Пэрис, поэтому Майкл решил, что для следующего ребенка найдет донора яйцеклетки. Отказавшись от услуг Дебби, которую хорошо знал и которая добровольно согласилась на это, он решил, что его отношения с любой будущей матерью должны быть анонимными. Помню, как мы сидели в его номере в Four Seasons и листали огромную папку с фотографиями потенциальных доноров. Это походило на то, как мы составляли для себя карты мыслей, листали картинки и представляли себе наше будущее. Разница состояла в том, что этот выбор был настоящим и очень серьезным. Я переворачивал страницы, пока мне на глаза не попалась фотография красивой молодой женщины.

– Вот то, что надо, – сказал я. Мне понравились ее глаза и цвет кожи. У нее были красивые черные волосы. В биографии было сказано, что она была наполовину итальянка, наполовину испанка.

– Она понравилась тебе только потому, что она итальянка, – сказал Майкл, вроде бы отмахнувшись от моего выбора. Но в ней было нечто большее, чем просто итальянские корни. Она была похожа на женщину, которая понравилась бы Майклу. Описывая себя, она сказала: «Я позитивный человек. Я вижу добро в людях. Я не осуждаю… Я духовная личность, веду информационную работу и читаю тонны книг». Я сразу понял, что она идеально нам подходит, и в итоге Майкл выбрал именно ее. Он сказал: «Давай сделаем это», и я позвонил врачу, чтобы назвать ему идентификационный номер женщины-донора.

Теперь же, в отеле во Флориде, Майкл сообщил мне, что все получилось. Суррогатная мать носила ребенка Майкла и той женщины-донора.

– Это уже трое из десяти, Фрэнк, трое из десяти, – повторял он. Затем он подтолкнул меня локтем в бок и добавил, – Фрэнк, а ты отстаешь. Когда у тебя уже появятся дети? Не могу дождаться, чтобы рассказать твоим детям истории о тебе. Я такое им расскажу, что ты провалишься сквозь землю от смущения.

Позднее Майкл сообщил своим детям, что у них будет младший брат или сестра. Меня в то время рядом не было, но чуть позже я заметил, как взволнованы были Принс и Пэрис. Они тоже с нетерпением ждали появления нового ребенка, чтобы помочь Майклу заботиться о нем.

***
Наконец, после нескольких лет томительного ожидания, невероятных усилий, обид, расстройства, боли и подозрений, Майкл представил законченный альбом Invincible на суд руководства Sony 12 июня.

Партнерство музыканта и звукозаписывающей компании во многом напоминает брак. Ведется множество дискуссий, достигаются компромиссы по поводу того, как лучше всего растить детей. Sony была очень довольна альбомом, и на этой встрече руководители помогли сократить список песен, которые войдут в альбом. Конфликт начался, когда Томми Моттола, глава Sony Music, не захотел включить Lost Children в альбом, поскольку считал, что очередная связь имени Майкла с детьми только разбередит неприятные воспоминания об обвинениях 1993 года. Майкл счел это абсурдом и был непреклонен – он всенепременно хотел, чтобы Lost Children осталась в альбоме. Это была настоящая битва, в которой Майкл в итоге победил.

Майкл и Sony также не могли договориться о порядке выпуска синглов. Майкл хотел выпустить первым синглом Unbreakable и горел желанием снять на эту песню клип. (К слову, он никогда не использовал слово «видео», «видеоклип», когда говорил об одной из кинематографических версий своих песен. Если кто-либо использовал это слово, он поправлял: «Короткометражный фильм. Это короткометражный фильм. Я не снимаю видеоклипы».) Майкл уже четко представлял себе, с чего будет начинаться фильм Unbreakable. Он стоит на крыше недостроенного высотного здания, какие-то бандиты держат его над краем, а затем отпускают. Он падает на землю, и все решают, что он умер, но его тело постепенно соберется по частям, а затем он превратится в пламя – и будет танцевать в огне, перебираясь с одной части строительных лесов на другую, пока его тело восстанавливается. Майкл собирался создать для Unbreakable такой танец, который запомнится людям навсегда.

Он отчаянно сражался за свое видение, но, к сожалению, так и не добился своего. Sony хотела, чтобы первым синглом была You Rock My World. Не поймите меня превратно: Майкл обожал эту песню, но он хотел, чтобы она была вторым синглом. В качестве компромисса он решил, что Unbreakable пойдет вторым синглом, но Sony выбрала Butterflies. В итоге было запланировано три сингла – You Rock My World, Butterflies и Cry, но единственным синглом, на который также был снят видеоклип, была You Rock My World.

Летом 2001 года мы проводили съемки этого клипа, когда мне позвонил Джон Маклейн, давний советник Джексонов. Он провел встречу с режиссером и теперь сообщал мне:
– Они хотят использовать мейкап, чтобы затемнить кожу Майкла для клипа. Они также хотят нанести на его нос специальную замазку (похоже, чтобы нос казался больше – прим. пер.).

Он хотел, чтобы я предложил эти косметические уловки Майклу. Определенно, он совсем не знал Майкла. Я был в шоке и отказался это сделать.
– Джон, я не могу говорить с Майклом о подобных вещах. Он никогда не согласится на такое. Если тебе так нужно, иди и сам говори с ним, но я на это не пойду.

Я не хотел участвовать в этом. Некоторое время спустя, когда я вернулся в свой номер в отеле, телефон зазвонил снова. На сей раз это была Карен Фей, визажистка Майкла, и звонила она из его комнаты. Она должна была подготовить его к съемкам, но он заперся в ванной, и она не могла понять, почему. Она попросила, чтобы я немедленно пришел к нему в номер.

Когда я прибыл, я услышал, как Майкл бесится в ванной, швыряет и бьет вещи. Похоже, Джон Маклейн успел поговорить с ним о предложенных изменениях его кожи и носа, и теперь он был невероятно зол. Я попытался привлечь его внимание, но хаос в ванной не утихал. Затем я услышал, как он чем-то грохнул с такой силой, что это уже вызвало у меня беспокойство, и я попытался выломать дверь.

Наконец, Майкл впустил меня. Он сидел на полу. Видимо, ему как раз делали стрижку, когда он услыхал эти «новости», поэтому волосы у него были наполовину обрезаны – длинные с одной стороны, короткие с другой. Он всхлипывал, закрыв лицо руками.
– Ты можешь в это поверить? – спросил он. – Они что, думают, что я урод? Они хотят замазать мне нос какой-то замазкой! Какого хрена они себе вообразили? Я не указываю им, как им выглядеть. Пошли они в задницу, – приговаривал он сквозь слезы. – Они считают меня чудовищем, они считают меня чудовищем, они считают меня чудовищем…

Было очень больно видеть его скрючившимся на полу, плачущим, с наполовину отрезанными волосами. Это был уже второй раз за последние дни, когда я видел его таким расстроенным. И хотя пресса многие годы смеялась над ним и критиковала его внешний вид, Майкл не всегда так остро реагировал на то, что люди говорили о нем. Все зависело от обстоятельств. Иногда ему было плевать на то, что думали люди. Он был сильным. Но бывали времена, когда его терпение иссякало, и он просто ломался, теряя самообладание. Ему невероятно тяжело было осознать то, что его якобы союзники критиковали его внешность в то время, когда он находился в таком уязвимом состоянии.

Я все чаще испытывал отеческие чувства к этому человеку, однажды ставшему для меня чуть ли не вторым отцом. Это был не тот Майкл Джексон, которого знал весь мир. Это был не Майкл Джексон-икона. Это был Майкл Джексон, которого довели до ручки, чрезвычайно ранимый человек в самом остром проявлении всех человеческих качеств. И хотя у меня давно вошло в привычку заставлять его встречаться лицом к лицу с болезненной правдой, в этот раз никакая правда на кону не стояла. Невозможно объективно судить о внешности человека. Майкл годами игнорировал заголовки в таблоидах о своей внешности, поэтому я посоветовал ему попросту не слушать никакую критику.
– Мы можем выйти из проекта, – сказал я. – Ты нужен им, а вот они тебе не нужны.

Я отменил съемки в тот день и сказал всем, что мы начнем завтра. Майкл и я вернулись к себе в комнаты и оставались там до ночи. Прежде чем уйти к себе, я поговорил с Джоном Маклейном и режиссером видеоклипа, Полом Хантером.
– Джон, – сказал я, – поверить не могу, что ты сказал такое Майклу. Мы закончим этот проект, но больше никаких разговоров о внешности Майкла в этом клипе, ясно? Если у вас с этим проблемы, то мы просто повернемся и уйдем со съемочной площадки, а с последствиями будете разбираться сами.

Я всегда сердился, когда люди критиковали внешность Майкла или его действия, утверждая, что он был странным, чудаковатым или вообще монстром. Им бы оказаться на его месте, с самого начала, с детства, которое он провел в работе. Из того, что он рассказывал мне, и того, что я сам видел, его жизнь для любого другого человека была бы чрезвычайно тяжелой. Разумеется, у него был грандиозный успех, но масштабы этого успеха привели к тому, что он оказался в очень уязвимом положении. Люди использовали его в своих целях. Он никому не мог доверять. Именно из-за его денег и славы люди так быстро начинали искать в нем изъяны.

Не поймите меня неправильно: у Майкла были свои недостатки, но в моих глазах они были намного более приземленными, чем все странности, захватившие мир. Бывали тяжелые времена, когда я был единственным человеком рядом с ним, и мне приходилось принять на себя роль козла отпущения. Он редко выходил из себя в моем присутствии, но иногда мой телефон трезвонил посреди ночи, и Майкл начинал рассказывать мне о каких-то маловажных вещах, например, что ему так и не перезвонил какой-то человек, и он доставал меня: «Фрэнк, почему этот звонок до сих пор не сделали? Фрэнк, почему это до сих пор не выполнено?» Мне требовалось какое-то время, чтобы проснуться, а он уже диктовал мне список вещей, которые мне нужно было сделать, и говорил: «Вот видишь? Я же говорил, чтобы ты всегда держал под рукой блокнот и ручку. У Карен всегда все наготове. А ты не готов».

Когда он звонил мне, я понимал, что он испытывает страшный стресс. Обстоятельства его жизни были таковы, что он не мог справиться со всем этим. И как я должен был реагировать? В ответ на все порицания мне оставалось только с достоинством молчать. Я всегда первым говорил ему, что он облажался, и он делал то же самое для меня. Какое-то время это срабатывало.

У меня было множество теорий того, почему люди так жаждали критиковать Майкла, но по большей части то, что его до такой степени не понимали, всегда расстраивало и бесило меня. Предательства и жестокое осуждение глубоко ранили его. Страдания Майкла были велики, и хоть он и был ответственен за некоторые из этих проблем, многое просто выходило за рамки его контроля.

Майкл прибыл во взрослую жизнь с несколькими отсутствовавшими деталями, недостатком развития, как это сейчас называют, но он пытался компенсировать эти потери с помощью дома, который сам построил, своей внешности, музыки и интересов. «Неверленд» был всего лишь гипертрофированной, отчаянной попыткой найти счастье. Красота и умиротворение этого места были добыты нелегким путем. Каждый аспект ранчо свидетельствовал о том, что Майкл прилагал все усилия, чтобы найти способ получить удовольствие от достигнутого.

Кожное заболевание Майкла наряду с трудным детством и обвинениями в растлении были просто обстоятельствами, в которых он сделал все, чтобы выжить, а пластическая хирургия носа, как и многие его странности, была попыткой взять под контроль свою судьбу и счастье. Эти операции не делали его нормальным. В глазах многих людей они даже не делали его красивым. Но они делали его Майклом.

Однако весь мир продолжал обсуждать и осуждать каждый аспект в жизни Майкла, и хотя все обожали его музыку, они считали остальные детали его жизни безумными, если не хуже. Рана, нанесенная обвинениями в 1993 году, все еще мучила его, а то, что люди по-прежнему считали его педофилом, попросту разрушало его. Объединенное влияние всего этого – физический и психологический урон, нанесенный ему в детстве, публичное осуждение его личности и внешности, но больше всего давление и желание создавать революционную, прорывную музыку – было слишком велико для одного человека, но из-за своей паранойи и характера он считал, что должен сам справиться со всем этим. Неудивительно, что он не мог спать, и также неудивительно, что он искал спасения в лекарствах, дававших ему несколько благословенных часов отдыха.

Вечером того дня, когда мы отменили съемки, Майкл вызвал меня к себе в номер. Я открыл бутылку вина. Мы провели ночь по обыкновению – разговаривали, слушали музыку и пили вино. Мы ностальгировали о прошлом, о том, как веселились, как подшучивали над людьми. А еще мы говорили о будущем, о своих ближайших целях и том, чего хотели достичь.

Мы слушали песни, которые он записал для Invincible. Нам еще предстояло решить, какие из них войдут в альбом, а какие нет. В ту ночь я хотел слушать You Rock My World, но Майкл сказал:
– Я тебя прошу, мы еще успеем наслушаться завтра. Давай не будем слушать ее сегодня.

Пока мы крутили различные треки, он добавил:
– Люди не поймут этот альбом сейчас. Он написан с опережением времени. Но поверь мне, Фрэнк, через десять лет они поймут и оценят его, и альбом будет жить вечно.

Никто из нас не подозревал, что через десять лет его уже не будет, чтобы проверить, сбудется ли его предсказание. Но я верил, что время не имеет власти над его музыкой, я верил, что все его альбомы – Off the Wall, Thriller, Bad, Dangerous, HIStory, Invincible – будут жить вечно. Я верил в это тогда, верю и сейчас.

justice-rainger

+5

22

Глава 17.
Шоу продолжается

Как только закончились съемки клипа You Rock My World, Майкл приступил к репетициям своих юбилейных концертов – два мега-шоу с участием множества артистов в Мэдисон Сквер Гарден, посвященные тридцатилетию сольной карьеры Майкла. По злой иронии, второй концерт был назначен как раз в ночь перед тем, как два самолета врезались в здания Всемирного торгового центра.

Идея этого шоу возникла чуть более года назад, до того, как мы перевели работу над Invincible в Нью-Йорк, когда Дэвид Гест, Майкл и я поехали в Сан-Франциско, чтобы купить сувенирную продукцию.

Майкл собирал различные сувениры и предметы, связанные с индустрией развлечений и поп-культурой. У него в коллекции были афиши фильмов Three Stooges и Ширли Темпл, Оскар, полученный кем-то за фильм «Унесенные ветром», обширная коллекция диснеевских сувениров и памятных вещей, включая чеки, подписанные Уолтом Диснеем, первое издание «Человека-паука» с автографом Стэна Ли, старинные детские тележки Radio Flyer и вообще все, что было связано с Чарли Чаплином, «Марвел», «Звездными войнами» или «Тутанхамоном» и т.д. Дэвид разделял интерес Майкла, а его коллекция по размерам запросто соперничала с коллекцией Майкла.

В то время мы с Майклом отдыхали от работы над альбомом в «Неверленд» и решили отправиться на выездной аукцион памятных вещей и сувениров, который должен был состояться в Сан Франциско. Дэвид присоединился к нам, а это значило, что мы прекрасно проведем время. В довершение ко всему, мы решили ехать автобусом – только мы втроем и водитель, никакой охраны. У нас с собой было вино и еда, журналы, книги и фильмы; мы пели песни, предавались ностальгии о временах, когда мы с Майклом катались на автобусе по Шотландии, играли в «Угадай мелодию» и так далее. Ехать было не скучно.

Когда мы приехали в Сан Франциско, мы вселились в отель Four Seasons. Номера резервировал я, на вымышленные имена, и люди называли нас мистер Поттер (я), мистер Армстронг (Дэвид) и мистер Дональд Дак (Майкл).

На следующий день мы загримировали Майкла под индийскую женщину. Он надел сари, волосы спрятал под тюрбаном, мы даже нарисовали ему бинди на лбу помадой. Должен признать, мы были под впечатлением от того, что у нас получилось. Его просто невозможно было узнать. В таком виде мы отправились на аукцион. Там был парень с микрофоном, объявлявший, какие вещи находились в каждом проходе. Я слышал, как он пытается найти хозяина потерянной сумочки, и сказал:
– Эй, Майкл, а давай как-нибудь приколемся над Дэвидом.

Сказано – сделано. Майклу особенно нравилось дразнить Дэвида, который тщательно заботился о своих волосах и идеальной прическе, даже невзирая на то, что уже начал лысеть. Майкл говорил ему: «Дэвид, волосок под номером 43 не на месте. Дай-ка я поправлю». Дэвид терпеть этого не мог, но понимал, что мы делали это из любви к нему.

И вот мы подошли к ведущему и попросили его сделать следующее объявление: «Дэвид Гест, вы уронили волосок под номером 54 в проходе номер три. Дэвид Гест, вы потеряли волосок 54 в проходе номер три». Ведущий не согласился на это, но позволил мне сделать объявление самому. Майкл давился хохотом, а Дэвид едва ли не рычал от злости, но все это было очень смешно.

На следующий день после аукциона мы были приглашены на обед к Ширли Темпл Блэк. Дэвид Гест дружил с ней и знал, что Майкл – настоящий фанат Ширли, поэтому организовал им эту встречу. Она велела приготовить для нас легкий ланч – закуски и сэндвичи. Было приятно наблюдать, как Майкл и миссис Блэк разговаривают о том, каково это – быть ребенком-звездой и переживать то, что пережили они. Майкл всегда быстро сходился с бывшими детьми-звездами. Поэтому он так тесно дружил с Маколеем Калкиным.

Когда мы уходили, миссис Блэк подарила Майклу свою детскую фотографию. С тех пор Майкл таскал этот снимок с собой, куда бы ни пошел.

На пути обратно в «Неверленд» нам как раз и пришла в голову идея для юбилейного концерта. Майкл, Дэвид и я сидели в задней части автобуса, пили вино, и тут Дэвид, постоянно гонявшийся за коллекционными вещичками, попросил Майкла написать на листке бумаги текст песни и поставить автограф для него. Внезапно в Майкле проснулся делец. Он совершенно не собирался подписывать страничку с текстом песни и отдавать ее Дэвиду, но был согласен уступить, если Дэвид поменяется с ним на какие-нибудь только что купленные памятки. Они ударились в ожесточенные переговоры, и Майкл умудрился выцыганить у того множество вещей. Казалось, что Майкл в этой «сделке» получил намного больше, но в тот день Дэвид унес с собой подписанные тексты Billie Jean и Thriller, которые сегодня очень ценятся. Тогда я не мог понять, зачем ему нужен текст песни, написанный Майклом от руки, но Дэвид был умен. Умен и хитер, как лиса.

Там же, в автобусе, Дэвид стал рассказывать о том, что хотел бы организовать специальное мероприятие, собрать звезд на ужин или благотворительный концерт, чтобы отдать дань уважения Майклу. Слушая его, я сказал: «Нет, погоди-ка, давай лучше сделаем трибьют-концерт, на котором звезды исполнят песни Майкла». Майкл выступал как соло-исполнитель с 1971 года, когда отделился от Jackson 5 в 13-летнем возрасте. Через год, в 2001 году, стукнет 30 лет его сольной карьеры.

Дэвиду понравилась эта идея. В его мгновенном, авторитетном принятии решений есть что-то особенное и убедительное.
– Майкл, – сказал он, – мы это сделаем. Мы устроим тебе трибьют. Это будет самым грандиозным шоу в мире.

Дэвид уже запустил идею в движение и не собирался останавливаться.

По какой-то необъяснимой причине водитель автобуса решил провезти нас по живописной дороге, в южной части двухстороннего шоссе 1. Один Бог знает, с чего ему пришла в голову эта мысль: было совершенно очевидно, что этот автобус не был приспособлен к поездкам по узким петляющим дорогам, усеянным камнями, вдоль крутых обрывов в Тихий океан. Мы были уверены, что совершенно точно здесь умрем. В одном месте, когда автобус поворачивал, мы выглянули из правого окна и дружно ахнули: никаких ограждений и выступов по краю не было. Мы видели из окна только океан далеко под нами. Обочин тоже не было. Дэвид взялся проклинать водителя, говоря тому, что он был самым большим неумехой в мире, и он, Дэвид Гест, сейчас сам сядет за руль. Я подумал: каким бы плохим ни был этот водитель, уж лучше он, чем Дэвид. При всем уважении, я никогда не сяду в машину, за рулем которой сидит Дэвид Гест, ни за какие деньги.

Уже смеркалось, и шоссе 1 все больше смахивало на безумный аттракцион Toad’s Wild Ride (я так поняла по описаниям, что это вроде нашей комнаты страха, но гораздо масштабнее, везут вагонеткой в темноте, по петляющим путям, и на тебя выпрыгивает всякое, чтобы напугать. – прим. пер.) и все меньше напоминало общественную трассу. На особенно узком повороте дороги мы встретили машину, ехавшую нам навстречу, а места, чтобы разминуться, не было. Движение остановилось. Дэвид все ругал и ругал водителя, вдобавок, он обильно потел. Майкл же покатывался со смеху в задней части автобуса.

Может быть, потому, что мы едва не погибли во время этой поездки, к ее концу Дэвид и я вовсю занимались саморекламой, расписывая перед Майклом то, что в итоге вылилось в юбилейный концерт 30th Anniversary Special. Вряд ли нам нужно было так уж стараться втюхать ему эту идею, учитывая то, что Майкл всецело принадлежал нам, застряв с нами в автобусе на 6 часов. Мы обыгрывали идеи насчет других вокалистов, которых пригласим поучаствовать. Поначалу Майкл с сомнением отнесся к нашему предложению воссоединиться с Jackson 5 для шоу. Невзирая на всю любовь к своей семье, он держал их на некотором расстоянии.

Когда моя семья только-только подружилась с Майклом, мы время от времени виделись с Дженет и Латойей. Если они были в Нью-Йорке, они заходили в ресторан моей семьи, поужинать. Если Дженет давала концерт, мы ходили на него, а потом шли за кулисы – угостить ее хлебом с сыром из нашего ресторана, который ей очень нравился. Я вырос в «Неверленд» в компании детей Джермейна – Джереми и Джордана, сыновей Тито (3Т) и сына Ребби, Остина, которого мы звали Огги, и мне это поколение Джексонов было более близким и знакомым, чем братья Майкла.

Когда я начал работать на Майкла, я однажды спросил его, общается ли он с Дженет.
– Да, – ответил Майкл. – Бывает, конечно, месяцами не общаемся, но мы всегда поддерживаем друг друга.

Со временем у меня возникло чувство, что он не поддерживает постоянные контакты с членами своей семьи, но, несомненно, любит их, особенно свою мать, Кэтрин – она была его героем. Его отношения с отцом были куда сложнее. Та жесткость, которую Джо проявлял, заставляя своих детей выходить на сцену, оставила в душе Майкла шрамы, но он все равно был благодарен за то, чему отец научил его. Майкл всегда уважал талант Рэнди. Рэнди мог играть на любом инструменте, и Майкл всегда преклонялся перед ним, когда речь шла о музыкальных способностях. Он говорил: «Рэнди может заниматься чем угодно; он может работать с кем угодно», а это было одним из самых лучших комплиментов в устах Майкла.

Он никогда не говорил ничего плохого о Джеки, Марлоне, Дженет, Тито и Ребби, но его отношения с Латойей и Джермейном были гораздо более запутанными. Он был близок с Латойей, когда они вместе росли, но после ее предательства, связанного с обвинениями 1993 года, он отдалился от нее. Похожая ситуация возникла и с Джермейном. Были случаи, когда, по словам Майкла, Джермейн заключал контракты на выступление, без предупреждения обязывая Майкла прийти и выступить. Независимо от того, что произошло на самом деле, Майкл считал, что, как бы он ни любил Джермейна, ему следует держаться от него подальше. Джермейн, особенно разозлившись на Майкла, написал песню Word to the Badd – открытую атаку на «реконструированный» внешний вид Майкла и то, что он думает только о том, как бы остаться «номером один». После этого Майкл не хотел иметь с ним ничего общего.

И все же, Дэвид и я решили, что на юбилейном концерте должна присутствовать вся семья Джексонов.
– Майкл, – сказал ему я, – ты всегда говоришь о том, что надо творить историю. Это как раз исторический момент. Сделай это для своей матери. Она бы очень хотела снова увидеть всех вас вместе на одной сцене, хотя бы еще один раз.
– Нет, – ответил тот, – я не собираюсь снова сходиться с братьями. Джермейн – сплошная головная боль.

Дэвид хорошо знал всю семью. Он сказал:
– Не волнуйся, тебе не придется о них беспокоиться. Оставь это мне, я улажу с ними все вопросы.

К моменту прибытия в «Неверленд» Майкл уже был взвинчен до предела и с нетерпением ждал, когда же можно будет начать работу. Таким образом, получив его благословение, мы с Дэвидом стали работать над тем, чтобы воплотить эту идею в жизнь.

С конца лета 2000 года и в течение всего времени, пока Майкл работал над Invincible, мы с Дэвидом не прекращали работу над шоу, составляя списки артистов, ведя переговоры о заключении контрактов, а затем еще и о крупной сделке трансляции шоу на CBS. Два концерта были запланированы на 7 и 10 сентября 2001 года. Вскоре после этого их покажут по телевизору.

Работать с Дэвидом было одной сплошной смехотерапией. Он многому научил меня, и Майкл уважал его и очень любил, несмотря на то, что Дэвид доводил его до белого каления. Дэвид был чрезмерно суеверен во всем, что касалось шоу, и для нас с Майклом это было восхитительной чертой: он был легкой мишенью для наших детских шалостей. Я говорил ему: «Дэвид, у меня плохое предчувствие насчет шоу. Что-то, связанное со светом, он не будет работать. Я не уверен, откуда у меня это предчувствие, но просто на всякий случай лучше бы тебе сейчас перейти улицу и дотронуться до вон того красного знака пять раз». Несчастный Дэвид становился жертвой своих собственных навязчивых страхов и покорно выполнял все, что я говорил – он действительно побежал через улицу, чтобы потрогать знак, а мы с Майклом тем временем ревели от хохота.

Втянувшись в эту невинную пытку, ни Майкл, ни я уже не могли остановиться. Однажды вечером, после ужина в частном зале ресторана в Лондоне, мы уже собирались подняться по лестнице, чтобы уйти, но Майкл внезапно объявил:
– Дэвид, что-то не так. Дэвид, что-то с шоу. Немедленно ступай вниз и потрогай ту картину мизинцем три раза. Если ты это сделаешь, мы спасены!
– Ребята, да прекратите вы! – взвыл Дэвид. – Это уже не смешно!

Он журил нас всю дорогу, пока спускался по лестнице, продолжал ругаться, дотрагиваясь до картины, и все еще ругался, пока поднимался наверх, чтобы присоединиться к нам.

К лету 2001 года подготовка к шоу шла полным ходом, и мне приходилось совмещать эти обязанности со всем остальным, что я делал для Майкла. Работы было невероятно много, но она приносила щедрые плоды на всех уровнях. Работа над концертом стала для меня поворотным моментом. Теперь мои обязанности заключались не только в том, чтобы руководить личными делами Майкла. Я был ответственным за очень большой и серьезный концерт. Очень даже неплохо.

Как бы я ни волновался о медицинских проблемах Майкла, я и предположить не мог, что это помешает его выступлению на шоу 30th Special. В конце концов, он был истинным профессионалом, а лекарства использовал, чтобы было легче подготовиться к выступлению. Однако по мере приближения первого шоу Майкл стал вызывать к себе нового врача. Несмотря на то, что состояние его здоровья значительно улучшилось благодаря доктору Фаршиану, и он успешно «соскочил» с таблеток, пришло время, когда Фаршиану пришлось вернуться к своей семье во Флориду. Он не мог постоянно опекать и нянчить Майкла, да и я тоже не мог. Доктор, заменивший его, жил в Нью-Йорке; это был милейший человек с очень приятной семьей. К сожалению, несмотря на весь прогресс с доктором Фаршианом, Майкл потребовал все те же старые лекарства. И хотя он вряд ли страдал какой-либо боязнью сцены, моей версией объяснения этой ситуации было то, что он, вероятно, очень нервничал по поводу предстоящих концертов. Новый доктор был наивен и беспрекословно выполнял просьбы Майкла.

Я попытался поговорить с Майклом об этом, но вскоре понял, что не пробьюсь к нему, и мне требуется помощь. Его семья собиралась приехать в Нью-Йорк, чтобы прийти на шоу. Все-таки между ними была связь, и неважно, как долго они не общались и как далеко находились друг от друга – я надеялся, что они сумеют вмешаться. Кому еще я мог довериться? Если бы Майкл узнал, что я рассказываю кому-либо о своих тревогах (пусть даже его семье), он убил бы меня. В целом, он не хотел, чтобы его семья знала хоть что-нибудь о его делах, особенно когда речь шла о вещах, которые он непременно хотел сохранить в тайне.

Но я был убежден, что это было правильно, поэтому поговорил с Рэнди, Тито и Дженет. Тито и я несколько раз прогулялись вокруг отеля, разговаривая. У меня также состоялась личная беседа с Рэнди. Я не стал говорить с матерью Майкла: хоть мне и было известно, какое огромное влияние она имела на него, мне казалось неприемлемым нагружать женщину в преклонном возрасте подобными проблемами, особенно если это касалось ее любимого сына. Семья восприняла мои слова очень серьезно, и за пару дней до концертов они встретились с Майклом, чтобы обсудить это. Разумеется, Майкл, убедил их, что причин для беспокойства не было. Он и сам едва признавал, что у него проблемы. Семья хотела быть рядом с ним и поддерживать его. Они и попытались, но, как я и боялся, он не впускал родичей в свою жизнь ни на мгновение и не позволял им помочь ему.

Майкл избегал конфронтаций. После этой встречи его единственными словами было: «Моя семья говорила со мной о лекарствах. Они определенно без понятия, о чем говорят». По тому, как он отмахнулся от этого разговора, я понял, что они не смогли убедить его – так же, как не смог и я. Уверен, семья проявила настойчивость (я несколько раз говорил с Дженет после концертов), но Майкл попросту отталкивал их.

Беспокоясь о Майкле, я при этом совершенно не волновался по поводу концертов. Майкл был шоумэном, настоящим артистом. Когда приходило время выхода на сцену, у него в голове словно щелкал переключатель, и он превращался в совершенно другого человека. Я знал, что, невзирая на все проблемы с лекарствами, это не помешает ему выполнить свои обязательства перед публикой.

Утром 7 сентября я проснулся рано, в сильном волнении. Сегодня вечером – первое шоу. Мы все тяжело работали, чтобы прийти к этому моменту, и я чувствовал себя так, словно у меня рождается первый ребенок. Однако перед самым концертом нужно было еще много чего сделать, поэтому я не мог позволить себе остановиться и насладиться достигнутым.

Карен Смит, мой преданный телефонный друг и коллега, приехала в город, чтобы помочь с концертами. Я никогда не видел ее раньше на концерте. Насколько я знаю, это был ее первый концерт, и я был рад, что ей удалось приехать. Мы с ней говорили по 20 раз на день последние пару лет, но я видел ее лишь однажды, когда мне было 13 лет. Я понятия не имел, как она выглядит.

Как выяснилось, в то утро мне нужно было что-то забрать у нее, поэтому я отправился к ней в номер и постучал. Когда дверь открылась, безликий голос наконец-то превратился в человека! Она была высокая, должно быть, 1,80 м или около того. Белокожая брюнетка в очках, и у нее был вид очень строгой женщины, которая посещала колледж, выполняла все свои задания с достойной уважения дисциплиной и всегда придерживалась правил. Я всегда дразнил Майкла, говоря ему, что он, должно быть, тайно влюблен в Карен. У нее была такая прелестная манера говорить по телефону. В реальности, хоть она и была привлекательна, она оказалась совсем не той сногсшибательной блондинкой, какой я представлял ее. Но, невзирая на все это, мы крепко обнялись. Мы были по одну сторону окопов, хоть и только по телефону. Карен была основой, фундаментом жизни Майкла. Она полностью посвятила ему свою жизнь.

В моем списке неотложных дел на этот день также был визит в офис Банка Америки. Ювелир Дэвид Оргелл одолжил Майклу бриллиантовые часы стоимостью около 2 млн. долларов, чтобы тот надел их на концерт. Вооруженный охранник провел меня в офис банка, где я подписал кучу бумаг, обязывавших меня вернуть часы или встретиться со смертью. Я должен был вернуть их в банк, находившийся в башнях-близнецах, утром после второго шоу – 11 сентября.

Часы были не единственной драгоценностью, которую Дэвид Оргелл одолжил нам для концертов. Майкл попросил Элизабет Тейлор сопровождать его на шоу, но она отказалась, и он был решительно настроен переубедить ее.
– Я знаю, как заставить ее согласиться, – сказал он. Ему никогда не приходилось покупать дружбу Элизабет или уговаривать ее посетить публичные мероприятия, но на случаи, когда у нее не было настроения для подобных походов, у Майкла в рукаве был припрятан небольшой козырь. Нужны были всего лишь – да-да, вы угадали – бриллианты. Когда Майкл хотел, чтобы Элизабет сопровождала его на церемонию награждений или, в данном случае, на его юбилейный концерт, он дарил ей бриллианты, и она соглашалась пойти с ним.

Пару недель назад мы ездили к Дэвиду Оргеллу в Лос-Анджелес, и Майкл выбрал прекрасное бриллиантовое колье, стоимостью более 200 000 долларов. Поскольку Майкл был очень уважаемым клиентом ювелира, ему позволили взять колье и часы, но при этом он мог в итоге и не покупать их. Если он собирался оставить их себе, он бы просто заплатил за них чуть позже. Если нет – он возвращал их ювелиру.

Мы отправили колье к Элизабет, и она сразу же ответила нам.
– Колье прелестно, Майкл, я просто обожаю его. Конечно, я приду на твой концерт.
Все знали, что Элизабет очень-очень любит драгоценности.

Вернувшись в отель, я запер бриллиантовые часы в сейфе и решил немного вздремнуть перед концертом. Но едва я закрыл глаза, как мне позвонил Генри, начальник охраны Майкла.
– Карен нужно зайти в номер к Майклу, – сказал он. – Пора делать ему мейкап, но он не открывает дверь и не подходит к телефону.

Ничего нового. Я сказал: «Не волнуйся, у меня есть ключ». Я быстро проник в номер Майкла, но обнаружил, что дверь в его спальню была заперта изнутри. Замок был хлипкий, поэтому я сломал его и распахнул дверь. Майкл спал на кровати. Я подошел и стал будить его.
– Майкл! Ты знаешь, который час? Тебе надо было сделать макияж еще час назад! Тебе надо собираться! Что случилось?

Он перевернулся на другой бок и застонал. Я сразу же понял, что случилось, и моя наивная вера в то, что Майкл никогда не позволит лекарствам помешать его выступлению, лопнула как мыльный пузырь. У меня не хватит слов, чтобы описать мои ощущения, мое разочарование и панику в тот момент. Я стал трясти его, чтобы разбудить:
– Сюда что, приходил доктор, да?

И уже знал ответ.
Он медленно протянул:
– Да, Фрэнк. Мне было так больно. Я просто не мог терпеть. Мне было так больно.
– Ты сделал это специально, чтобы не выступать, – разозлился я. – Это была просто отмазка.
Майкл ничего не ответил, но по его лицу я видел – он знает, что я прав, а он подвел меня.
– У меня страшно болела спина, а мне надо выступить, – сказал он. – Я в порядке.

Мы уже опаздывали. Дэвид Гест в панике трезвонил мне. Я сказал ему, что у Майкла не сработал будильник, поэтому он проспал. Раньше такое никогда не случалось. Майкл никогда не принимал лекарства непосредственно перед концертами. Он никогда не позволял этому помешать его работе. Это было признаком того, что его зависимость не только вернулась, но и возросла. Теперь он не мог придерживаться установленных приоритетов.

Мне надо было как-то взбодрить его, поэтому я заказал у консьержа побольше Гаторейда и витамин С. Постепенно он, кажется, пришел в себя, и тогда я привел в номер Карен, чтобы она уложила ему волосы и сделала макияж. Я стоял у него за спиной, пока он готовился, и наконец-то слегка расслабился и даже шутил с Карен. Из-за этой задержки концерт начался с опозданием больше чем на час, но никто не спрашивал, почему. Это шоу-бизнес.

Прежде чем мы отправились в концертный зал, мне пришлось гасить еще один «пожар». Теперь проблемы возникли у Бритни Спирс. Она должна была спеть с Майклом The Way You Make Me Feel, но испугалась выходить на сцену и петь вживую вместе с Майклом. Это был не первый раз, когда я наблюдал, как профессионалы нервничают в присутствии Майкла. Некоторые даже вели себя как возбужденные фанаты. Синди Кроуфорд так стремилась подойти поближе к Майклу, что буквально расталкивала людей и чуть ли не перепрыгивала через стулья, чтобы добраться до него. Джастин Тимберлейк и даже Майк Тайсон становились застенчивыми в его присутствии. Майкл, который вообще-то был слегка влюблен в Бритни, понимающе отнесся к ее нервозности (влюблен в Бритни? Другие говорили, что Бритни до того приставала и надоедала ему при первой встрече, что он тихонько попросил охрану как-нибудь вывести ее и убрать подальше. Теперь уже и не разобрать, какая версия правдивая. – прим. пер.). В бизнесе иногда случались такие «беды», как внезапная боязнь сцены, возникшая у Бритни. Ничего страшного или нового в этом не было.

Мы отправились в Мэдисон Сквер Гарден в двух машинах – Майкл и Элизабет Тейлор впереди, а я и Валери в другой машине прямо за ними. Я гордился тем, что наконец-то могу показать Валери, с чего весь этот ажиотаж. К моменту прибытия в театр настроение у Майкла значительно улучшилось. Марлон Брандо открыл шоу длинной речью о филантропии. Начало вышло несколько смазанным, и не потому, что что-то пошло не по плану, а потому, что толпа в зале уже завелась. У людей не хватало терпения выслушать речь, даже от такого великого человека, как Брандо, и они освистали его, прогоняя со сцены. Майкл, сидевший в ряду передо мной, попытался успокоить тех поклонников, которые находились ближе к нему, но безрезультатно.
– И зачем Дэвид выставил его первым? – шепотом спросил он у меня. – Люди хотят послушать музыку.

Мы ничего не могли с этим поделать – только переждать. Вскоре Сэмюэль Л. Джексон представил Ашера, Уитни Хьюстон и Майю, которые исполнили Wanna Be Startin’ Somethin’. В первом отделении концерта выступали Лайза Минелли, Бейонс в составе Destiny’s Child, Джеймс Ингрэм, Глория Эстефан и Марк Энтони, помимо прочих.

В какой-то момент первого отделения мы отправились за кулисы, чтобы Майкл мог переодеться и приготовиться к выходу на сцену вместе с братьями. Майкл был спокоен как удав, и влияния медикаментов тоже не было заметно. Как обычно, мы стали в круг и произнесли короткую молитву перед его выходом на сцену. Молитва каждый раз была примерно одна и та же: «Да благословит Господь всех на этой сцене. Дай нам энергию, чтобы выступить наилучшим образом».

Майкл и пятеро его братьев впервые за 17 лет снова вышли на одну сцену, чтобы исполнить попурри своих хитов. Затем была короткая пауза, и Крис Такер представил Майкла и Billie Jean.

До этого момента я был за кулисами почти весь вечер, но поскольку Billie Jean является моей любимой песней в живом исполнении Майкла, я вернулся на свое место в зале. В ту ночь я был потрясен виртуозностью Майкла как никогда. Он был прирожденным артистом, сотворенная им энергия была просто невероятной. Этот парень делал каждое движение особенным и уникальным – даже если просто ходил по сцене. С годами, невзирая на все тревоги и боль, которые ему пришлось перенести, его талант не потерял своего блеска. Это было именно то, ради чего мы все собрались здесь, то, что мы праздновали: грандиозный талант Майкла и долгие годы, которые он полностью, без остатка посвятил своему искусству. Я наблюдал за ним c тем же восхищением, какое испытывал, глядя на него во время тура Dangerous. Многое изменилось, но в этот момент, в этот изумительный момент все было так знакомо.

Второй концерт был назначен через три дня, 10 сентября. Первое шоу прошло хорошо, но ко второму концерту все были подготовлены гораздо лучше, чувствовали себя увереннее и более расслабленно, особенно Майкл. Никаких проблем не возникало. И все же я не могу сказать, что мне удалось просто сесть и насладиться моментом. Я был слишком занят деталями, чтобы сделать это.

Когда концерт завершился, моя семья и семья Майкла отправились в его номер в отеле. Его мать Кэтрин и старшая сестра Ребби тоже были там. Мы все были очень взволнованы. Я видел, что мои родители гордятся мной. Вероятно, они испытывали такую же гордость, как если бы я давал сольный фортепианный концерт в возрасте 10 лет. Это одно из тех качеств, которые я больше всего люблю в своих родителях. Они гордятся своими детьми, за то, кем мы стали и как тяжело работали. Все остальное вторично. Майкл шутил, смеялся, он определенно был счастлив и доволен тем, как все получилось. Собрав всех, он объявил: «Вы понятия не имеете, как я горжусь Фрэнком. Он действительно очень тяжело работал над этим шоу». Затем он повернулся ко мне и сказал:
– Прекрасная работа. Ты молодец, Фрэнк.

Это много значило для меня. И хоть я был разочарован тем, что меня официально не упомянули среди продюсеров шоу, было здорово, что Майкл признал мой вклад в эти концерты и мою роль в их организации.

Остаток ночи я решил отдыхать по-своему, поэтому мы с Валери встретились с несколькими нашими общими друзьями из Германии. Сначала мы пошли во французское бистро неподалеку от отеля. Валери хорошо знала это место, ей нравилось, как они подают курицу. Когда мы пришли туда, было уже полвторого ночи. Нас было четверо, но мы выпили шесть или семь бутылок вина. Это была восхитительная ночь в городе, который вот-вот изменится навсегда.

Мой будильник был заведен на 7:45 утра, поскольку мне предстояло везти часы в Банк Америки, но я проспал, не услышав будильник, и проснулся только тогда, когда зазвонил телефон. Звонил Генри, охранник Майкла. Он сказал:
– Доброе утро, сэр. Я просто хочу вам сказать, что в башни-близнецы только что врезались два самолета.

Прошлой ночью все отпускали в мой адрес шпильки о том, как я сейчас смоюсь с этими часами стоимостью в 2 миллиона. Толком не проснувшись, я не совсем понял, что именно сказал мне Генри, и решил, что это касается часов.
– Вот дерьмо, – сказал я. – Мне так жаль. Я забыл отвезти часы. Я поеду прямо сейчас.

Я начал выбираться из постели. Я опоздал! Мне нужно немедленно ехать во Всемирный торговый центр, в Банк Америки.

– Нет, сэр, – ответил Генри. – Мне кажется, вы не совсем поняли… Нам нужно убираться отсюда. Вы не знаете, куда мы могли бы поехать?

Я услыхал панику в его голосе и включил телевизор. Валери рядом со мной повторяла:
– Что случилось? Что случилось?

В считанные минуты мы упаковали все свои вещи и встретились с Майклом, Пэрис, Принсом, Грейс и моими братьями Эдди, Домиником и Альдо возле машины. Я предложил поехать домой к моим родителям, но вскоре мы поняли, что мосты в Нью-Джерси были закрыты.

К счастью, один из наших охранников был отставным шефом полиции. Он позвонил кому-то в полицейское управление и получил разрешение на наш выезд из города. Когда мы ехали по мосту Джорджа Вашингтона, мы посмотрели на город и увидели дым. Первая башня рухнула.

– Ого, – сказал Майкл, качая головой. Он начал было что-то говорить, затем посмотрел на Принса, наблюдавшего за нами большими, невинными глазами, и быстро закрыл рот. Но я знаю, о чем он подумал, поскольку, едва мы добрались до Нью-Джерси, он заговорил о том, как можно было бы использовать песню What More Can I Give, чтобы собрать денег для выживших и семей пострадавших 11 сентября.

Это был такой тихий, мирный день. Концерт казался грандиозным, невероятным зрелищем. А на следующий день вся страна изменилась. В одно мгновение вся моя работа с Майклом Джексоном стала незначительной и несущественной.

justice_rainger

+4

23

Глава 18. Антракт

Майкл стремительно отреагировал на события 11 сентября с присущей ему щедростью. Он организовал в Вашингтоне благотворительный концерт при участии многих звезд – United We Stand: What More Can I Give. Там выступали Бейонс, Мэрайя Кэри, Эл Грин, Джастин Тимберлейк, Destiny’s Child, Реба Макинтайр и еще 27 великолепных, гениальных исполнителей. Концерт состоялся 21 октября, через 5 недель после террористических атак. Майкл планировал также выпустить синглом песню What More Can I Give, чтобы собрать средства для пострадавших 11 сентября, но Томми Моттола считал, что это отвлекло бы внимание от Invincible. Тем не менее, сразу после концерта Майкл привлек к работе опытного продюсера Марка Шаффела, чтобы тот снял видеоклип. Он знал, что связан обязательствами перед своей звукозаписывающей компанией не навсегда.

Альбом Invincible вышел 30 октября. Несмотря на смешанные отзывы (в Entertainment Weekly писали, что альбом звучал как «сборник далеко не лучших хитов») и то, что его релиз последовал почти сразу за грандиозной национальной трагедией, альбом дебютировал в хит-параде Billboard-200 сразу под номером 1. За первые три месяца продаж он дважды стал платиновым, продав 2 млн. копий. You Rock My World взобралась на 10-е место в лучшей сотне хитов Billboard и стала первым синглом Майкла, высоко поднявшимся в хит-парадах, со времен You Are Not Alone, бывшей хитом №1 в 1995 году. Майкл не читал критику, но мы каждый день просматривали Variety и отслеживали продвижение альбома. «Триллер» продал 29 млн. копий за первые 9 месяцев на рынке. Для любого другого артиста такой альбом, как Invincible, считался бы чрезвычайно успешным, но для Майкла эти цифры были полным разочарованием.

Альбом был закончен. Юбилейные шоу отыграны. Но затишья после бури не наступило, поскольку и проблемы в бизнесе Майкла, и юридические проблемы, которые до этого были под контролем, неотвратимо нахлынули с новой силой.

Отношения Майкла со Шмули Ботеаком и фондом Heal the Kids внезапно оборвались. Что бы там ни произошло, я никогда не сомневался в честных намерениях Шмули (ага, то есть, слухи о том, что честный раввин пользовался средствами фонда в личных целях, остались слухами. – прим. пер.). Думаю, частично в этом были виноваты советники Майкла, которым не слишком нравился этот фонд. Майкла обвиняли в растлении малолетних, поэтому, несмотря на то, что для него эта работа была очень важной, они не хотели, чтобы он занимался какими-то благотворительными проектами для детей. Я был глубоко разочарован этим.

Но Heal the Kids был всего лишь верхушкой айсберга. Юридические проблемы накапливались и накапливались. Иск Марселя Аврама, касавшийся отмененных миллениум-концертов, все еще висел у нас над головами как Дамоклов меч. Помимо этого были проблемы с украшениями, которые мы взяли напрокат у Дэвида Оргелла для юбилейного концерта. После 11 сентября я передал часы обратно в Лос-Анджелес через Майкла. Он должен был вернуть их ювелиру, но так и не сделал этого. Он также не заплатил за бриллиантовое колье, которое отдал Элизабет Тейлор. Дэвид Оргелл пригрозил судом. Майкл решил, что нужно все вернуть, но Элизабет определенно считала, что колье было подарком, и вряд ли согласилась бы расстаться с ним. Один из адвокатов Майкла позвонил людям Элизабет и попросил вернуть колье. Она была отнюдь не рада это слышать. Ей не просто нравилось колье – она еще и обиделась на Майкла за то, что он не перезвонил ей сам. В итоге она вернула украшение, но после этого не разговаривала с Майклом около года. Наконец, он послал ей незатейливое письмо, в котором просил у нее прощения, а позднее свалил вину на своих финансовых консультантов, сказав ей, что он и понятия не имел, как они провернули это дело (жучара! – прим. пер.). Элизабет простила его.

Как будто этих неприятных нюансов было мало, к ним добавились и гораздо более серьезные проблемы личного характера.

Майкл и Дебби Роу развелись в 1999 году, но внезапно она вернулась на арену и стала добиваться восстановления прав на посещение детей, хоть и говорила когда-то, что ей не требуется видеться с ними. Когда Майклу позвонил адвокат и рассказал об иске Дебби, тот пришел в ярость. Какими только словами он ее не называл! Но, выпустив пар, он сразу же расплакался.
– Вот видишь, Фрэнк? – сказал он мне. – Никому нельзя верить. Она была моим другом. Я верил ей до такой степени, что дал ей выносить моих детей. А теперь посмотри, что она пытается со мной сделать.
– Дебби знает, что ты лучший отец в мире, – ответил я. – Видимо, это все адвокаты, они нашептывают ей всякие гадости.

Позднее я узнал от людей Дебби, что мои предположения недалеки от истины. По договоренности после развода Дебби должна была получать алименты. Когда выплаты прекратились из-за проблем Майкла с наличкой, адвокаты Дебби повели жесткую игру. Они нацелились на самое важное, что было в жизни Майкла: его детей.
– Она хочет отобрать у меня детей! – причитал Майкл. – Клянусь, она никогда не сможет забрать у меня моих детей. Никто никогда не сможет забрать их у меня!

Как только он выплатил Дебби задолженность, вопрос был решен, но Дебби обиделась на Майкла за то, что он не сдержал обещание и не выплатил ей содержание, а Майкл, в свою очередь, обиделся, что адвокаты Дебби завели дело так далеко. Все это порядком испортило их отношения.

Какими бы неприятными ни были эти события, вовсе не они повлияли на мои отношения с Майклом. Нашлось кое-что другое. С тех пор, как я привел в команду Курта и Дерека, чтобы они присматривали за организацией Майкла, они именно этим и занимались. Мы втроем стали вносить радикальные изменения в то, как велись повседневные дела, чтобы помочь ему сократить расходы и заработать больше денег. Закрывая офисы, счета и объединяя кадры по всей стране, мы сумели избавиться от многих лишних растрат. Мы обнаружили недавние контракты, которые были оформлены не в лучших интересах Майкла в плане финансов, и нам приходилось заново пересматривать либо расторгать их.

Мы были довольны тем, чего достигли, и собирались сделать еще больше, но организация Майкла была очень большой, в ней было множество сильных игроков, которые почувствовали от нас угрозу и которых мы обвиняли в ненадлежащих действиях. Я, Курт и Дерек, трое молодых выскочек, у которых, казалось, было достаточно власти, чтобы испортить чьи-то честолюбивые планы. Некоторые из этих людей объединились и попытались заставить Майкла избавиться от Курта и Дерека, чтобы самим встать у руля. Нам приходили письма с угрозами от адвокатов и анонимные послания, даже угрозы физической расправы.

Наконец, перед юбилейным концертом, адвокаты Майкла созвали большое собрание в отеле Four Seasons в Нью-Йорке. Они сказали Майклу, что он совершает большую ошибку, передав управление компанией в наши руки. Курта и Дерека не было на собрании, и они не могли сказать что-либо в свое оправдание, поэтому в итоге Майкл сдался, и его убедили, что мы были совершенно неподходящими кандидатурами для ведения его бизнеса.
– Делай то, что делаешь, – сказал мне Майкл. – Все под контролем. Тебе нет нужды влезать в мои финансовые вопросы. Давай просто останемся в творчестве.

Ладно, если он хотел этого, мне осталось только умыть руки. Майкл знал, что мы были правы. Моя повседневная жизнь не слишком изменилась. Я был занят, пытаясь организовать 30th Special. Проблемы начались, когда адвокаты Майкла расторгли договор с Куртом и Дереком (в котором, естественно, упоминался и я), не заплатив им за работу. Теперь Курт и Дерек требовали от Майкла то, что им причиталось. Они были молоды, но очень умны. Они были компетентными и придерживались определенной последовательности в действиях. Курт руководил инвестиционной компанией Эрика Шмидта, председателя правления Google, а Дерек оставался очень успешным предпринимателем и кинопродюсером. Оба консультируют несколько очень состоятельных и влиятельных семей. Я не утверждаю, что, будучи всего лишь 21-летним парнем, я знал, как поправить финансовые проблемы Майкла, но если я в чем-то хорош, так это в нахождении нужных людей для выполнения любой работы. Я не ошибся в выборе партнеров.

Они выполнили условия своего договора с Майклом в соответствии с законом и отказывались уйти, не получив за это плату. Поэтому они подали в суд на Майкла, требуя компенсации. Я был в ужасе и смятении, ведь это были мои друзья. И теперь они судились с Майклом. Все мои усилия и попытки помочь ему выбраться из этого болота привели к тому, что мы увязли еще глубже. А я оказался в эпицентре.

Курт и Дерек подали первый иск в аккурат посреди юбилейных концертов. Несколько дней спустя, в Нью-Джерси, Майкл, мои родители и я собрались в офисе моего отца, чтобы обсудить ситуацию. В воздухе висело напряжение, Майкл вел атаку.
– Это Фрэнк привел этих людей, – сказал он резко.
– Я пытался тебя защитить, – возразил я. – Я хотел тебе помочь.
– Я знаю, что у тебя всегда самые лучшие намерения, – ответил он, – но ты должен был проявлять осторожность и не тащить в наш мир кого попало.
– Но ведь это ты привел их! – не сдавался я. – Я познакомился с ними через тебя. Ты же говорил, что они такие умные, такие целеустремленные бизнесмены.
– Знаю, но ты привел их во второй раз, и посмотри теперь, что они натворили.

Я чувствовал себя просто ужасно. Я никак не мог поверить, что мои добрые намерения завели нас в такой тупик. Я был очень опечален, даже расплакался в какой-то момент. Майклу и без того хватало проблем, я ни в коем случае не хотел добавлять еще. Я хотел сделать все, что было в моих силах, чтобы помирить его с моими друзьями.

С этой встречи я ушел, поджав хвост, но через несколько дней осознал, что, невзирая на свое сожаление по поводу этих обстоятельств, у меня не было причин извиняться за свои действия. Я не сделал ничего плохого. Курт и Дерек тоже не сделали. Все то, что мы предвидели (если Майкл продолжит идти той же дорогой, не приведя в порядок свою организацию, он попросту свалится в глубокую долговую яму), в итоге сбылось. Нет, случилось всего-навсего то, что Майкл раздумал платить им за работу. Он сам накликал на себя этот иск. Тем не менее, я очень хотел все исправить.

Иск Курта и Дерека был не единственной зоной турбулентности в наших отношениях с Майклом. Еще до юбилейных концертов люди, пытавшиеся извернуться, чтобы избавиться от Курта и Дерека, начали обращать внимание и на меня. Для них я тоже был проблемой, и они делали все, чтобы дискредитировать меня.

На самом деле, все это напряжение, окружавшее меня, нарастало не первый день. Они начали с того, что ввели в команду менеджеров Джона Маклейна, выросшего с семьей Джексонов – поначалу он должен был работать только в проекте Invincible. Как вы помните, именно Джон хотел, чтобы я сказал Майклу намазать нос замазкой и затемнить кожу для клипа You Rock My World. Джон перехватил управление и сразу же попытался уволить двух людей из самых верных сторонников Майкла, а я рассматривал это как чей-то неудачный совет, вследствие которого реорганизация была направлена по ложному пути.

Первым делом, пока мы еще работали над Invincible, Джон пытался уволить Брэда Баксера, который работал с Майклом еще со времен Dangerous. Брэд обожал Майкла и сделал бы для него что угодно. Он даже поставил синтезатор рядом со своей кроватью, чтобы быть наготове и выполнить любую его просьбу или ответить на вопрос, когда Майкл звонил ему в три часа ночи. Когда Джон попытался уволить его, Брэд позвонил мне чуть ли не в слезах.
– Я не дам этому случиться, – пообещал я ему. Я отправился к Майклу и сказал:
– Ты не можешь это сделать.

Брэд никогда не использовал Майкла в своих целях. Многие это делали, но Брэд к их числу не принадлежал. Хвала небесам, в этом случае Майкл прислушался ко мне и согласился с моими словами.

Как будто всего этого было мало, Маклейн захотел уволить и Карен Смит, чтобы потом самому выбрать ассистента для Майкла, и это еще больше усугубило ситуацию. Я был потрясен до глубины души и снова отправился к Майклу:
– Ты не можешь уволить Карен только потому, что Джон Маклейн хочет поставить на ее место своего собственного ассистента.
Майкл снова прислушался ко мне, и Карен осталась.

В каком-то смысле я не мог упрекать Джона в чем-либо. Возможно, он действительно пытался сохранить деньги Майкла. Определенно, в организации были люди, от которых нужно было избавиться. Но в то время как Курт и Дерек делали то, что, на мой взгляд, было необходимо для отладки работы организации Майкла, Джон, по моему мнению, прощупывал не тех людей. Хоть эти люди и получали вознаграждение за свою работу, их отношения с Майклом были гораздо глубже, чем просто деньги. То же самое можно было сказать и обо мне.

Помогая Брэду и Карен сохранить свои должности, я дважды встал у Джона на пути и знал, что за это придется дорого заплатить. Когда Джон понял, что проблема во мне, он обратил свой топор против меня. От родителей я узнал, что он сказал Майклу, будто бы я – сам дьявол, и ему нужно избавиться от меня. Очевидно, мои родители были не единственными, кому Майкл рассказал об этом вопиющем обвинении, поскольку начали шириться слухи, что Джон Маклейн называл меня дьяволом. Однако вместо того чтобы поверить его предупреждениям насчет меня, после юбилейных концертов Майкл велел мне уволить Джона. Майклу не понравилось то, что Джон с удовольствием принял в награду стандартный процент прибыли менеджера, хоть и не занимался планированием и устроением концерта, а потом даже не явился на шоу.

Все же, это увольнение так толком и не состоялось, и после очередного разговора с Майклом Джон вернулся и продолжил мутить воду. Поскольку я фактически был ответственен за его увольнение, я чувствовал себя так, будто мне на спину прицепили огромную мишень. Тот факт, что Майкл оказался в самой гуще ссоры с двумя людьми, которых привел я, означал, что теперь мне следует быть очень, очень осторожным, больше чем когда-либо.

Я не мог сказать точно, когда именно у меня снова появятся проблемы, но знал наверняка, что это вскоре случится. Так и вышло.

В феврале 2002 года мои родители поехали в «Неверленд», чтобы отпраздновать рождение Бланкета и пятый день рождения Принса. Моя мать была с Майклом, когда он забрал ребенка у представителя суррогатной матери в отеле. Они привезли Принса Майкла Джексона-II в «Неверленд» на роскошном частном автобусе.

– Гляди, гляди, гляди! Он прекрасен! – повторял Майкл. Он был в полном восторге.

Младенец был завернут в несколько уютных одеял, и моя мать сказала гордому папочке:
– Он такой мягкий, обнимательный, как одеялко (blanket).
Прозвище прилипло намертво. С тех пор малыш стал Бланкетом.

В «Неверленд», среди всех этих приятных волнений и радостных событий, Майкл отвел моих родителей в сторонку, чтобы поговорить с ними с глазу на глаз.
– Вы не поверите, что вытворил Фрэнк, – сказал он им. Он выглядел рассерженным.
– Что же он такого сделал? – спросил мой отец.
– Фрэнк хотел, чтобы какая-то девелоперская группа заплатила ему миллион долларов за то, чтобы он познакомил их со мной. Представляете?

Он был очень расстроен, собственно, как и должен был бы – в случае, если бы это обвинение было правдивым. Мой отец хорошо знает меня. Мне не присуща жадность. Я никогда не брал с людей денег и взяток (поверьте, с тех пор, как я отказался от того первого чемодана с деньгами, у меня было много подобных случаев).
– Прости, – сказал мой отец, – я хоть сейчас суну руку в огонь и поклянусь, что это не так. Я знаю своего сына. Ты тоже знаешь его. Он никогда бы так не поступил.

Отец позвонил мне в тот же день, чтобы рассказать мне о том, что услышал. Эти обвинения взбесили меня. Я никогда не просил и не требовал денег. Я просто не мог поверить в то, что говорилось и делалось вокруг.

У меня и раньше были определенные подозрения, но теперь у меня имелись доказательства того, что люди пытались уничтожить мою дружбу с Майклом и не останавливались ни перед чем. Мне был 21 год, и в сделках от имени Майкла я всегда вел себя бесстрашно, поскольку мне был дорог только один человек – сам Майкл. Поэтому, если я видел что-то, что казалось мне неправильным, я всегда был первым, кто обращал на это его внимание. Не имело значения, была ли эта проблема вызвана новичком или человеком, бывшим в бизнесе уже 20 лет. Мне плевать. Но теперь ставки возросли. В данном случае люди нацелились на то, чем я дорожил больше всего – мнение Майкла обо мне.

Я сразу же позвонил ему, все еще взбешенный тем, что он мог допустить хотя бы тень мысли о том, что эти обвинения могли быть правдой. Развивавшаяся годами паранойя Майкла в этот момент пребывала на пике. Он сомневался во мне, чего никогда раньше не делал. Я никогда не давал ему поводов сомневаться во мне.
– Я никогда бы не взял деньги, – сказал я Майклу. – Ты же знаешь это.
– Ну, я тут получил письмо, – ответил Майкл. Кто-то из менеджеров прислал ему официальное письмо, утверждая, будто бы я сказал: «Если хочешь чего-то добиться здесь, тебе придется иметь дело со мной. Тот чувак во Флориде, Эл Малник, тебе не нужен». Эл Малник был очень уважаемым бизнесменом, давно консультировавшим Майкла, и я был о нем очень высокого мнения. Я ясно видел, что Эл хочет по-дружески помочь Майклу, а не действовать в своих интересах.

– Я доверяю Элу и восхищаюсь им. Я никогда бы не сказал чего-то подобного о нем! – протестовал я.

Когда этот разговор завершился, я так и не смог понять, поверил ли мне Майкл, но вскоре после этого я вернулся в «Неверленд», чтобы помочь Марку Шаффелу с видеоклипом What More Can I Give. Мы все ездили на свадьбу Дэвида Геста и Лайзы Минелли в марте, но я никак не мог выбросить из головы эти обвинения, выдвинутые против меня, подорванную веру Майкла в мою преданность и тень, брошенную на нашу дружбу, которой я так долго дорожил. Как бы я ни старался отбросить все это, неприятный привкус недавних событий не исчезал. Со всей этой катавасией с Куртом и Дереком и безосновательными обвинениями против меня мне ничего не оставалось, кроме как принять то, что некоторые беспощадные личности очень хотели убрать меня из мира Майкла. Начали сказываться стресс и давление.

Моя работа или роль – неважно, как я называл свои рабочие отношения с Майклом – не была обычной, нормальной ситуацией. Это было совсем не похоже на первую работу, которую получает большинство людей, я знал это и принимал это, со всеми ненормальностями. Путь познания был очень крут, это была игра для серьезных игроков. Майкл в роли наставника был великолепен и отнюдь непрост, но самые большие «белые пятна» в этом обучении относились к тому, чтобы держать паранойю под контролем и отличать далекие от идеализма мотивы окружавших его людей. Если он не мог провести меня по этой территории, мне приходилось самому разбираться в том, как играть в этом мрачном мире. Я всегда заботился об интересах Майкла, в этом я никогда не сомневался, и казалось, что этого вполне достаточно, но нет. Я никогда не думал, что эта политика окажется настолько грязной, но даже если бы и предполагал такое, то уж точно не подумал бы, что это может встать между мной и Майклом. Я знал, что Майклу приходилось очень несладко и в финансовом, и в эмоциональном плане, и ему было тяжело доверять кому-либо. Но теперь моя профессиональная жизнь с Майклом становилась проверкой наших личных отношений. Я не хотел терять нашу дружбу, поэтому долго, мучительно размышлял над тем, как поступить.

После свадьбы, когда мы снова вернулись в «Неверленд», я сказал Майклу, что нам нужно поговорить. Мы сели в его комнате, и я с тяжелым сердцем сказал ему, что мне нужен отпуск.
– Ты вырастил меня, – сказал я с чувством, кажется, даже немного всплакнул. – Ты знаешь обо мне все. И я не хочу, чтобы эти люди встали между нами. У меня здесь нет никаких планов. Моим главным планом всегда было уберечь тебя от этих людей, чтобы они не поимели тебя. Но теперь на меня нападают и обвиняют меня, и это влияет на нашу дружбу и нашу семью. Думаю, мне нужен отпуск.
– Ты уверен, что хочешь этого? – спросил Майкл. На самом деле я вообще не знал, чего хочу. Я лишь понимал, что мне нужно время подумать и как можно дальше уйти от этой мерзкой ситуации. Я так долго жил ради Майкла и его работы. Я всегда ставил себя на второе место. Теперь это не стоило того. Я просто хотел уйти.

– Люди, окружающие тебя, терпеть меня не могут, а ты веришь в некоторые вещи, которые они тебе рассказывают.
– Я всегда тебя защищаю, – сказал Майкл. – Я всегда слежу за твоим тылом. Я не верю этим людям.
– Но поверил ведь, – ответил я. То, что моя преданность подвергалась сомнениям, просто убивало меня, и я знал, что это случится снова.
– Ну, ты же все еще здесь, – сказал он. – Ничего не изменилось.
– Я знаю. Но сейчас я должен это сделать.
– Послушай, ты должен делать то, что лучше для тебя. То, что сделает тебя счастливым.

И хотя Майкл говорил очень спокойно, я видел, что он пребывает в полном смятении. Мы оба ощущали это. Но он понимал и уважал мое решение, каким бы трудным оно ни было. После этого мы немного потусовались, поужинали, посмотрели кино. Через пару дней я уехал в Нью-Йорк.

Это был март 2002 года. Я работал на Майкла всего три года, но мне казалось, что минуло сто лет. Впервые в своей взрослой жизни я взял тайм-аут.

***
Я покинул «Неверленд» и отправился обратно на восток. Я вышел из ураганной жизни Майкла. Пришло время выходить в большой мир, решить, чем я хотел бы заниматься, и строить свою собственную, независимую карьеру. Я немного пожил у родителей, отдохнул с друзьями, а затем обустроился в офисе одного из своих друзей, размышляя над следующим шагом. Мне не нужны были быстрые ответы на вопросы. Я сознательно дал себе время на размышления. Внешне я был в полном порядке, но у меня не было никакой цели. Я был потерян. У меня не было плана. Мне очень не хватало моего лучшего друга. Мне не хватало моей жизни. Работа с Майклом была для меня не просто работой. Это было гораздо больше того, что я делал. Это и был я сам.

Не определившись ни в одном из аспектов своей жизни, я сделал лучшее, что мог сделать человек в такой ситуации. В мае я поехал отдыхать в Италию с красивой женщиной. Валери и я отправились в дом ее семьи на прекрасный остров Тосканы, где проводил свое изгнание Наполеон. Место побега от реальности для королей. Затем мы поехали во Флоренцию, где сняли квартиру. Мы вместе готовили, пили вино, смотрели какое-то местное шоу по телевизору – «Если бы я был знаменит» – и оба сходили по нему с ума. Но любой отдых рано или поздно заканчивается, поэтому через три недели я вернулся в Нью-Йорк и тут же наткнулся на старого друга, Винни Эймена; его отец и мой дядя вместе мыли посуду в ресторане, когда были подростками. Наши семьи владели популярными ресторанами в разных городах, и мы с Винни вместе играли в футбол с тринадцати лет. В старших классах мы ходили на школьные балы, но всегда торопились поскорей вернуться назад к своим семьям, чтобы пить вино и поглощать итальянские закуски, коих всегда было в изобилии в наших домах. Большинство ребят шли в город на пиццу, но только не мы.

Я знал, что хочу и дальше работать в шоу-бизнесе, но конкретных идей у меня не было. Винни закончил «Карнеги Меллон». Он был умным и трудолюбивым. А еще он был очень организованным – как раз такой человек, который вставил бы мне мозги на место. Поэтому я объединился с ним и уговорил его поменять фамилию на «Блэк». Не спрашивайте меня, почему. Мне просто нравилась эта фишка со сменой фамилий.

Получается, что я на самом деле и не отстранялся от дел. Я не умел расслабляться. Винни и я с бешеной скоростью строили планы по захвату вселенной.

Пока я был в отпуске, имя Майкла гремело в новостях – вместе с Элом Шарптоном он возглавил протесты против Sony Music, эксплуатировавшей его и прочих чернокожих артистов. Когда Invincible не продался так, как хотелось Майклу (и это после всех адских трудов), он обвинил во всем Sony и ее руководство. Он считал, что компания ничего не делала для рекламы и продвижения альбома. Sony явно имела дело с конфликтом интересов в данном случае, поскольку была заинтересована в каталоге Битлз. Осенью 2001 года, когда альбом только-только вышел, Майкл устроил рекламную автограф-сессию в музыкальном магазине Virgin Megastore – раздавал автографы, пока магазин продавал его альбом. Я сидел по одну сторону от него, мой брат Эдди – по другую. Я знал, что Sony хотела, чтобы Майкл устроил несколько таких мероприятий, а заодно поехал в тур, как делал и с прошлыми альбомами, поскольку с помощью гастролей можно было наверняка поднять объемы продаж. Но Майкл устал от всего этого. Он гастролировал всю свою жизнь. Он хотел, чтобы Sony придумала какой-то новаторский способ раскрутки альбома, но не желал, чтобы в этой раскрутке участвовал самый мощный актив компании – то есть, он сам.

Все это время Майкл вполне был способен полностью развернуть ситуацию так, как ему хотелось, но он был очень зол, и все его усилия были прямо пропорциональны обязательствам Sony в отношении составления и выполнения маркетингового плана, который так и не увидел свет. В итоге схлестнулись два сильнейших эго – Майкла и Томми Моттолы, что и помешало раскрутке действительно классного альбома.

В июне 2002 года Майкл решил, что пора действовать, и избрал несколько нестандартный способ протеста: он стоял на крыше даблдекера, подняв в воздух плакат с надписью «Иди к черту, Моттола», пока автобус ездил вокруг главного офиса Sony. То, что я официально уже не работал на него, не означало, что я должен был держать свое мнение при себе. Я так привык защищать Майкла, что избавиться от этой привычки уже не мог. Надеясь на остатки своего влияния, я встретился с ним в номере отеля Palace.
– Что же ты творишь? – спросил его я. – Ты же Майкл Джексон. Ты гораздо выше всего этого.

Майкл сидел за письменным столом. Он только что говорил по телефону с президентом своего фан-клуба – они планировали привлечь поклонников к этой акции протеста.
– Фрэнк, – сказал он мне, – эти люди пытаются отнять у меня каталог. Я устал от того, что мной все время пользуются. Их надо разоблачить.
– Не то чтобы я не был с тобой согласен по поводу Sony, – возразил я, пытаясь продемонстрировать ему свою поддержку. Но как бы я ни старался, я совершенно не видел смысла в том, чтобы устраивать марши протеста с табличками. – Но я против этой идеи с автобусом.

Майкл выглядел уставшим и злым. Подобное проявление эмоций на людях было против его природы, но он уже дошел до ручки. Он надеялся, что этот альбом вытащит его из финансовой ямы и тех исков, которые так донимали его. Он срывал свою злость и разочарование на Sony. Если бы я еще работал с ним, я бы сделал все, что мог, чтобы успокоить его и охладить его пыл, поговорить с ним, найти какое-то решение и избежать подобных публичных демонстраций, недостойных его. Не знаю, кто там нашептывал ему на ухо в то время, но если кто-то настраивал его на подобные сражения, думаю, это был очень плохой советчик. Маркетинговые планы Sony для Invincible совершенно не касались расы, и попытки повернуть все так, будто проблема и впрямь была в цвете кожи артиста, были, по моему мнению, ниже достоинства Майкла.
– Я не хочу в этом участвовать, – сказал я. Разумеется, поскольку я уже не работал на Майкла, мне и не нужно было волноваться, что меня втянут в это. Но мне так не казалось. По привычке я все еще был с Майклом во всем, что он делал. Это был первый раз, когда я сказал ему, что не буду поддерживать его начинания.

Пару месяцев спустя я снова высказался. Я просто не мог сдержаться. То, что я официально не работал на Майкла, не имело значения, я не мог молчать. К тому времени мы с Майклом разговаривали и виделись каждый раз, как это позволяли наши графики. Труди Грин, менеджер Майкла в то время, сказала ему, что на грядущей церемонии MTV Music Awards, которая выпадала на 29 августа 2002 года, 45-й день рождения Майкла, телеканал MTV собирался вручить ему награду «Артист тысячелетия» – честь, которая ранее не была оказана никому. Когда Майкл впервые сказал мне об этом, это звучало здорово. Он считал, что это и впрямь большая честь, и был очень взволнован получением такой награды.

Затем я услыхал от одного своего друга на MTV, что такой награды не существует. На самом деле канал не собирался вручать какие-либо подобные награды Майклу. Они просто хотели поздравить его с днем рождения. Когда я пересказал это Майклу, он сразу же позвонил Труди и включил громкую связь, чтобы я мог слышать их беседу. Труди сказала ему, что я определенно не имею представления, о чем говорю. И чем это я занимаюсь, с чего это я вообще разговариваю с MTV? (Я был занозой в ее заднице, вот чем я занимался.)

– Ага, – сказал Майкл, – Фрэнк, наверное, просто что-то перепутал.

Положив трубку, он сказал мне, что мне нужно сначала уточнить факты, а уж потом начинать создавать проблемы. Поэтому у меня не было выбора, кроме как поверить, что мне предоставили неправдивую информацию. Когда я снова связался со своим другом на MTV, он продолжал настаивать на своей версии. По его словам, именно Труди располагала неверными данными… если не хуже. Опять-таки, я рассказал об этом Майклу, но тому тоже надоела эта канитель. Он велел мне не вмешиваться в это.
– Ты еще молод, – сказал он. – Тебе нужно слушать и учиться у этих людей и у меня. Поверь мне, Фрэнк, если бы у меня было нехорошее предчувствие насчет всего этого, я бы не стал этим заниматься. Это «Артист тысячелетия». Это важно.
– Окей, без проблем, – ответил я. Но я не мог просто так оставить все это.

Вечером, когда должна была состояться церемония, я предупредил его в третий раз. Теперь Майкл по-настоящему разозлился на меня и не замедлил поставить меня в известность, что сердится. Даже если бы я все еще работал на него, это точно так же испытывало бы его терпение. Он был очень взволнован этой наградой и не хотел верить в те неприятные вещи, которые я говорил ему. Я надеялся, что ошибаюсь, но был почти уверен, что ошибки тут нет. Майкл пригласил всю мою семью на церемонию, но я просто не мог смотреть, как все это развалится прямо у меня на глазах.

– Думаю, мне лучше не идти с тобой сегодня, – сказал я ему. – Ты иди. Потом увидимся.

Поэтому Майкл забрал мою семью в зал, а я ушел в одиночестве.

В ту ночь Бритни Спирс, представляя Майкла публике, действительно назвала его «артистом тысячелетия» и подарила ему торт ко дню рождения. Но никакой награды не было. Тем не менее, Майкл выдал благодарственную речь, которую подготовил для получения награды. Момент был крайне неловкий, и, разумеется, пресса вовсю повеселилась, смакуя это.

Ради Майкла я надеялся, что ошибался насчет награды, но также ощутил, что меня оправдали, когда открылась правда. На следующий день представитель MTV заявил, что «кто-то что-то напутал», и я был уверен в том, где именно случилась путаница: в офисе Труди.

Мы с Майклом встретились в его номере уже после того, как я пошел домой. Он хотел выпить немного «Сока Иисуса», прежде чем лечь спать. Когда он открыл мне дверь, я увидел, что он одет в пижамные штаны, футболку и шляпу. Пока он вел меня в гостиную, он сказал: «Ну, да, да, да-а-а!» – обычно он говорил так, когда имел в виду «Ты был прав». Он уже заказал две бутылки белого вина. Пока мы пили по первому бокалу, я заявил ему:
– Я скажу это только один раз, чтобы нам больше не пришлось к этому возвращаться… Я же говорил!
И улыбнулся.
– Да-да, – ответил Майкл, – только смотри, не загордись.
– Слишком поздно, – сказал я, и мы оба рассмеялись.

Майкл привык к моей прямоте, и, казалось, его это не беспокоило. Представьте себе мой шок, когда через несколько недель, как гром среди ясного неба, я получил письмо от Брайана Волфа, одного из адвокатов Майкла. В письме было сказано, что он пишет от имени Майкла и приказывает мне не связываться с кем-либо из друзей или партнеров Майкла, с которыми я познакомился в ходе работы на Майкла. Далее меня информировали о том, что я больше не имею права представляться сотрудником Майкла. Письмо выглядело вполне официально, а среди получателей копии письма значились сам Майкл, Джон Маклейн, Труди Грин, Джон Бранка (еще один юрист Майкла) и Барри Сигель (бухгалтер Майкла). Какого хрена?..

Мой мозг на мгновение застыл, и тут меня осенило. Я совершенно точно знал, о чем это письмо. Майкла и меня это никак не касалось. Я уже бывал в такой ситуации раньше: это письмо было точно таким же, как и то, в котором меня обвиняли во взяточничестве, но в этот раз письмо, исполненное вранья, пришло не Майклу, а мне. У меня не было никаких сомнений: это было письмо-угроза. Люди, указанные в получателях копии, все еще ненавидели меня за то, что я оспаривал их решения и угрожал им потерей работы и влияния. Теперь они пытались отрезать меня от Майкла.

После всех лет, проведенных вместе – вот к каким результатам это привело.

+3

24

обсуждение книги здесь

0

25

Глава 19. Лекарство от моего безумия

Прошло несколько месяцев после того, как я получил письмо, в котором мне запрещали контактировать с Майклом. Но в ноябре 2002 года я приехал в Лос-Анджелес, чтобы встретиться с продюсером Марком Шаффелом и обсудить один из моих проектов. Примерно в то же время, невзирая на это письмо, я устроил для Майкла получение награды Bambi в категории «Популярный артист тысячелетия» в Германии (это уже, кажется, третья версия того, кто организовал эту награду, и все божатся, что были первыми, кому это пришло в голову. – прим. пер.), а Марк делал видеомонтаж на песню What More Cаn I Give. Я знал, что Майкл скоро поедет в Европу, поэтому позвонил ему и сказал:
– Майкл, я сейчас в ЛА и хотел бы увидеться с тобой.

Он пригласил меня в «Неверленд», где у меня все еще оставалась моя собственная комната и офис, где хранилась моя одежда, бумаги и еще Бог знает что. С момента нашей последней встречи прошло немало времени, и я с нетерпением ждал визита, а заодно захватил с собой письмо, которое получил от Брайана Волфа. Оно жгло мне карман.

По приезде в «Неверленд» меня проводили в библиотеку, потом туда пришел Майкл, и мы обнялись. Мы были счастливы видеть друг друга. Майкл, видимо, наслаждался отдыхом. Он выглядел расслабленным и спокойным, и я надеялась, что вся паранойя и злоба, сопровождавшие релиз Invincible, остались в прошлом.

Майкл поблагодарил меня за то, что я организовал Bambi, и после того, как мы обменялись последними новостями о своей жизни, я подошел к этому неловкому вопросу, походившему на слона в посудной лавке.
– Слушай, я буду честен с тобой. Я очень расстроен и разочарован одной вещью. Почему ты отправил мне это?

Я отдал ему письмо. Майкл стал читать его, и по мере чтения глаза у него вылезали на лоб.
– Фрэнк, я не посылал тебе это письмо, – сказал он будничным тоном.

Если у меня и оставались какие-то подозрения о том, что он попросту разыграл передо мной невинного младенца, то его следующее действие полностью разрушило эти подозрения. Он поднял трубку и позвонил Карен.
– Почему кто-то послал Фрэнку письмо без моего разрешения? – спросил он ее. – Скажи Брайану Волфу, пусть немедленно перезвонит мне.

Карен не была указана в получателях копии письма. Она вообще слышала об этом впервые, но она была главным контактным лицом Майкла, человеком, которому он звонил, когда ему нужно было срочно решить какие-то вопросы. Майкл рвал и метал. Он определенно говорил правду: он никогда раньше не видел это письмо. Все еще держа телефон в руке, он спросил:
– Твои родители знают об этом?
– Да, я рассказал им.

Он сразу же перезвонил моему отцу:
– Я понятия не имел, что Фрэнку отправили это письмо. Я никого на это не уполномочивал, и мне очень жаль, что так случилось.

С тех пор, как я получил письмо, я совершенно не знал, в каких отношениях я теперь пребываю с Майклом. Теперь же, увидев его реакцию, я облегченно вздохнул. У нас снова было все хорошо. Однако мне стало ясно, что я нажил себе влиятельных врагов, которые хотели убрать меня, но, несмотря на то, что Майкл тоже осознал это, он не собирался кого-либо увольнять из-за этого. Я, естественно, считал, что это письмо было основанием для увольнения, но за эти годы было множество вещей, которые, как я считал, Майклу следовало бы сделать, и если мой опыт чему-то и научил меня, так только тому, что Майкл всегда принимал решения самостоятельно, никого не слушая. Поэтому я сделал глубокий вдох и просто отпустил ситуацию.

Сделать это было гораздо проще, чем я ожидал, поскольку я с нетерпением ждал, когда же Майкл покажет мне своего третьего ребенка: удивительно, ему уже целых восемь месяцев. Майкл отвел меня в детскую, в ту же детскую, где обитали Принс и Пэрис, пока им не выделили их собственную комнату на том же этаже. Бланкет спал, и пока мы с Майклом смотрели на него, я отметил про себя, что он был такой же прелестный, как Принс и Пэрис в этом возрасте. Я перевел взгляд на Майкла и увидел у него на лице выражение, подтверждавшее, что за эти восемь месяцев с момента рождения Бланкета его отцовский энтузиазм ничуть не угас.

Вернувшись в библиотеку, Майкл вскользь упомянул двух людей, которые (хоть мы тогда этого не знали) очень скоро причинят ему невиданный ущерб. Первым был Мартин Башир, который, как сказал мне Майкл в тот день, снимал документальный фильм о нем. Друг Майкла, Ури Геллер, экстрасенс, известный своей способностью гнуть ложки силой мысли, предложил эту идею Майклу, пояснив ему, что интервью с таким уважаемым журналистом, как Башир, поможет людям понять его и, соответственно, полностью изменить их представления о нем. Майкл особенно проникся, когда Ури сказал ему, что принцесса Диана тоже давала интервью Баширу.

В последующие годы многие люди, включая и меня, не раз будут подвергать сомнению решение Майкла об участии в документальном фильме Башира. По правде говоря, я не знаю, кому и как удалось убедить Майкла сделать этот фильм, но, основываясь на словах самого Майкла, могу представить, что Ури и Башир взывали к его эго: «Майкл, посмотри на всех остальных, кто уже дал интервью Баширу. Ты Король поп-музыки. Мир знает твою музыку. Людям нужно узнать тебя получше, у тебя ведь такая увлекательная и поучительная жизнь». Как бы скептически он ни отнесся к этой идее, такие увещевания определенно возымели на него нужное влияние. Кроме того, мне совсем нетрудно поверить в то, что Майкл надеялся на этот фильм, надеялся, что интервью положит конец преследованиям прессы. В конце концов, я могу представить ход его мыслей: люди так хорошо отреагировали на откровенную речь, которую он произнес в Оксфордском университете. Возможно, если он позволит себе открыться еще раз, более широкая аудитория поймет его истинную сущность.

– Ты уверен насчет этого? – спросил я его, даже не пытаясь скрыть свое смущение. Моя осторожность была привычной для Майкла.
– Да, Фрэнк, – ответил он. – У меня все под контролем. Он не сможет ничего издать или показать без моего разрешения.

Услышав это, я немного успокоился. Он дал Баширу обширный доступ ко всему, тот даже сопровождал его на церемонию Bambi Awards, но, по крайней мере, Майкл сможет утвердить окончательную версию фильма. Если у него был решающий голос, значит, его просто не могли подать не в том свете, не так ли?

– Фрэнк, знаешь, с кем ты разминулся? – спросил он меня, отвлекая меня от сомнений насчет намерений Башира. – На ранчо пару дней назад был Гэвин.

Я долгое время не думал об этом Гэвине – что, несомненно, было к лучшему. В 2000 году, когда Гэвину Арвизо было 10 лет, ему поставили диагноз – рак. Майкл услышал о нем и организовал для него сбор крови. В ответ Гэвин выразил желание познакомиться с Майклом, поэтому тот несколько раз приглашал его в «Неверленд». В то время мальчик передвигался на костылях и был очень слаб после химиотерапии. Майкл пытался помочь ему, давал ему аффирмации, чтобы тот внушал их самому себе каждый день. Он поддерживал и всячески поощрял его в борьбе с раком, обещая ему новые поездки на ранчо, если мальчик поправится достаточно для того, чтобы перенести поездку. Помимо моральной поддержки Майкл также обеспечил им и финансовую.

Гэвин был всего лишь одним из множества детей, которым Майкл пытался помочь, и в то время как родители большинства детей были очень вежливы и благодарны ему за помощь, от родителей Гэвина у меня мурашки бежали по коже с первого же дня. Поначалу я даже не мог понять, что именно мне не нравится; это было просто неприятное чувство где-то глубоко внутри. Затем, во время одного из первых визитов семьи на ранчо Дэвид, отец семейства, попросил у меня денег, чтобы купить машину. Они были на ранчо всего пару раз, и Майкл уже сделал для этой семьи очень много, поэтому я знал, что к раздаче денег направо и налево нужно подходить с определенными тонкостями и тактом.

– Мы не можем дать вам денег, – сказал я, – но я поговорю с Майклом, может быть, у нас найдется машина, которую мы можем вам одолжить.

Оказалось, что такая машина у нас была – Майкл отдал семье видавший виды грузовичок, который не использовали на ранчо. Но сам факт того, что у меня состоялась такая беседа с Дэвидом, был тревожным признаком. После всего того, что Майкл пережил из-за Чандлеров, я всегда был начеку, когда речь шла о семьях, намеревавшихся поживиться за его счет.

В следующем году, 2001, Майкл был занят Invincible и в результате этого отдалился от Арвизо. Пока мы работали над альбомом в Нью-Йорке, Гэвин чего только не делал, чтобы добраться до Майкла – он звонил мне, звонил телохранителям и настаивал на разговоре до тех пор, пока Майкл не отвечал на звонок. Мы включали громкую связь, и пока Майкл и Гэвин разговаривали, нам было слышно, как мать суфлирует ему.
– Скажи ему, что мы хотим его видеть, – шипела она, – скажи «ты – член нашей семьи, мы соскучились по папочке».

Гэвин повторял за ней как попугай. Я несколько раз говорил Майклу, что обеспокоен насчет Арвизо, но без конкретики, в общих чертах.
– Я не хочу иметь с этой семьей никаких дел.

Майкл соглашался со мной, но ему было жаль Гэвина и его брата и сестру.
– Будь с ними вежлив, – отвечал он, махая рукой. – Это так грустно. Родители все портят. Бедняга Гэвин – невинное дитя.

Учитывая его опыт с Джорди Чандлером, мы с Майклом осознавали все опасности, которые сопутствовали длительному контакту с такой семьей. Но тогда Гэвин был на безопасном расстоянии, а Майклу было трудно отказать в телефонной беседе ребенку, который говорил, что любит его и нуждается в нем. Он считал, что вреда это не принесет.

В течение 2001 и 2002 года я ничего не слышал о Гэвине, и, насколько мне было известно, Майкл тоже не виделся с семьей – до сегодня. Когда я услышал, что Гэвин, которому уже исполнилось 13 лет, недавно был на ранчо, ко мне снова вернулся скептицизм.
– Ну, видимо, я немного пропустил, – сказал я.
– Да ладно тебе, Фрэнк, – сказал Майкл, повторяя свои собственные слова, сказанные мне два года назад. – Он милый ребенок. Не надо винить Гэвина за ошибки его родителей.
– Да, ты прав, – ответил я сухо. В принципе я с ним соглашался, но Джорди тоже был жертвой корыстных мотивов своих родителей. Я не мог не отметить некоторое сходство. В попытке убедить меня в добрых намерениях Гэвина Майкл пояснил, что мальчик даже дал интервью Баширу, в котором рассказал на камеру, как Майкл помог ему.

– Прекрасно, – сказал я, искренне довольный словами Майкла. – Всем следует знать, как ты помогаешь людям по всему миру.

Как бы я ни волновался из-за Арвизо в целом, на видео все выглядело прилично, поскольку Майкл, опять-таки, должен был утвердить готовый фильм. Раз уж Майкл так поддерживает Гэвина и его семью, вроде бы ничего страшного в том, что Гэвин рассказал об этом журналисту. Если Майклу нравилось то, что он слышал, значит, в этом не было никакого вреда, не так ли?

Знаменитые последние слова.

Перед тем, как уехать в Германию, чтобы получить награду Bambi, Майкл должен был появиться в суде по иску Марселя Аврама, в котором речь шла о миллениум-шоу. Как и в прочих подобных случаях, Майкл совершенно не спал в ночь перед походом в суд. На следующее утро он ужасно выглядел – небритый, волосы в беспорядке. В суд он пришел с пластырем на носу (назальный пластырь для облегчения дыхания при насморках и после ринопластики. – прим. пер.). Пластырь помогал ему дышать, но вряд ли любой другой человек согласился, чтобы его фотографировали в таком виде, а потом обсуждали это в прессе. Журналисты, естественно, сразу же после этого «выхода в свет» сосредоточились на внешности Майкла. Несмотря на то, что Майкл годами говорил о витилиго, они продолжали писать, что он хочет стать белым. Затем они пали еще ниже, сделав смехотворное, глупое заявление о том, что от чрезмерного количества пластических операций у него отваливается нос.

Это был не первый раз, когда пресса так бурно реагировала на внешность Майкла. Может быть, потому, что я так часто видел его, мне его внешность казалась абсолютно нормальной, как бы странно это ни звучало для некоторых людей. Осветление его кожи не было для меня секретом, да и для остальных не должно быть. Он говорил об этом много раз, но СМИ упрямо не желали это понимать или же не верили его словам. Что касается его пластических операций, большинство из них были выполнены еще до того, как я стал работать на него, а меня не особенно интересовало то, что происходило потом. Мы никогда не говорили об операциях – не потому, что эта тема была табу, а потому, что он никогда не упоминал об этом в разговорах, и я принимал его таким, какой он есть. Если он хотел что-то изменить – это его дело. Думаю, за всем этим стояло его болезненное детство. Майкл часто говорил, что отец насмехался над ним и его большим носом, когда он был ребенком. Я считал, что до всех этих изменений Майкл прекрасно выглядел, но, думаю, когда он смотрел в зеркало, он не видел того, что видели другие. Его нос теперь был гораздо меньше, но для него он все еще был слишком большим. Однако мы не обсуждали его внешность, когда проводили время вместе, поэтому, даже если у него и было искаженное восприятие самого себя, это не доминировало в его мыслях и действиях. Это не было проблемой самовосприятия и отрывом от реальности. По правде говоря, я отмахивался от операций как от совершенно обычного для Голливуда явления. Даже если некоторые люди считали, что он зашел слишком далеко, для самого Майкла это было абсолютно нормально.

Возможно, я слишком близко наблюдал за ситуацией, и мне было сложно смотреть на это под другим углом, но когда я видел, как Майкл сражается со своей внешностью, было трудно не сочувствовать ему. Я хотел помочь Майклу, поддержать его в этих негативных отзывах прессы. Он ненавидел эти идиотские, даже жестокие истории, которые таблоиды сочиняли о нем. Ему нравился собственный нос; что же касается его внешности на слушании по делу Аврама, заявления людей, на полном серьезе сделанные о том, что у него отваливается нос, были абсурдными.

– Ну почему они создают мне столько проблем? – говорил он. – Видишь, Фрэнк? Видишь, как они со мной обращаются? Если бы это был кто-то другой, это было бы совершенно нормально. Этот пластырь можно купить в любой аптеке. Он помогает мне дышать. Если бы это был кто-то другой, люди бы и слова не сказали, но они всегда пытаются найти во мне какие-то изъяны.

Конечно, он был прав, но это не останавливало желтую прессу от обсуждений того, что его появление в суде с пластырем на носу было странным. Несмотря на комментарии журналистов, он все равно продолжал носить пластырь. Он не собирался менять свое поведение только потому, что его высмеивали за это.

На следующий день, перед отъездом в Германию, Майкл познакомил меня с Мартином Баширом. Я посмотрел ему в глаза, крепко пожал ему руку, как обычно делаю, когда знакомлюсь с людьми. Его рукопожатие было вялым, а это никогда не было хорошим признаком. Когда я посмотрел ему в глаза, мне показалось, что он поторопился поскорей отвести взгляд.
– Я слышал, вы снимаете интервью. Расскажите мне об этом, – попросил я.
– Это будет здорово, – ответил Башир. – Мы представим Майкла в наилучшем свете.

Он был безукоризненно вежлив, но почему-то я ему не верил. Однако я и представить себе не мог, какой урон этот документальный фильм нанесет Майклу, а также не мог предвидеть то, что моя собственная репутация окажется при этом под угрозой.

Несмотря на отъезд в Германию, Майкл попросил меня остаться на ранчо до его возвращения. Это звучало неплохо. Мне все еще нужно было встретиться с Марком Шаффелом, который жил неподалеку, в Калабасас, поэтому «Неверленд» был для меня прекрасной «базой».

Вскоре после отъезда Майкла в новостях появились кадры из Германии. Майкл свесил малыша Бланкета с балкона гостиничного номера. Я застыл, глядя на экран, открыв рот от изумления и шока. Я уже видел заголовки завтрашних газет, и единственное, о чем я тогда подумал, было: «Это очень, очень плохо». Я попытался представить себе контекст этого видео. Поклонники хотели увидеть Бланкета, поэтому Майкл выполнил их пожелания и показал им ребенка. Он приподнял его над перилами, чтобы люди могли лучше его рассмотреть. Когда Бланкет брыкнул ножкой, Майкл забрал его обратно, крепко удерживая его, как и всегда. Он бы никогда не уронил его – ни в номере, ни тем более на балконе. Он никогда не поставил бы жизнь и здоровье своих детей под угрозу. Майкл общался со своими поклонниками с балконов отелей много лет подряд. Для него было совершенно естественно показать своего сына поклонникам.

В то же время я видел, насколько легкомысленным и опасным было поведение Майкла. Было очень глупо держать ребенка над перилами на такой высоте, даже если держишь его очень крепко. Если уж Майкл казался неуравновешенным, когда ездил на крыше даблдекера вокруг офиса Sony или когда выходил на люди с пластырем на носу, то уж теперь-то он выглядел полностью выжившим из ума, раз подверг своего малыша такому риску.

Снаружи все это выглядело очень плохо. Это было серьезным промахом, поступком вопреки здравому смыслу, а поскольку это последовало сразу после сплетен о его внешности, люди по всему миру начали сомневаться в его психическом здоровье. Я знал лучше, чем кто-либо, что Майкл не был сумасшедшим. Эксцентричным, да, но не сумасшедшим. Однако истинное состояние его рассудка не имело значения. Важным было только то, как этот момент на балконе воспримут окружающие, и то, что поначалу выглядело серьезной промашкой, быстро разрослось в полноценный таблоидный скандал. Как и большинство ошибок Майкла, эта была записана на камеру и проигрывалась повсюду миллионы раз. Теперь, вместо того чтобы обращать внимание на его нос, люди обсуждали, можно ли доверить ему воспитание детей.

Несомненно, Майкл делал много добра в этом мире, и хотя люди знали об этом, они все же не могли совместить его щедрость и благие деяния с прочими характеристиками его публичного имиджа. Это противоречие стало еще более явным на следующий вечер, когда Майкл принял свою награду Bambi, и состоялась премьера видеоклипа Шаффела What More Can I Give. Этот момент должен был быть очень эмоциональным и драматичным в длительной карьере талантливого музыканта, но, поскольку он наступил сразу после инцидента с Бланкетом, он утратил всякий смысл. Эти два события столкнулись с поистине катастрофической силой, два противоречивых образа Майкла, которые публика пыталась понять и принять: с одной стороны, непредсказуемый человек со странной внешностью, прятавший лица своих детей под масками и необдуманно свесивший одного из них с балкона; с другой стороны – гениальный музыкант, старавшийся использовать свою работу на благо всего человечества. Люди обожали этого второго Майкла, но по необъяснимым причинам предпочитали предполагать самое худшее о первом.

После того, как Майкл и дети вернулись из путешествия, мы вместе поужинали, уложили детей спать и обсудили поездку. Майкл выпустил пресс-релиз, в котором говорил, что этот эпизод на балконе был «ужасной ошибкой», что он просто «увлекся этим волнующим моментом», но никогда, ни за что «не подверг бы жизнь своих детей опасности намеренно». Он и мне говорил почти то же самое, но в слегка оборонительном тоне.

– Мои поклонники хотели увидеть малыша, – сказал он. – Я показал его им. Я крепко его держал. Я никогда бы не подверг своего ребенка опасности.

Точка. Конец дискуссии.

Разумеется, только потому, что этот инцидент завершился для Майкла, это не означало, что он завершился и для всех остальных. В глазах многих людей урон уже был нанесен.

Вскоре после его возвращения из Германии Майклу назначили еще одно слушание в суде по иску Марселя Аврама. После недавнего похода в суд пресса вовсю обсуждала его внешность. Потом был инцидент на балконе. Теперь же Майкл не явился в суд, сказав, будто бы его укусил паук (видимо, тарантул. – прим. пер.), и он страдал от боли в ране на ноге. На самом деле Майкл лег в больницу, чтобы ему сделали капельницу с питательными веществами и витаминами. Он иногда так делал. Посреди ночи он проснулся, чтобы сходить в туалет. Забыв о том, где он находится и что у него стояли капельницы, он встал с кровати и тем самым вырвал иглы из своей ноги. Объясняя суду свое отсутствие, он показал раненую ногу судье и выдумал историю про укус паука. Судья посмотрел и ничего не ответил. Вероятно, он знал, что это не укус паука, но решил не акцентировать на этом внимание.

***
Несмотря на весь медиа-цирк, разгоревшийся после инцидента с Бланкетом, Рождество 2002 года в «Неверленд» было чудесным. Приехала моя семья, Омер Бхатти со своей семьей, семья из Германии, подружившаяся с Майклом, и даже семья доктора Фаршиана. Мы обожали грандиозные празднования Рождества, с угощениями и подарками, с бегавшими вокруг детьми.

Много лет мы придерживались одного и того же рождественского ритуала. Перед праздником мы с Майклом всегда вместе покупали подарки, иногда запрашивая помощи Карен, чтобы найти то, что нам было нужно. Мы прятали все покупки в пожарном домике. (Из-за размеров ранчо и его отдаленности от других жилых объектов законы о страховании в Калифорнии требовали, чтобы на территории была собственная пожарная бригада. У нас была даже небольшая пожарная машина с логотипом «Неверленд» и постоянно дежурившая команда пожарников.) Персонал заворачивал все подарки в бумагу, надписывал на каждом, что внутри. Затем, в канун Рождества, я и Майкл писали на подарках имена и складывали их под елку, чтобы люди открыли их утром. В Рождество мы всегда долго спали, зная, что никто не начнет открывать подарки сразу же, как проснется. Поскольку мой отец всегда работал в Рождество, подарки открывали только после того, как прибывал его рейс с восточного побережья. Все наряжались, а затем ждали. Принс и Пэрис были очень терпеливы, и не только потому, что этот ритуал был им знаком, но и потому, что их отец немало потрудился, дабы вселить в них чувство благодарности и уважения. Когда приезжал мой отец, Майкл становился возле елки и выдавал всем подарки как Санта-Клаус.

Через несколько дней после празднования Нового года, когда все разъехались, мы с Майклом проводили день как всегда – смотрели кино и выполняли какую-то работу в его офисе. После обеда мы решили сходить в винный погреб, который был нашим убежищем – уютное место, скрытое от посторонних, прямо под игровой комнатой. Дверь была замаскирована в стене, поэтому, если ты не знал, где именно она находится, ты вряд ли сумел бы ее открыть.

В погребе мы открыли бутылку белого вина. Я люблю красное вино, но Майкл предпочитал белое. В тот день мы говорили о будущем, о своих целях на следующий год. С самого начала его проекты были смелыми и амбициозными, но я видел, что он не бросает слов на ветер и собирается осуществить все сказанное.

– Я выберусь из этого финансового хаоса, в который все превратили мою жизнь, – заявил он.

Майкл впервые признался мне (да и вообще кому бы то ни было), что у него были финансовые проблемы. Тот факт, что он наконец-то собирался встретиться с этим лицом к лицу, был сам по себе удивителен.
– Да, это все их вина, – ответил я. – Но и твоя тоже – ты позволил этому случиться.
– Мне нужно было сосредоточиться на творчестве, – возразил он с легким налетом самооправдания в голосе. – Знаешь, когда я создавал Off the Wall и Thriller, я был единственным, кто подписывал все чеки. В то время все было отлажено как часы.
– Так что изменилось? – спросил я, искренне желая знать ответ. – Почему ты позволил другим людям управлять твоими финансами?
– Они слишком разрослись. Для меня это было чересчур, я не мог управиться с этим сам, – ответил он.

И хоть это казалось очевидным, это признание было одним из немногих случаев, когда Майкл принял на себя ответственность за ситуацию, в которой оказался, а также за сбои в работе своей организации.

Даже сейчас, много лет спустя, очень трудно понять, почему он так не хотел обсуждать подобные проблемы – не только со мной, но и с кем бы то ни было вообще. Разумеется, частично причина кроется в его недоверии и паранойе, но для меня это была только часть уравнения. Как человек, у которого были некоторые трудности с принятием реальности, Майкл мог полностью изолировать себя от всего, он мог жить в «Неверленд», потакать своим прихотям, но все эти элементы его образа жизни были доступны благодаря его деньгам. Признание того, что финансы были в беспорядке, превращало это в серьезную проблему – проблему, от которой уже нельзя было просто отмахнуться, как раньше.

Когда Эл Малник занялся его финансами, он заверил Майкла, что вытащит его из этого болота. Но Эл также добавил: «Майкл, я не смогу сделать это, если и ты не приложишь кое-какие усилия». Теперь было похоже, что Майкл принял слова Эла всерьез. Ему пришлось это сделать, чтобы изменить ситуацию. Желание обеспечить благополучие своих детей вынуждало его разобраться с тем, чего он так долго избегал.

Мы немного поговорили о моих планах. Я все еще пытался определиться, чем хотел бы заниматься, но теперь Майкл сказал:
– Знаешь, а мне твоя помощь никогда не помешает. Ты же первым ушел от меня, помнишь? Мы могли бы снова работать вместе.
– Да, – ответил я, – можно попробовать.

В тот момент я осознавал, что большинство людей в организации, с которыми у меня были проблемы, уже не являлись частью картины; Майкл и Эл Малник избавились от них. Мы с Майклом так и не приняли какое-то решение, но когда я был с ним в «Неверленд», я снова был в своей зоне комфорта, и я имею в виду не только винный погреб, хотя мне действительно было очень уютно там. Я знал все плюсы и минусы этой работы, я знал, чего именно хочет Майкл, и как именно нужно решать все вопросы. Работа с Майклом и была моей зоной комфорта.

Это был очень приятный момент. Мы оба в каком-то смысле стояли на перепутье. Я отдалился с тех пор, как ушел от Майкла, но теперь снова нашел дорогу обратно. Он закончил очередной альбом и столкнулся с жестокой реальностью своего финансового положения, но в то же время горел желанием начать все сначала. Мы сидели в этом старом добром знакомом винном погребе, в тишине, размышляя о своей жизни, о том, как мы пришли к этому и куда отправимся дальше.

***

Вскоре после празднования Нового года Майкл и дети отправились в Майами. Майкл предложил мне пригласить гостей, если мне хочется, пока его нет. Мне нравилось делить радости «Неверленд» с несколькими друзьями, и когда Майкл уехал в Майами, мне в голову пришла смелая мысль: пригласить на ранчо Курта и Дерека.

Несмотря на то, что это было дерзко с моей стороны (вероятно, так и есть), у меня были на то свои причины. К этому времени было решено уладить иск, который они подали против Майкла, вне суда. Хоть я и знал, что Майкл был сам виноват в том, что изменил своему слову и не выполнил условия контракта, он смотрел на это куда проще. В Рождество, когда мы говорили об этом, он сказал мне:
– Ты притащил их обратно в мою жизнь. Теперь они судятся со мной, ну, так исправь это.
– Окей, – ответил я, – я говорил с ними, неофициально. Я сделаю все, что смогу, чтобы сделка завершилась успешно, а с иском разобрались.
– Передай им привет, – добавил Майкл, – и что мне очень жаль, что все так далеко зашло. Мне они все еще нравятся.

Обе стороны жаждали достичь соглашения. Майклу нравились Курт и Дерек, он уважал их, и это чувство было взаимным. Я знал это и считал, что адвокаты чрезмерно затягивали процесс, как всегда делают юристы. Пока команды адвокатов вели переговоры, я говорил с обеими сторонами. Я заверял Курта и Дерека, что эти проволочки инициировал не Майкл, и я напоминал Майклу, что он подписал с ними договор и был должен им денег.

Я ощущал, что в какой-то мере несу ответственность за эту ситуацию. Стороны уже практически договорились, но подписи на документах пока не поставили. Майкл всегда говорил, что самый лучший способ заключить сделку – это привезти людей в «Неверленд». Я подумал, что если Курт и Дерек вернутся на ранчо в качестве гостей (собственно, они и раньше бывали здесь много раз), они поймут, что дни негатива позади. Разумеется, с моей стороны было довольно радикально приглашать в дом Майкла людей, подавших на него в суд, и я знал, что адвокаты Майкла сочтут меня сумасшедшим. Но юристы всегда игнорируют человеческий фактор, когда ведут переговоры.

Поэтому, к лучшему или к худшему, два бывших коллеги Майкла приехали на ранчо. Мы провели приятный вечер. Курт и Дерек ясно дали понять, что они не очень хотели подавать на Майкла в суд. Они просто хотели получить плату за свою работу. Они уехали с ранчо с пониманием того, что Майкл уважал их, и им не нравилось, что все это так далеко зашло. Все согласились, что нам всем нужно отбросить эмоции и договориться вне суда.

В тот вечер, пока Курт и Дерек все еще были на ранчо, мне позвонил Майкл. Он был в Майами с Альдо и Мари Николь, моими братом и сестрой, и он узнал о визите Курта и Дерека.

– Фрэнк, какого хрена ты пригласил этих людей в «Неверленд»? – спросил он. Майкл использовал нецензурные слова только когда был действительно расстроен или шутил. Я был уверен, что в этот раз он не шутит.
– Ты не понял. Позволь мне объяснить, – начал было я. Я подумал, что для него будет очевидно, что я всего лишь выполнял обещание – я пытался решить вопрос с иском. А иначе для чего еще я приглашал бы этих двоих на ранчо? Каким образом это служило моим личным интересам? – Неужели ты не понимаешь, что адвокаты просто хотят затянуть этот конфликт? Чем дольше это длится, тем больше денег они зарабатывают. Теперь ты можешь с ними договориться и забыть об этом.

Неудивительно, что адвокаты Майкла видели ситуацию под другим углом. Мое приглашение и последующий визит только укрепили их в мысли, что я был проблемой. Таким образом, они тут же воспользовались возможностью поделиться своими мыслями с Майклом, убеждая его, что я опять облажался. Очевидно, я был единственным, кто считал, что экономлю ему миллионы долларов, утихомиривая чужие эго и подталкивая Курта и Дерека к компромиссу.

Я попытался успокоить Майкла, но он был очень зол. Пока я говорил, я слышал, как он переговаривается с моими братом и сестрой: «Вы не поверите, что только что вытворил Фрэнк». Когда я начал оправдываться, он перебил меня:
– Почему ты никогда меня не слушаешь?
– Нет, это ТЫ никогда не слушаешь! – огрызнулся я, а затем сдался. – Знаешь, в жопу это все. Определенно ты не видишь, что я пытаюсь для тебя сделать. Я твой друг и пытаюсь помочь, потому что чувствую, что ответственен за эти проблемы. Но давай, делай как знаешь. Продолжай тратить деньги на адвокатов и сражаться с тем, с чем сражаться вообще нет нужды. Я умываю руки.

Я повесил трубку.

С самого начала я знал, что то, что я делаю, было не по правилам, но я был уверен, что это сработает. Мне было наплевать, что обо мне думали адвокаты Майкла или кто-либо еще из его организации. Я уже нажил себе врагов, когда начал открыто говорить и делать то, что, по моему мнению, было лучше для Майкла. Для меня значение имел только Майкл. Возможно, это звучит высокомерно, но я действительно считал, что действовал в рамках его указаний. Он велел мне делать все, чтобы достичь соглашения. Он сказал, что не хочет больше ничего слышать об этом, он просто хочет, чтобы вопрос был решен.

Я отправился к бассейну и наткнулся на Маколея Калкина, который приехал на ранчо в компании своих друзей, Милы Кунис и Сета Грина (а вы говорите – Фрэнк устраивал вечеринки, да там весь Голливуд тусил, пока Майкла дома не было. – прим. пер.).
– Что ты там натворил? – спросил меня Мак и добавил. – Майкл очень злится на тебя.

Ого. Новости разлетаются быстро. Я понял, что Майкл, вероятно, только что говорил с Маком.
– А мне плевать, – ответил я и объяснил Маку, что случилось.

Через 10 минут мне перезвонила Карен. Спокойно и с сочувствием, как она всегда умела, она сказала мне:
– Майкл считает, что тебе лучше уехать с ранчо.
– Без проблем. Я уже пакую свои вещи.

Меня вышвырнули из «Неверленд».

Я ничего не сказал Курту и Дереку. Когда Майкл злился, он бывал беспощаден. У меня было чувство, что вскоре он успокоится. Естественно, через 10 минут мой телефон зазвонил снова. Это был Майкл. Я был сердит, обижен и не собирался утаивать это от него. Не дав ему сказать ни слова, я накинулся на него:
– Ты хочешь, чтобы я уехал? Ну, так я уезжаю.
– Я не хочу, чтобы ты уезжал, – ответил он спокойно. – Я хочу, чтобы ты завтра прилетел в Майами.

Сам не знаю почему, но я не удивился, услышав это. Ссориться с Майклом – все равно что ссориться с моим отцом, и даже голоса моих брата и сестры на другом конце линии в точности напоминали мне об этом. Но как бы я ни злился, по его голосу я понял, что он уже простил меня. Оглядываясь назад, мне остается только удивляться тому, как быстро он переключался с одной эмоциональной крайности на другую, в считанные секунды. Всего лишь пару минут назад мы в бешенстве орали друг на друга. Но ни один из нас не мог долго злиться на другого. Это не было заложено в нашей дружбе. Мы всегда прощали друг друга.

Так что же мне оставалось делать? Я сел в самолет и полетел в Майами.

+1

26

Глава 20. Непонятый

В самолете я написал Майклу длинное письмо, в котором объяснял, почему пригласил Курта и Дерека в «Неверленд». Я напомнил ему, что он сам велел мне сделать все возможное, чтобы уладить конфликт, и добавил, что я следовал его совету о том, как лучше всего заключить сделку. Я самостоятельно оценил ситуацию, как он всегда говорил мне, и какими бы неортодоксальными ни были мои действия, они были продиктованы желанием сделать как лучше. Письмо было не просто самооправданием. Я поддался сентиментальности и написал о нашей дружбе. Мы так хорошо поладили, когда говорили в винном погребе, а что же теперь? Я написал, насколько мне было больно находиться в центре этого иска, насколько мне были важны чувства обеих сторон, и я был решительно настроен разрешить эту проблему. Я хотел доказать самому себе, что могу расхлебать ту кашу, которую ненамеренно помог заварить.

Последний раз Майкл так сердился на меня, когда люди наврали ему, будто бы я просил денег, чтобы устроить встречу с ним. А теперь он гневался на меня за то, что я действительно сделал. Я завел ситуацию слишком далеко в своем желании сгладить конфликт. Я превысил свои полномочия, поскольку, по правде говоря, мне было сложно удерживаться в рамках этих полномочий. Я был молод и считал, что мои добрые намерения дают мне полный карт-бланш.

Когда я приехал в Майами, я попросил охранника передать письмо Майклу. Через полчаса тот вызвал меня к себе в номер, обнял меня, поблагодарил за письмо и извинился за свою чрезмерно бурную реакцию – довольно редкое явление.
– Ты должен предупреждать меня о таких вещах, – сказал он. – Ты не можешь просто привести людей ко мне домой. Ты должен предупреждать.
– Мне очень жаль, правда, я сожалею обо всем этом, – ответил я. – Я просто хотел разрешить эту ситуацию с Куртом и Дереком. Так не должно было случиться. Я совсем не хотел тебя расстраивать.
– Я знаю, ты всегда хочешь как лучше, но ты должен быть осторожным. Если что-то пойдет не так, выгребать придется мне, – сказал он. – Я люблю тебя, Фрэнк. Давай оставим это позади и двинемся дальше. Твои брат и сестра в соседней комнате, иди, поздоровайся с ними.

С этого момента мы вернулись к тому, на чем закончили в «Неверленд». У Майкла было отличное настроение, и было похоже, что мы «перезагрузили» наши отношения. К сожалению, едва мы погасили один пожар, тут же начался следующий.

Интервью Башира, «Жизнь с Майклом Джексоном», должно было транслироваться в Европе 3 февраля 2003 года, а в США – через три дня после этого. За пару дней до трансляции Майкл решил, что хочет побеседовать с прорицателем. В какой-то степени он верил всем этим гадалкам и хотел знать, что его ждало в будущем. По рекомендации доктора Фаршиана мы позвонили одной женщине, жившей за границей. Майкл, дети, доктор Фаршиан и я слушали, пока миссис Фаршиан переводила нам слова гадалки.

У нее были плохие новости.

– Против вас выдвинут обвинения, – сказала гадалка. – Кто-то пытается навредить вам (дословно – «устроить против вас диверсию» – прим. пер.), будьте осторожны, – а затем добавила. – Вам не следует беспокоиться, в итоге все будет хорошо.

Майкл психанул. Он не мог вынести мысль о том, что его обвинят в каких-то проступках, что его намерения снова будут ставить под сомнения. Он вылетел из комнаты, побежал в ванную и расколотил там зеркало, что лично для меня было гораздо понятнее любых слов. Он приходил в бешенство от того образа, который люди видели, когда смотрели на него. Он обратился к Баширу, чтобы люди могли лучше узнать его (Майкла), но вместо этого гадалка предсказывала, что ситуация только ухудшится.

Очень скоро эти предсказания сбылись. Однако сперва была «диверсия».

Майкл месяцами повторял, что у него решающий голос по поводу содержимого фильма Башира. Таким образом, Мартин должен был приехать в Майами и показать ему «Жизнь с Майклом Джексоном» перед трансляцией. Но Башир не явился в назначенное время, а затем стал оттягивать визит. Пока мы поняли, что он решил нас обойти, было уже поздно. Мы попытались не допустить трансляцию интервью в США, но механизм уже был запущен, и остановить его уже было невозможно.

Альдо и Мари Николь, все еще бывшие в Майами, смотрели программу в номере Майкла, но сам Майкл отказался присоединиться к ним: ему не нравилось смотреть на себя по телевизору. Пока мои брат и сестра смотрели, он ходил туда-сюда, то заходя в комнату, то выходя, и спрашивал: «Вы уверены, что хотите это смотреть? Почему вы хотите смотреть это?»

Тем временем я смотрел интервью в своем номере вместе с доктором Фаршианом, испытывая странную смесь тревоги и смирения перед неизбежным. Интервью не показало того Майкла, которого я знал – и это еще мягко сказано. Майкл, которого я знал, был скромным. Он был филантропом. Он был талантливым музыкантом. Он вкладывал деньги и силы в проекты помощи детям. Баширу было наплевать на все это. Ему нужна была сенсация, он был заинтересован только в поверхностных нюансах жизни Майкла: его шоппинговых излишествах и пластических операциях.

Все это само по себе было достаточно отвратительным, но самой ужасной частью интервью был момент, когда Башир заговорил с Майклом о его отношениях с детьми. Майкл показал в фильме Гэвина Арвизо, потому что хотел, чтобы его поняли, хотел поделиться тем, что делал, чтобы помочь нуждающимся детям, надеясь, что это поможет людям понять его. Гэвин был одним из примеров такой помощи.

В интервью Башира Майкл держал Гэвина за руку и говорил на весь мир, что дети спали в его кровати. Любой, кто знал Майкла, сразу понял бы всю честность и невинность того, что он пытался передать. Но Башир определенно был настроен показать это в другом свете.

Майкл не стал объяснять, а Башир не стал уточнять то, что комната Майкла в «Неверленд», как я уже рассказывал, была местом для семейных сборищ – внизу была общая гостиная, наверху – его спальня. Майкл не пояснил, что люди постоянно там тусовались и иногда хотели остаться там на ночь. Он не объяснил, что он всегда предлагал гостям свою кровать, а сам по большей части спал на полу в гостиной внизу. Но, вероятно, что самое важное, он не объяснил, что этими гостями всегда были близкие друзья – к примеру мы, Касио, и его огромная семья.

Одним из самых больших недоразумений, касающихся Майкла и преследовавших его много лет после документального фильма Башира, было то, что якобы у него в комнате в любой период времени спала целая толпа детей. По правде говоря, случайные дети никогда не приезжали в «Неверленд» и не ночевали в комнате Майкла. Мой брат Эдди и я ночевали там, когда были младше, семья и друзья, остававшиеся с Майклом, всегда делали это, потому что хотели побыть с ним. Майкл просто разрешал это, поскольку его друзья и семья любили находиться рядом с ним.

В фильме Башира Майкл сказал правду: «Можете взять мою кровать, если хотите, и спать на ней. Я буду спать на полу. Она ваша. Я всегда отдаю гостям самое лучшее». Майкл ни на секунду не задумался, стоит ли говорить правду, потому что ему нечего было скрывать. Он знал – умом и сердцем – что его действия были искренними, его мотивы – чистыми, как и его совесть. Майкл невинно и честно сказал: «Да, я делю свою кровать с другими людьми. Ничего плохого в этом нет». Когда он говорил, что «делит» кровать с другими, это значило, что он предлагал ее тем, кто хотел в ней спать. Бывало, что он спал там же, на кровати, но обычно ночевал на полу рядом с кроватью или на первом этаже. И хотя Башир, по вполне понятным причинам, продолжал цепляться к этой кровати, если вы посмотрите полную, необрезанную версию интервью, то с легкостью поймете то, что пытался объяснить Майкл. Когда он говорил, что делит свою кровать с другими, он имел в виду, что делит свою жизнь с теми людьми, которые были для него как члены семьи.

Знаю, большинство взрослых мужчин не делят свою спальню с детьми, а те, кто это делает, почти всегда замышляют недоброе. Но с Майклом все было иначе. Я и мой брат были одними из тех детей, которые много раз ночевали с Майклом, и я лучше других знаю, что там происходило и чего не происходило. Было ли нормально позволять детям ночевать в твоей комнате? Нет. Но для взрослого мужчины также ненормальным считается играть с Silly String (аэрозольные баллончики, которые выпускают тонкие прорезиненные нитки, этакая «вермишель», на съемках Black or White видно лучше всего. – прим.пер.) или затевать бои водяными шариками, по крайней мере, не с тем энтузиазмом, который можно было наблюдать у Майкла в этих занятиях. Точно так же ненормально для взрослого мужчины устроить парк аттракционов на заднем дворе. Но разве все эти вещи делают человека педофилом?

Я уверен, что ответ на этот вопрос – нет.

Подведем итог: интерес Майкла к мальчикам ничего общего с сексом не имел. Я говорю это с неоспоримой уверенностью, потому что я был там, я был одним из них; я говорю с уверенностью мальчика, который спал в одной комнате с Майклом сотни раз, а также с убеждением человека, который много раз наблюдал, как Майкл общается с тысячами детей. За все годы, пока я был близок к нему, я ни разу не видел ничего, что могло бы вызвать какие-то подозрения – ни будучи ребенком, ни будучи взрослым. Майкл, возможно, эксцентричен, но это не делает его преступником.

Однако проблема заключалась в том, что эта точка зрения не была представлена в фильме. Слушая Майкла, люди, не знавшие его, были встревожены его словами, и не только потому, что они были вырваны из контекста, но и потому, что Башир, рассказчик фильма, говорил им, что им следовало тревожиться. Журналист неоднократно намекал, что заявления Майкла причиняют ему большой дискомфорт. Майкл был достаточно странным и без махинаций этого охотника за новостями, но сомнений не остается – Башир потребительски манипулировал зрителями. Он задавал наводящие вопросы, а после монтажа получилась совсем другая картина. Пока я смотрел эту программу, мне показалось, что Башир с самого начала планировал выставить Майкла в таком дурном свете, лишь бы только получить высокий рейтинг для своей передачи.

На счастье, с Майклом часто путешествовал видеограф, и его личные операторы снимали интервью Башира. Эти записи без монтажа показывали более полную картину, отчетливо демонстрируя, какие вопросы Башир задавал, как обставлял их и какие мнения высказывал о жизни Майкла (неудивительно, все они были положительными). В этом более обширном контексте становится ясно, насколько меркантильным и предприимчивым был Башир, смонтировав материалы так, чтобы в них было как можно больше сенсаций.

Это касалось не только самого фильма, но и того, как Башир рекламировал его. Например, в интервью об этом фильме Башир сказал: «Одним из самых тревожных моментов является тот факт, что в «Неверленд» приезжает очень много малоимущих детей. Это очень опасное место для уязвимого ребенка». Однако Майклу он говорил совсем не это во время своих интервью. Когда они говорили о том, что городские и местные дети посещают «Неверленд», он сказал Майклу: «Я был здесь (в «Неверленд») вчера и видел все это, и это возвышенное, одухотворяющее место».

Даже «Нью-Йорк Таймс» признала, что Майкл стал жертвой (по словам их репортера) «черствого журналистского эгоизма, замаскированного под симпатию и сочувствие». Майкл честно отвечал на вопросы Башира, объясняя свое необычное, но совершенно невинное желание поиграть с детьми так, словно он был их ровесником. Он без утайки говорил об этом в своих предыдущих интервью, он рассказал журналу Vibe о том, что вдохновение на написание песни Speechless осенило его после сражения водяными шариками. В том же интервью он сказал: «Вместе с благодатью приходит волшебство, чудеса и творчество». И тогда его слова никто не подвергал сомнениям.

И все же Майкл никак не мог понять, каким образом изменчивое представление публики о нем приводило к изменениям намерений людей вроде Башира, что в свою очередь делало его уязвимым перед жадной до скандалов прессой как никогда до этого. Невзирая на эпизод с младенцем на балконе, маски на лицах его детей, его сбивающие всех с толку браки, Майкл шел по жизни так же, как и всегда – на своих условиях. Он жил в своем собственном мире и ко всему относился с той же наивностью, которая была чертой его характера много лет. Он не осознавал, как люди воспримут его слова и действия, да и не очень-то пытался понять, как его поведение выглядит со стороны.

Он годами избегал журналистов, но когда проходил мимо стендов с газетами или видел журнал, в котором его называли Wacko Jacko (на сленге это, кстати, звучит еще обиднее – «чокнутая обезьяна, макака» – прим. пер.), он обижался.
– Что же делает меня «чокнутым Джеко»? – спрашивал он. – Я кажусь тебе чокнутым?
– Нет, ты не чокнутый, – отвечал я. – Всего лишь сумасшедший. А еще у тебя воняет изо рта.

Мы смеялись над этим, но оба знали, что Майклу было не наплевать на мнение людей. Его это расстраивало, но он всегда рассматривал клевету в свой адрес как пример неверных суждений, а не истинное отражение того, кем он был на самом деле. В каком-то смысле я с ним согласен. Я видел, как развивается эта динамика в интервью Башира, и точно так же видел ее в том, как люди отнеслись к злополучному эпизоду с ребенком на балконе. Небольшие кадры из жизни, вырванные из контекста, можно легко представить так, что человек будет выглядеть сумасшедшим. Никто из нас не был подвержен такому скрупулезному и жестокому досмотру, который Майклу приходилось проходить каждый день своей взрослой жизни. К сожалению, подобные обсуждения еще больше усиливали его эксцентричность.

Вероятно, самой большой трагедией фильма Башира было то, что Майкл согласился на него, имея самые лучшие намерения. Его желание дать это интервью демонстрировало его оптимистичную веру в то, что при правильном контексте и подаче люди полюбят его и примут его таким, какой он есть. Точно так же он хотел разобраться со своими финансами, снова взяв их под свой контроль. Возможно, таким способом он хотел заодно исправить и ложное представление мира о нем, пообщавшись напрямую с публикой. Он надеялся, что интервью Башира установит связь между ним, его поклонниками и более широкой аудиторией. Он хотел открыто говорить о своей жизни и хотел быть понятым. Он считал, что этим интервью достигнет чего-то, чем сможет гордиться, чего-то, что он сможет показать своим детям однажды, как часть своего наследия.

Вместо этого, вот уже второй раз в его жизни, мир выслушал самое горячее желание Майкла (помочь детям) и обвинил его в том, что он делает прямо противоположное (то есть, причиняет детям зло). Я решил, что это уже за гранью добра и зла. Это было сущим кошмаром. Я знал Майкла на протяжении большей части своей жизни, он был самым волшебным человеком, которого я когда-либо встречал. А у людей было полностью искаженное представление о нем, когда дело касалось его отношений с детьми.

Когда мы узнали о реакции прессы и публики на этот фильм, Майкл был страшно разочарован.
– Я доверился Ури, – говорил он. – Я доверял Мартину Баширу. Поверить не могу, что это происходит. Они все перекрутили. Я должен был сам руководить монтажом.

С того дня Майкл больше не разговаривал с Ури Геллером, но винил себя в том, что доверяет не тем людям. Он не говорил этого вслух, но в его разочаровании я увидел, что он наконец-то понял – винить за эту катастрофу он мог только себя.

Раньше пренебрежительное отношение Майкла к мнению других людей не позволило бы ему публично отреагировать на такое, но теперь, когда у него были дети, он намеревался прояснить детали. Он издал пресс-релиз, в котором говорил, что считает этот фильм «пародией на правду». Затем мы с Майклом поговорили с Марком Шаффелом. Майкл знал, что Марк сделает все что нужно, и ему нравилось работать с ним, поскольку с ним можно было поприкалываться. Марк подходил к любой трудной задаче с некоторой долей баловства. Мы решили снять видеоопровержение, показать настоящего Майкла и заодно продемонстрировать, что Башир злонамеренно исказил информацию.

Я сосредоточился на том, чтобы использовать записи операторов Майкла и очистить его имя. Я сразу же начал работать с Марком Шаффелом над The Michael Jackson Video: The Footage You Were Never Meant To See. Мы хотели выпустить фильм, показывающий манипуляции Башира с компоновкой кадров, а затем реальную версию того, что было, чтобы зрители сами увидели, насколько извратили слова Майкла, чтобы выставить его в негативном свете.

Примерно в то же время Шаффел спросил Дебби Роу, не хочет ли она поучаствовать в этом опровержении. Марк знал Дебби много лет (забавно – она на суде про это ничего не сказала, хотя позднее их не раз видели вместе, в одной машине, даже в 2009 году, а на суде она всю троицу «немцев» называла ворюгами и проходимцами. – прим. пер.). Вообще-то, Марк и Майкл познакомились через ее бывшего босса, доктора Кляйна. Дебби была недовольна тем, как пресса преподносит Майкла, ее саму и детей. Некоторые истории (как, например, инцидент с балконом) определенно вызывали сомнения в компетентности Майкла как отца. Другие критиковали организацию семьи, обвиняя мать детей в том, что она бессердечно продала своих отпрысков Майклу. Дебби была расстроена тем, что не может защитить свои решения и воспитательные навыки Майкла, поскольку в ее документах о разводе был пункт о конфиденциальности.

– Мне не нравится, как пресса изображает Майкла, – сказала она Марку. – У меня нет проблем с тем, чтобы рассказать об этом, если Майкл не против.

Таким образом, Майкл и Дебби подписали новый договор, дававший ей разрешение говорить о его отцовских качествах. Там не было указано, что именно ей следует говорить; это было просто разрешение высказать свое мнение в интервью с Марком. В ходе развода адвокаты особенно настаивали на том, чтобы ей запретили говорить что-либо о детях и Майкле, поэтому она хотела убедиться, что Майкл действительно позволяет ей заговорить. Перед интервью Дебби и Майкл несколько раз разговаривали. Их беседы были дружескими, и я видел, что Майкл рад снова общаться с ней. Они были друзьями много лет, прежде чем СМИ и адвокаты усложнили их отношения. В своем интервью Дебби сказала:
– Мои дети не зовут меня мамой, потому что я не хочу, чтобы они так меня называли. Они дети Майкла. Это не значит, что они не мои дети, просто я родила их, потому что хотела, чтобы он стал отцом. Я считаю, что есть люди, которым следует иметь детей, и он – один из таких людей.

В ходе работы над опровержением мы перебрались из Майами обратно в «Неверленд», чтобы разобраться с атаками прессы после выхода фильма Башира. Вокруг так много всего происходило, что я позвонил Винни, и тот приехал, чтобы помочь мне. Гэвин Арвизо и его семья также присоединились к нам, ища убежища от вездесущих папарацци. Это напомнило мне, как журналисты окружили наш дом, когда Эдди и я вернулись из тура Dangerous. Я не очень-то любил семейство Арвизо, но поскольку я и сам проходил подобное, я решил, что они имели право укрыться от бури.

В «Неверленд» Арвизо сняли интервью для фильма-опровержения, в котором безапелляционно заявили, что поведение Майкла всегда было безукоризненным. Мальчики сказали, что он спал на полу, когда они спали на его кровати. 20 февраля Департамент по делам детей и семьи Лос-Анджелеса провел собеседование с семьей Арвизо в ответ на жалобу, поданную каким-то школьным сотрудником, увидевшим фильм Башира. Вся семья, один за другим, еще раз заверила служащих, что Майкл никогда не позволял себе какие-либо непристойные действия, и дело закрыли.

Через три дня, 23 февраля 2003 года, наш фильм вышел в эфир, всего лишь через три недели после трансляции фильма Башира. Его очень хорошо приняли, и пресса набросилась на Башира, осуждая его журналистскую тактику.

Мы делали все возможное, чтобы разогнать тучи, но помимо всего этого я должен сказать, что Арвизо были проблемной семьей. Они вели себя грубо и неуважительно. Дети гоняли на тележках для гольфа по всей территории, врезались на них во все, что встречалось на пути. (Видимо, они перепутали «Неверленд» с аттракционом, где можно было врезаться на машинках друг в друга.) Мать Гэвина, Дженет, вела себя непредсказуемо. Она то требовала, чтобы ее куда-нибудь отвезли, то запиралась в своей комнате на весь день, требуя, чтобы персонал предоставлял ей различные услуги. Их нужно было нянчить, и поскольку я работал над другими проектами, Винни был вынужден заниматься этой неблагодарной работой.

Странное поведение Дженет Арвизо вскоре стало вызывать у меня и Винни серьезную тревогу. Первым «звоночком» стал день, когда она обратилась к Винни и обвинила одного из бизнес-советников Майкла в сексуальном домогательстве.

– Он хотел со мной переспать, – сказала она Винни. – Он все время преследовал меня, спроси кого угодно.

Винни пришел ко мне, обеспокоенный. Это было шокирующее и неприятное обвинение, и мы восприняли его очень серьезно. Когда мы стали расследовать его и разговаривать с обвиняемым и другими людьми, которые, по словам Дженет, были свидетелями поведения советника, мы быстро выяснили, что ничего подобного не происходило.

Еще один случай: я был в ресторане Outback Steakhouse с Дженет и ее тремя детьми, когда оба мальчика заявили, что хотят быть актерами, когда вырастут.
– Хорошо учитесь в школе, – сказал я им, – и когда-нибудь мы поможем вам реализовать ваши мечты.

Дэйвлин, их сестра, объявила:
– Я хочу стать дантистом.

Дженет наклонилась, что-то прошептала девочке на ухо, и Дэйвлин внезапно расплакалась. Затем заявила, но менее убедительно:
– И я тоже хочу быть актрисой.

Тогда я даже представить не мог, что очень скоро дети Арвизо будут вовсю практиковать свои актерские навыки.

Вскоре после этого Винни поехал с Дженет и детьми в торговый центр. Они увидели, что мимо них идет какая-то известная личность, и Дженет внезапно оживилась.
– Гэвин! – позвала она. – Гэвин, быстрее, подойди к нему и скажи, кто ты. Скажи ему, что ты – тот мальчик в фильме про Майкла Джексона.

Гэвин не слишком горел желанием сделать это и, повернувшись к Винни, сказал:
– Я не хочу подходить к людям, которых не знаю, и говорить им, что я друг Майкла Джексона.

Он успешно «тормозил» до тех пор, пока знаменитость не исчезла из вида, зайдя в магазин. Но Винни позднее рассказал мне об этом происшествии. Дженет определенно хотела, чтобы ее дети заводили дружбу со знаменитостями. Могу только сказать, что это было отвратительно.

Затем, однажды вечером Гэвин и его брат Стар начали умолять Майкла позволить им ночевать с ним.
– Можно нам спать в твоей комнате сегодня? Можно нам спать в твоей кровати?
– Мама сказала, что все нормально, если ты разрешаешь, – добавил Гэвин.

Майкл, которому всегда было трудно отказать детям, ответил:
– Конечно, без проблем.

Но затем он подошел ко мне.
– Она навязывает мне своих детей, – сказал он, определенно обеспокоенный случившимся. Он испытывал какое-то странное неудобство от всего этого. – Фрэнк, им нельзя оставаться здесь.

Он понимал, на какой риск идет, соглашаясь ночевать в одной комнате с этими мальчишками, особенно теперь, когда именно это вызвало такой фурор в фильме Башира.

– Нет, – ответил я, – они не могут остаться. Эта семейка сумасшедшая.

Но Майкл не знал, как отказать Гэвину, поэтому поручил мне разрулить ситуацию. Я отправился к детям и сказал:
– Майклу нужно поспать. Простите, но вы не можете ночевать в его комнате.

Гэвин и Стар продолжали упрашивать, я отказывал, затем Дженет сказала Майклу:
– Они очень хотят остаться с тобой. Я не вижу проблемы.

Майкл колебался. Он не хотел разочаровывать детей. Мешало его доброе сердце, но он осознавал риск. Он сказал мне:
– Фрэнк, если они останутся в моей комнате, ты тоже останешься со мной. Я не доверяю их матери. Она долбанутая.

Я был против, но ответил:
– Хорошо. Значит, так и поступим.

Если я останусь в комнате, это убережет Майкла от каких-либо неблагонравных идей, которые могли тайно вынашивать Арвизо. По наивности мы именно так и подумали.

В ту ночь мы смотрели фильмы и просто тусовались. В какой-то момент я и Майкл отправились вниз, чтобы совершить набег на кухню, и притащили назад чипсы, ванильный пудинг, несколько баночек шоколадного напитка Yoo-hoo и арахис. Майкл недавно подарил Гэвину ноутбук, и когда мы вернулись в комнату, нас ожидало зрелище: 13-летний пацан, зависавший на порносайте в интернете. Не думаю, что парень часто смотрел порнуху. Он был просто подростком, впервые залезшим в интернет. Он все повторял: «Фрэнк, посмотри на это. Фрэнк, ты только посмотри!»

Я не очень-то обращал на него внимание, но когда Гэвин и Стар попытались что-то показать Майклу на экране, он сказал:
– Фрэнк, им нельзя это делать. Я не хочу, чтобы это потом обернулось против меня.
И ушел из комнаты.

Через некоторое время мне удалось заставить мальчишек прекратить смотреть порнуху. Я не знакомил их с порнографией, не предлагал им ее и не показывал им ничего такого. Насколько мне было известно, они просто вели себя как обыкновенные мальчишки этого возраста… Они делали то, что сделал бы любой мальчик, имевший доступ в Интернет. Позднее Майкл вернулся в комнату и включил какой-то мультфильм.

В ту ночь он и я постелили себе внизу, в гостиной, но мальчики хотели, чтобы мы спали с ними в одной комнате, поэтому они улеглись на кровати, а я и Майкл легли на полу рядом с кроватью.

На следующий день Майкл сказал мне, что мы поступили правильно, оставив меня на ночь с ними.
– Мне не нравится их мать, – сказал он.
– Я рад, что ты наконец-то это заметил. Она больная на всю голову, – ответил я.
– Я всегда это видел, – возразил он, а затем повторил ту же сентиментальную фразу, которую я слышал от него много раз. – Эти невинные дети страдают из-за родителей.

Пока продолжались мерзкие последствия интервью Башира, мы решили, что, возможно, было бы неплохо взять отпуск. Мы бы отдохнули где-нибудь на пляже, пока все не успокоится. У Марка Шаффела была квартира в Бразилии, поэтому мы решили поехать туда. Лично я очень ждал этой поездки. Пляж… девчонки… две недели отдыха. Я прямо не мог дождаться отъезда. Но Гэвину нужно было ходить к врачу, и стало ясно, что Арвизо очень не хотят уезжать, поэтому мы отменили поездку.

В конце концов, истерия в СМИ затихла. Однажды Дженет позвонила и сказала, что дедушка детей заболел, и они бы хотели поехать к нему, поэтому в марте 2003 года мы отправили их восвояси. Они жили на ранчо меньше месяца, и все в «Неверленд» (и персонал, и жильцы) были рады их отъезду.

***

Пресса долго и бурно смаковала предположения о грандиозном эмоциональном влиянии, которое оказал на Майкла фильм Башира. В газетах писали, что он никогда не оправится от этого удара, но это было очень далеко от истины. У Майкла было отличное настроение, когда шумиха вокруг этой жестокой программы улеглась.

Следующие 6-7 месяцев он жил в «Неверленд». Винни и я тоже находились там, ездили туда-сюда между ранчо и домом Марка Шаффела в Калабасас. Все прекрасно проводили время. Энергия зашкаливала. В «Неверленд» мы с Винни помогали режиссеру Бретту Ратнеру снять более длинную версию Michael Jackson’s Private Home Movies, в которую входили кадры из видео Башира, личных видеоархивов Майкла и новые интервью с друзьями и членами семьи Майкла. Мы надеялись составить истинный портрет Майкла – такой, который он хотел показать всему миру. Время от времени Бретт привозил с собой красивых женщин, с которыми было связано множество интересных моментов. Актер Крис Такер, близкий друг Майкла, жил в огромном автобусе, припаркованном на территории ранчо.

Мы снимали весь проект прямо там, не хотели, чтобы что-либо вышло за пределы ранчо, поэтому там жила вся продюсерская и съемочная группа – я и Винни, Бретт Ратнер, Марк Шаффел и другие. Вместе мы просматривали пленки и отбирали нужные кадры.

Когда настало время монтировать личные домашние видеозаписи, Майкл принимал в этом активное участие. Мы показывали ему смонтированные кадры, он высказывал замечания. Его всегда интересовал кинематограф, и этот проект здорово подстегнул его понимание того, что нужно контролировать тот образ, который он являл миру. Он хотел убедиться, что показанное точно отражает истинное положение вещей.

24 апреля 2003 года, когда двухчасовую спецпрограмму Home Movies показали на телеканале Fox, множество людей включили телевизоры, чтобы посмотреть, и Майкл ощутил, что теперь-то он оправдан. Разумеется, позитивный образ не привлекает такое же внимание прессы, как негативный. Нам приходилось положиться на то, что люди будут формировать собственное мнение. Мы надеялись, что так и будет.

После выпуска домашнего видео Винни и я начали работу над новым проектом. Все еще пытаясь исправить имидж Майкла, мы собирались заново запустить брэнд Майкла и серию рекламной сувенирной продукции. Если правильно все наладить, лицензирование имени и изображений Майкла могло стать мультимиллиардным бизнесом. И хоть я исследовал прочие возможности во время перерыва в работе на Майкла, по правде говоря, именно этим я и хотел заниматься больше всего. Это была именно та роль, которую мне хотелось играть.

По большей части я испытывал такой энтузиазм, потому что знал – у нас была замечательная команда. Эл Малник продолжал вести дела Майкла из Майами, и должен сказать, у него все ходили по струнке. Все шло через него. Но где бы мы ни находились, у всех было общее видение. Порой мы спали не более 2-3 часов в сутки, но это не имело значения, поскольку адреналин у всех зашкаливал. Мы все работали не покладая рук и веселились. Мы верили в Майкла и в то, что делали. Мы словно построили механизм, специальную машину, чтобы восстановить бизнес, карьеру и имидж Майкла.

Тем временем Майкл перестал пить лекарства, и доктор Фаршиан подключил его к программе витаминов и добавок. Похоже, что все это работало. Эл Малник руководил его организацией и намеревался вытащить Майкла из абсолютно всех судебных разбирательств. Эл снова вывел Майкла в бизнес, чтобы тот начал зарабатывать деньги. Появление этого человека было лучшим, что могло случиться с Майклом. Майкл постоянно ездил в Майами, где встречался с Элом и доктором Фаршианом. Он работал над новым альбомом – Number Ones, коллекцией лучших хитов. В студии он баловался некоторыми новыми песнями, одна из которых, One More Chance, попала в альбом. Он проводил время с детьми. Бланкет, которому в то лето было полтора года, начинал проявлять себя как очень забавную личность. Он обожал Человека-паука. (Майкл и сам любил Человека-паука и все комиксы «Марвел», поэтому вполне естественно, что его сыновья тоже любили комиксы. В тот год, на шестой день рождения Принса, он устроил вечеринку в стиле Человека-паука.)
– Я Человек-паук, – говорил я Бланкету.
– Нет, это я Человек-паук, – отвечал он своим смешным детским голоском.
– Нет, я, – настаивал я. Мы перебрасывались этими фразами какое-то время, а затем Бланкет делал вид, что стреляет в меня паутиной.
– Фрэнк, ты должен падать, – говорил он. – Я в тебя попал.
– Нет, ты промахнулся, – отвечал я. Он стрелял в меня снова, и я, скрючившись, падал на землю и делал вид, что пытаюсь выбраться из невидимой паутины.

Пресса в то время изображала Майкла как человека, попавшего в нисходящую спираль и катившегося вниз. Протесты против Sony с крыши автобуса, инцидент на балконе, фильм Башира, его меняющаяся внешность… Для внешнего мира эти нюансы полностью перекрыли жизнь Майкла, его талант и карьеру. Но для тех из нас, кто действительно знал Майкла, такой образ был далек от правды. Не было никаких признаков того, что он теряет контроль или катится по наклонной плоскости. На самом деле он был полон энергии и занят делами, чего с ним не случалось уже несколько лет. Я чувствовал, что в его жизни наступил поворотный момент, и я был не единственным, кто так считал. Все, кто был вокруг него, чувствовали это.

Если вы сравните кадры с Майклом из Home Movies с тем, что вы видели в фильме Башира, вы поймете, о чем я: в ту весну и лето в «Неверленд» он был гораздо счастливее. В Home Movies он снова был самим собой. Он шутил и веселился. Он вел себя спокойно и расслабленно. Днем он работал над музыкой в танцевальной студии с Брэдом, вечером ужинал и общался с людьми – Бреттом Ратнером, Крисом Такером, мной, Винни, своими двоюродными братьями и красивыми женщинами, которых привозил с собой Бретт. Он присоединялся к нам в игровой комнате или вел всех в кинотеатр, чтобы посмотреть видеоклипы. Иногда в прошлом, когда «Неверленд» кишмя кишел людьми, Майкл удалялся к себе в комнату, но не сейчас. Он был вместе со всеми – гордый хозяин своего поместья.

30 августа Майкл отметил свой 45-й день рождения вместе с поклонниками. Он не выступал – наоборот, поклонники пели его песни, но когда он благодарил их за праздник, то упомянул некоторые из проектов, над которыми хотел вскоре начать работу: новая серия сувенирной продукции, которую разрабатывали мы с Винни, курортные отели и новый благотворительный проект, касавшийся менторства (непонятно, что имеется в виду, может быть, наставничество или шефство над кем-то. – прим. пер.). Он хотел сделать «Неверленд» более доступным для своих поклонников; разумеется, это объявление вызвало самые громкие крики и овации. Он также изучал 3D-технологии, так как знал, что именно к этому движется кинематограф, а еще планировал крупное благотворительное мероприятие на ранчо в сентябре 2003 года. Следующая глава жизни Майкла обещала охватить его разнообразные интересы, выходившие далеко за рамки хитовых альбомов, которых ожидал от него мир. Он снова вернулся к своей старой динамике, полностью управлял своей жизнью. Ну, а я был абсолютно счастлив от того, что участвовал во всем этом.

+5

27

http://myfriendmichael.livejournal.com/6511.html
justice_rainger
Глава 21. Лживые обвинения
18 ноября 2003 года был издан сборник Number Ones, но более серьезные новости почти мгновенно отодвинули дебют альбома на задний план.

На следующий день после релиза я снова был в Нью-Джерси, чтобы поработать с Винни над новой сувенирной продукцией Майкла. Сам Майкл был в Лас Вегасе – снимал клип на песню One More Chance, но съемки были приостановлены после очередного конфликта с Томми Моттолой. Майкл хотел, чтобы мой брат Альдо и сестра Мари-Николь (оба танцоры) снялись в видеоклипе, но Моттола был против того, чтобы в видео появлялись какие-либо дети. Марк Шаффел слышал бурный разговор Майкла с Моттолой.

– Идите-ка вы в жопу, ребята, – сказал Майкл через Шаффела, служившего посредником между ним и Томми. – Я не собираюсь делать это без детей. Закрываем проект.

One More Chance была одной из новых песен в Number Ones (вообще-то, единственной новой – прим. пер.), и компании Sony нужен был видеоклип, чтобы рекламировать альбом. Потребовались месяцы упорного труда и подготовки, чтобы оборудовать студию в Вегасе.

– Мне все равно не нравится концепция, – сказал Майкл Моттоле. – Это слишком похоже на Smooth Criminal. Нам нужно сделать что-нибудь свежее и новое. Будем снимать сами, во время поездки.

Съемки отменили. Через Марка Майкл спланировал шестимесячное путешествие по Европе, Африке и Бразилии, в течение которого он и собирался снимать клип. Вместе со своим сопровождением он должен был вылететь на следующий день, но планы изменились.

Я был официально бездомным, как и большую часть своей взрослой жизни. Майкл превратил меня в парня, живущего в отелях. Поэтому Винни и я обустроились в доме моих родителей, работали с включенным телевизором, как вдруг заметили новостную ленту на экране. В ней говорилось, что полиция проводила обыск на ранчо Майкла. На экране появились кадры «Неверленд», снятые с воздуха. В ленте было сказано, что Майкла обвиняли в «непристойных и развратных действиях» по отношению к малолетнему моложе 14 лет.

Мы с Винни в ужасе переглянулись, затем снова уставились на экран. Вот дерьмо.

– Кто это сделал? – спросил Винни. – Кто обвинил Майкла?

В новостях не называли имя обвинителя, но мне это и не нужно. Я и без того знал, что это Арвизо.

Я позвал родителей в комнату, и мы попытались дозвониться до Майкла, но у нас ничего не вышло. Звонили все наши телефоны – вереница обеспокоенных звонков от друзей, спрашивавших, что случилось, и коллег, которые рассказывали нам новости. Кто-то подтвердил, что обвинения действительно исходили от Арвизо. Разумеется, от кого же еще?

Мы это уже проходили. Я в то время был слишком молод, но я видел, какой долгоиграющий урон нанесли Майклу первые обвинения и как пострадал его имидж. На него снова набросились лгуны. Мы никогда не доверяли семье Арвизо, и вот, случилось самое худшее. Ну почему Майкл не разорвал с этой семейкой все связи еще в 2000 году? Почему он снова впустил их в свою жизнь, чтобы снять фильм с Баширом? Почему мы приняли их тогда, чтобы помочь им справиться с последствиями фильма? Я был зол на мать Гэвина, но я также злился и на Майкла за то, как глупо он повел себя, позволив ей выйти сухой из воды при всех этих манипуляциях с собственными детьми. Злился и на себя за то, что не был более напористым. В конце концов, у нас всех были причины сомневаться в намерениях Дженет Арвизо с самого начала, но мы ничего не сделали, когда она создавала все подоплеки для этой ситуации.

Все обвинения были полной ерундой. Ничего двусмысленного в этом деле не было – эти люди охотились за деньгами Майкла. Но он был невиновен, и мы попросту уничтожим их в суде. Я был уверен в этом. Чего я на тот момент не осознавал, так это того, какой грандиозный бой нам придется дать и насколько тяжелыми будут последствия. Я понятия не имел, что это вобьет клин в мои отношения с Майклом – такой клин, который не пережила бы ни одна дружба. Наша и то выжила с трудом.

Майкл, Альдо и Мари-Николь проводили свой последний день в Лас Вегасе, когда им сообщили, что на ранчо снова обыск. Они сразу же отправились к себе в отель, однако отель не принимал их из страха, что это привлечет внимание прессы. Они поехали в другой отель, но и там им отказали в поселении. Один отель за другим отказывали им из боязни облавы СМИ. Они втроем ездили по Вегасу и не могли найти пристанище, а Майкл тем временем все больше нервничал. Наконец, Карен нашла им какой-то номер.

Из того, что рассказали мне мои брат и сестра: едва Майкл вошел в номер, он сорвался с цепи. Он никак не мог поверить в то, что происходило. Опять. Он взбесился, переворачивал столы, швырял стулья, уничтожая все, что попадалось ему под руку. Если бы Альдо и Мари-Николь не были с ним, я бы всерьез тревожился о его безопасности. Путешествие в Европу отменили, съемки клипа One More Chance так и не назначили повторно, а Альдо и Мари-Николь вернулись домой в Нью-Джерси.

Майкл не хотел возвращаться в «Неверленд», он считал, что его осквернил полицейский обыск. Вместо этого он арендовал дом в Колдуотер Кэнион в Лос-Анджелесе. Примерно через неделю я отправился к нему, но, поскольку окружной прокурор пытался вызвать меня повесткой в суд, и ходили слухи о том, что был выписан ордер на мой арест, мне не хотелось светиться на их радарах. Поэтому я полетел в Лас Вегас. Водитель Майкла забрал меня из аэропорта и отвез в ЛА.

Когда я приехал, в доме был брат Майкла, Рэнди. За все годы, проведенные с Майклом, я особенно не общался с Рэнди и был немного удивлен, увидев его там, хотя мне стало ясно, что он пришел поддержать Майкла. Он пытался помочь своему брату разобраться с делами, и Майкл, который обычно сопротивлялся, сейчас был благодарен за это. Мы втроем сели за кухонный стол, чтобы обменяться новостями. Было приятно провести время с Рэнди. Он нравится мне, и Майкл был определенно рад, что тот был рядом. Я заверил их обоих, что сделаю все, что смогу, чтобы помочь, и что я буду с Майклом до самого конца.

Следующие пару дней мы тусовались, стараясь не думать и не говорить о том, что занимало наши мысли. В доме был боулинг, и мы часто играли. Гэри, тот же водитель, который годами возил Майкла, вывез нас в город за покупками, и мы взяли на вынос жареные куриные крылышки Kentucky Fried Chicken. После того, как дети легли спать, мы открыли бутылку вина и стали прикалываться друг над другом. Все прочие дела были отложены – нашей первой и главной задачей было пережить суд, но мы были настроены оптимистично.

Майкл неплохо держался, надеясь на лучшее, но я видел, что он сам не свой. В его глазах сквозила печаль.

После визита в «Неверленд» я вернулся в Нью-Йорк, вроде как для того, чтобы снова заняться своей жизнью. Определенно, я уже не мог работать над запуском брэнда Майкла Джексона. Вместо этого я занялся продюсированием трибьют-шоу для Патти ЛаБелль на UPN, организовывая «звездный» концерт на Багамах, чтобы отпраздновать ее 45-летие в музыкальном бизнесе. Я перебрался в квартиру на Манхэттене.

Как раз перед Рождеством, 18 декабря 2003 года, против Майкла были официально выдвинуты обвинения по семи пунктам растления малолетнего и двум пунктам применения опьяняющего вещества, т.е. Арвизо утверждали, что он напоил Гэвина, чтобы растлить его. Согласно юридическим документам эти преступления были совершены в феврале и марте 2003 года, когда мы все были в «Неверленд» после фиаско с фильмом Башира.

Вскоре после официальных обвинений мне и Винни стали звонить из окружной прокуратуры и вызывать нас на допрос, поскольку мы были в «Неверленд» в то время, когда были совершены преступления.
– Фрэнк, – сказал мне Винни, – послушай, я не знаю, какова наша позиция, но думаю, нам пора нанять адвоката.

Я позвонил Элу Малнику, и тот дал мне несколько имен. Я записал их, не совсем осознавая происходящее. После встречи с несколькими крутыми юристами мы с Винни забрели в офис Джо Такопины на Манхэттене. Там, в приемной, первым, что я увидел, был снимок адвоката с женой и детьми. Семейный человек. Мне это понравилось. Затем я увидел на заднем плане телевизор, на экране которого шел футбольный матч с участием «Ювентус», моей любимой футбольной команды. Джо сказал мне, что он тоже любит эту команду. Нас троих объединял футбол. Это и решило дело. Он стал нашим адвокатом.

Джо поговорил с прокуратурой. Они отметили, что собираются созывать Большое жюри присяжных, а это, по их мнению, означало, что у них достаточно доказательств, чтобы гарантированно довести дело до суда. Они утверждали, что я и Майкл учинили заговор, в котором я помог ему добраться до Гэвина, а затем прикрывал различные неподобающие действия и запугивал свидетелей.

На нескольких встречах мы с Винни детально рассказали Джо о нашем взаимодействии с Арвизо. Я хотел убедиться, что Джо понял – я считаю Арвизо лгунами, нам нечего было скрывать, и я хотел сделать все, что в моих силах, чтобы помочь Майклу. Джо считал, что у нас есть существенные доказательства, подтверждавшие отсутствие заговора, но это было очень важное дело, в котором участвовал (по его словам) «фанатичный прокурор с предельно ясными намерениями». Он беспокоился, что меня и Винни втянут во все это, поскольку сама идея заговора придавала делу зловещий оттенок. Он работал с адвокатом Майкла, предоставляя ему наши доказательства, чтобы обосновать линию защиты, если ему это потребуется.

В то Рождество Джо не советовал мне видеться с Майклом. Мы не знали, будет ли мне предъявлено обвинение, любые дальнейшие контакты между мной и Майклом могли быть использованы против меня. Поэтому мои братья Эдди, Альдо и Доминик поехали в ЛА, чтобы провести Рождество с Майклом в доме на Колдуотер Кэнион, а я провел тихий праздник с родителями. Майкл, выступавший в роли Санта-Клауса даже издалека, прислал мне подарки: цифровой фотоаппарат и iPod. Я был благодарен ему, поскольку расценил это еще и как признак того, что он все еще оставался самим собой.

Однажды утром в январе я спустился на улицу, чтобы сходить в магазинчик на углу, купить кофе и сигарет. В то время у меня были длинные волосы, и на мне были солнечные очки и толстовка с капюшоном, которые я обычно носил. В магазинчике работал телевизор, шло шоу Celebrity Justice. Пока я расплачивался за свои покупки, телеведущий рассказал, что я бандит из Нью-Джерси, пытавшийся похитить семью Гэвина Арвизо и удерживать их заложниками в «Неверленд». СМИ даже сообщали, что я попытался похитить Арвизо и вывезти их в Бразилию, вероятно, чтобы заставить их «исчезнуть». Из этого получилось бы отличное кино. Когда-то давно, когда я впитывал в себя советы Майкла стать чайкой Джонатаном Ливингстоном, вести необычную жизнь, фальшивое обвинение в похищении было совсем не той картиной, которую я себе представлял.

Передо мной в очереди стояла милая пожилая дама.
– Надеюсь, они схватят этого ублюдка, – сказала она.
– Да, я тоже надеюсь, – ответил я.

Я подумал обо всех тех временах, когда мы с Майклом выходили в люди, используя маскировку, которая была необходима ему, а мне – просто так, для прикола. Теперь же у меня была настоящая причина скрывать свою личность, и это было ужасно. По всему миру люди слушали эти идиотские обвинения и составляли мнения обо мне. Поскольку они не знали правды, то с чего бы им и не поверить в то, что они слышали? Таким образом, я испытал на себе небольшую часть того, с чем Майклу доводилось жить каждый день. Единственной милостью было то, что во всех этих репортажах, а также в судебных документах я шел под именем «Фрэнк Тайсон» (также известный как Касио). Мои предыдущие старания разделить работу и семью возымели положительный побочный эффект, о котором я и помыслить не мог. Имя моей семьи осталось незапятнанным, а это значило, что мои родители будут защищены от этого, да и у меня было место, куда я мог пойти. В своей деловой жизни я снова стал Фрэнком Касио. Прошло много времени, но я наконец-то снова был собой.

Мне не предъявили никаких обвинений, но из программы Celebrity Justice и прочих источников мы знали, что я имел к этому делу какое-то отношение. Позднее, в январе 2004 года, когда Майклу предъявили обвинения, меня и Винни указали как сообщников заговора, не привлеченных к ответственности. Как пояснил Джо, обвинение в сообщничестве означало, что нас не обвиняли в каких-либо преступлениях, а у прокурора не было против нас никаких доказательств. Пока что мы были в безопасности, но если Майкла осудят, тогда, вероятно, обвинят и нас. Моя судьба, как и в течение большей части моей жизни, была снова связана с судьбой Майкла.

Вскоре после предъявления обвинений я перезвонил Майклу. Он и дети вернулись в «Неверленд». Я попросил разрешения поздороваться с детьми, и к телефону подошел Принс.
– Фрэнк, – сказал он, – папа очень грустный. Ты приедешь? С папой все будет в порядке?

Это разбило мне сердце.
– Конечно, с папой все будет в порядке, – заверил я его. – Все замечательно. Я приеду, как только смогу.

Меня не обвинили вместе с Майклом, а это означало, что мне не пришлют повестку и не арестуют, но Джо все еще был против того, чтобы я контактировал с Майклом. Вопреки его советам я полетел в ЛА со своим отцом и Эдди, чтобы проведать Майкла. В самолете я сидел рядом с братом; мой отец сидел один. Десять лет назад мы втроем отправились в Тель-Авив, чтобы заверить Майкла в своей поддержке в скандале с Джорди Чандлером. Теперь ситуация повторялась. Будучи детьми в 1993 году, Эдди и я пребывали в блаженном неведении относительно ситуации с Майклом. В этот раз, уже будучи взрослыми людьми, мы целиком и полностью осознавали всю тяжесть обвинений и влияние, которое они окажут на Майкла.

Когда мы пришли в дом, мой отец поздоровался с Майклом и заверил его, что мы все его поддерживаем. К нам подбежали дети и обняли нас. Несмотря на то, что сказал мне Принс по телефону, они выглядели счастливыми и беззаботными. Они, конечно, знали, что у папы проблемы, но Майкл был осторожен и оберегал их от подробностей. Он всегда тщательно следил за тем, чтобы защитить их и от позитивных, и от негативных сторон своей славы. Он не хотел, чтобы на них набрасывались его поклонники, не хотел, чтобы они видели, как он выступает перед переполненными стадионами. Он не хотел, чтобы они залезали в Интернет, поскольку боялся, что они введут его имя в поисковик и увидят сплетни о своем отце, для нормального восприятия которых они еще слишком малы. И сейчас он делал все, что мог, лишь бы защитить их от того безумия, которое уже стояло на пороге. Как только дети вышли из зоны слышимости, мы поговорили о предстоящем суде (нам пришлось это сделать), но затем немного повеселились.

В 1993 году, во время тура Dangerous, мы отвлекали Майкла, гуляя по разным городам, швыряя из окон отеля шарики с водой и разнося в щепки номера (правда, это было только один раз). Став взрослыми, мы ограничились просмотром кино и просто тусовались все вместе. Мы всегда говорили: «Давайте просто заляжем в берлоге и завоняемся», и это больше всего походит на то, чем мы занимались. И хотя мы не говорили об этом прямо, все наши усилия были направлены на то, чтобы показать Майклу – все будет хорошо.

Хоть мы и пытались казаться беззаботными, было очевидно, что эти новые обвинения оказывали подавляющее воздействие. Майкл был истощен морально и физически. Он очень много спал. Я вспоминал то, чему он учил меня – как контролировать последствия ситуаций. Я не знал, прибегал ли он к визуализации результата, чтобы вызвать это в реальности. Мы не разговаривали об этом. Но я знал, что это будет самым большим испытанием его силы воли и веры в себя.

Первое, что я сделал, когда приехал на ранчо – отправился проверить, на месте ли мой небольшой запас травки у меня в комнате. Я волновался, что полиция могла обнаружить его во время обыска и использовать это против Майкла. Майкл всегда был против марихуаны и прочих незаконных препаратов. Но в Майами, годом ранее, Майкл был в гостях у двух бывших участников Bee Gees, Мориса Гибба, который уже тогда был при смерти, и Барри Гибба. Когда Барри сказал Майклу, что написал свои лучшие песни, пока курил траву, Майкл был заинтригован. Он был большим поклонником Bee Gees. Песни How Deep Is Your Love, Stayin’ Alive и More Than a Woman были среди его любимых. Поэтому Майкл покурил со мной травку, когда мы были на ранчо и работали над домашними видео. Думаю, это был первый раз, когда он это делал. Помню, как «Неверленд» сразу же расцвел яркими, живыми красками, пока мы были в таком состоянии.
– А, ну вот теперь я вижу, в чем смысл, – сказал Майкл, пока мы катались по территории. – Именно это делали индейцы, когда передавали по кругу трубку мира.

Ему нравилось то, что марихуана происходила от земли, это помогало ему оправдать что-то, чего он никогда не одобрял.

За последний год мы несколько раз накуривались в дым, когда ездили в горы. Майкл предельно ясно дал понять, что не хочет, чтобы об этом знала хоть одна живая душа. Хорошие новости: моя заначка была нетронутой, полиция не нашла ее, и однажды днем, в попытке подбодрить нас обоих, я скрутил косяк и пошел к Майклу в офис, который находился в пристройке к дому – комната в теплых тонах, с темным деревянным полом, красивым письменным столом и кушеткой. На одной стене в ряд висели телевизоры с плоским экраном, на каждом проигрывались разные мультфильмы. Стену над камином украшал огромный, почти двухметровый портрет спящего Принса в возрасте 2-3 лет, а мы с Эдди стояли по обе стороны от него, охраняя его сон.

– Давай-ка немного оторвемся от дел, – предложил я.
– Ладно, давай, – ответил он. Мы вышли на улицу и сели в тележку для гольфа. Мы поехали в горы, передавая друг другу косяк, и вели себя гораздо тише, чем обычно. Не то чтобы нам не о чем было поговорить, но нам не хотелось говорить об обвинениях, а ничего другого мы придумать не могли. Мне хотелось сказать ему «А я предупреждал!», но я промолчал. А Майкл хотел спросить: «Как же это случилось?», но не спросил. Вместо этого мы молчали, и только я время от времени возмущался: «Нет, ты можешь поверить, что вытворила эта уродская семейка?»
– Поверить не могу в это дерьмо, – отвечал Майкл. Мы смотрели друг на друга и качали головами. Это было похоже на дурной сон. Обычно мы катались вот так, с косяком или без, впитывая красоту природы, наслаждаясь мгновением. Теперь же мы пытались отвлечься от реальности, но нам это не удавалось. Насколько мне известно, это был последний раз, когда Майкл курил травку. Для нас обоих это было кратковременным этапом.

Когда пришло время возвращаться домой, я пошел к Майклу в комнату, чтобы попрощаться. Хоть он и вернулся в «Неверленд», он отказывался жить в доме, поскольку считал, что его осквернила полиция. Он обосновался в гостевом блоке со всеми тремя детьми. Было раннее утро, и Майкл все еще был в постели. Дети спали в соседней комнате, поэтому мы говорили тихо.
– Нужно помолиться, – сказал я Майклу. – Господь знает правду, и она всегда выплывет наружу. Тебе не нужно думать об этом дважды. Я здесь, я тебя поддерживаю. Моя семья тебя поддерживает. Я люблю тебя и твоих детей. Если тебе что-нибудь нужно – что угодно – просто дай мне знать. Мы покажем всем, какие они идиоты.
– Не беспокойся, – ответил Майкл. – Просто оставайся сильным.

Так он обычно признавал, что у меня есть свои причины для беспокойства по поводу суда.
– Молись, – сказал он, – а потом мы отпразднуем, когда все это закончится.

Когда ему предъявили обвинения 16 января 2004 года, Майкл заявил о своей невиновности по всем пунктам. Затем он вышел на улицу и стал танцевать на крыше своего внедорожника для сотен поклонников, собравшихся у здания суда – чтобы выразить им признательность и показать, что он собирается сражаться всеми доступными ему средствами. Я рассматривал это как действо, которое мог устроить только абсолютно невиновный человек. И вот теперь я сказал ему:
– Когда все это закончится, я залезу на крышу машины и буду танцевать с тобой.

Злость придавала мне сил. Они что, думают, что им это сойдет с рук? А ну подходи!

– Ладно, Фрэнк, – смеясь, ответил Майкл. – Я люблю тебя. Удачного перелета.
– Смотри хоть, не забудь душ принять и зубы почистить, прежде чем идти в суд, а то убьешь присяжных, – сказал я, улыбаясь. Я поцеловал спящих детей и выскользнул из комнаты. Мой отец уже попрощался вечером, но Эдди пошел к Майклу после меня, чтобы повидаться напоследок.

Я попрощался с Майклом, но мне так жаль, что я не задержался по дороге к машине и не огляделся вокруг лишний раз, чтобы полюбоваться прекрасным домом, природой, озером, дорожками, горами. Тогда я еще не знал, что в тот день я видел «Неверленд» в последний раз.

***

После той поездки мой адвокат, Джо Такопина, и адвокат Майкла, Том Месеро, строго наказали мне не вступать в дальнейшие контакты с Майклом. Если меня вызовут в суд давать показания, и прокурор спросит: «Когда вы в последний раз говорили с Майклом», они хотели, чтобы я ответил, что не разговаривал с ним с момента предъявления обвинений. И хотя мне так и не предъявили никаких обвинений, Дженет Арвизо обвиняла в преступлениях и меня. Если бы в ходе суда возникли какие-либо доказательства в поддержку ее глупых заявлений, было бы лучше, если бы у меня не было никакой связи с Майклом. Адвокаты не хотели, чтобы мы выглядели сообщниками в сговоре.

Эти обоснования были мне вполне понятны, но такая принудительная разлука с Майклом была для меня настоящим ударом. Мы вместе пережили нашествие семейства Арвизо; нас обоих обвиняли; а теперь мы даже не можем поддержать друг друга на суде.

Я был убежден в том, что наши адвокаты откроют людям правду, но наше дело на суде общественного мнения – отдельная тема. Журналист Роджер Фридмен освещал суд для развлекательного блога Fox News – FOX411. Он попытался установить со мной контакт через общих знакомых, но я не отозвался на его призывы. Я никогда не говорил с прессой о Майкле до этого, но этот Фридмен писал ежедневные истории, и вся его информация не соответствовала истине. Теперь же, расстроившись из-за того, что я видел в его статьях, я решил, что если они собирались писать обо мне, то пусть у них, по крайней мере, будет точная информация. Я хотел рассказать правду.

Винни и я встретились с Роджером в кофейне на углу Семьдесят шестой и Бродвея. Винни положил на стол большой дипломат и открыл его с громким щелчком. Роджер наклонился, чтобы заглянуть в него. Внутри лежали стопки чеков. Мы пояснили ему, что это были квитанции абсолютно всех наших затрат за тот период, когда мы нянчились с Арвизо, пока они жили в «Неверленд». Там были чеки из отелей, кинотеатров, ресторанов и spa-салонов. Пресса обвиняла нас в том, что мы похитили ее, но, как сразу стало ясно Роджеру, это не было похоже на траты злостных похитителей и их беспомощных жертв. Мы окружили ее всеми удобствами и развлекали ее, пока ожидали спада шумихи вокруг фильма Башира. После этой встречи настроение статей Роджера изменилось. Значит, я не был так уж бессилен, как думал. Я мог поддержать Майкла, даже не разговаривая с ним.

Той весной, до обвинительных заключений, Джо говорил с Томом Снеддоном, окружным прокурором Санта-Барбары.
– Послушайте, – сказал ему Снеддон, – Фрэнк находится на тонущем корабле. Он может либо принять нашу спасательную шлюпку, либо пойти на дно вместе с судном.

Он предложил мне неприкосновенность, если я приду в прокуратуру и дам показания против Майкла. Я знал, что люди, которые смотрят шоу вроде «Закон и порядок», привыкли считать, что окружная прокуратура – хорошие ребята, но в этот раз они были не на той стороне. Даже если бы я был абсолютно честным с ними, они все равно нашли бы способ использовать мои слова против Майкла.

Джо пояснил мне, что это было обычной уловкой стороны обвинения. Он встречался с этими людьми и был убежден в том, что у них не было против меня никаких доказательств. Они блефовали. И все же, в обязанности Джо входило напомнить мне, что меня могли обвинить в серьезном преступлении, и в такой ситуации многие люди сразу побежали бы к прокурору. Для меня это было элементарно. Я сказал, что буду защищать Майкла и стоять на своем.

Чтобы отвлечься, я поехал проведать Валери, которая отдыхала от учебы в Риме. Я полетел в Италию, провел с Валери какое-то время, поужинал с ней и ее друзьями. Через пару дней после моего приезда я лежал в постели вместе с Валери, когда зазвонил телефон. Это был Джо Такопина. Он сказал, что Винни нанял своего собственного адвоката. Я просто не мог в это поверить. Джо велел мне не волноваться, но для меня это было обидным. Почему Винни это сделал? Неужели мы были во всем этом не вместе? Я отчасти потому хотел объединиться с Винни, что чувствовал себя ужасно и ощущал некую ответственность за то, что втянул его в это. Я знал его с 13 лет. Я привел его в мир Майкла, а теперь он попал в эту немыслимую ситуацию из-за всего этого.

Я перезвонил Винни, и тот попытался успокоить меня.
– Фрэнк, тебе незачем беспокоиться. Мы все еще работаем вместе. Просто будет лучше, если у нас будут разные адвокаты.

Мне не нравилась эта идея, но он хотел этого, поэтому я не стал спорить. Но затем Винни решил побеседовать с прокурором. Он кое-что почитал о других делах, в которых против людей выдвигались сфабрикованные обвинения, и они с адвокатом решили, что лучше рассказать свою версию истории. Доказательств заговора практически не было, поэтому Винни считал, что может продемонстрировать прокурору, что их дело развалится, если они не привлекут кого-то еще. Он объяснил, что не удерживал Дженет Арвизо в заложниках, и когда он возил ее по различным местам, у нее была масса возможностей позвать на помощь или «сбежать». Он считал, что с его стороны это было хорошим правовым шагом и демонстрировало публике, что нам нечего скрывать. Разумеется, он устал от того, что его втягивали в эти тяжбы, что его поливали грязью акулы пера.

Хоть я и принимал такую логику, беседа с прокурором в моих глазах приравнивалась к беседе с самим сатаной. Они шили дело против Майкла, а также против Винни и меня. Они уже собирались идти в суд. Правда для них была несущественной; им нужно было сфабриковать дело и выиграть его. Я просто не мог поверить, что он сделал это. Я чувствовал, что меня предали. Мне казалось, что мы переживем все это вместе, но остаток суда и после него я ни разу не говорил с Винни. В итоге я понял, что у Винни не было такой длительной истории отношений с Майклом, как у меня, и он не был настолько верен ему. В то время как я был готов пожертвовать ради Майкла всем, Винни хотел убедиться, что не сядет в тюрьму, и если беседа с прокурором могла это гарантировать, значит, он пойдет к прокурору. Я был так зол на Винни, что несколько лет не разговаривал с ним. В итоге мы все же поговорили, и я простил его. Винни должен был делать то, что было лучше для него. Он все еще был моим другом, с восьмого класса. Наши семьи очень давно знали друг друга. Все это не стоило того, чтобы потерять его. Мы переживем и это.

Когда я вернулся в США, я продолжил работу над шоу Патти ЛаБелль, но у меня началась серьезная депрессия, тянувшаяся почти до конца 2004 года. Я не хотел выходить из квартиры и видеться с людьми. Я не хотел даже говорить с ними по телефону. Это влияло на мою работу. Я недавно узнал, что был на пике своих способностей, когда работал бок о бок с Майклом. Теперь всего этого не было, наша связь была потеряна, а моя жизнь застопорилась. Я потерял себя. Я потерял то, что делало меня мной.

Со временем моя депрессия переросла в состояние, которое вы бы могли назвать тщательно рассчитанной осторожностью и даже паранойей. Я всегда продумывал свои действия на десять шагов вперед. Я думал, что у меня все предусмотрено, но потребность маневрировать с такой тщательностью отнюдь не была приятным ощущением. Казалось, что каждый мой шаг вызывал изменения, которые мне надо было предусмотреть и контролировать, но эта потребность в контроле была единственным способом, которым я мог сражаться с беспомощностью ожидания окончания суда. Я наконец-то понял бесконечную паранойю Майкла. Когда тебя несправедливо обвиняют, когда тебя осуждает публика, ты начинаешь гореть отчаянным желанием восстановить контроль.

Нет нужды говорить, что это было очень тяжелое время для моих отношений с Валери. Мы любили друг друга и заботились друг о друге. Она училась в институте, жила счастливой студенческой жизнью, пока я пребывал в депрессии и чувствовал себя несчастным. Мы с Валери были молоды, нам еще нужно было взрослеть, и мы уже отдалились друг от друга в географическом плане. Проблемы назревали какое-то время. Помимо отношений на расстоянии между нами всегда были какие-то неувязки – секретность моей работы, необычный стиль жизни, полная самоотдача. Суд и мое моральное состояние стали последней соломинкой. Во время суда у меня было ощущение, будто рушится весь мой мир, и мои отношения с девушкой оказались очередной потерей.
http://jacksonlive.mybb.ru/viewtopic.ph … =2#p402237

MJJ2908 написал(а):

P/S остались главы 22-24 + эпилог

Отредактировано businka0 (10-02-2012 21:49:18)

+4

28

ГЛАВА 22. ПРАВОСУДИЕ

Судебный процесс над Майклом  стартовал 31 января 2005 года, когда начался отбор  присяжных, и затем, месяц спустя, последовали  непосредственно сами судебные слушания. Вполне ожидаемо, аттракцион, который устроили представители СМИ из этого  события, завертелся с бешеной скоростью, и возле здания суда закипела бурная жизнь – тысячи репортеров сновали взад и вперед и круглосуточно стряпали  репортажи для всех существующих новостных передач.

Мы с Джо скрупулезно следили за каждым словом свидетельских показаний, которые слышали, и я в мельчайших подробностях пытался запомнить версию произошедшего в изложении прокуроров на тот случай, если мне все же придется выступить в суде. Параллельно с этим мы прорабатывали варианты защиты, если они вдруг понадобятся. В конце концов, мое дело было напрямую связано с делом Майкла. Если ему удастся опровергнуть обвинения, выдвинутые против него, я так же окажусь чист. Поэтому Джо находился в тесном сотрудничестве с адвокатом Майкла Томом Мезеро. Когда свидетель со стороны обвинения делал заявление, которое я мог опровергнуть, Джо тут же доводил это до сведения Тома.  Мы делали все, что было в наших силах, чтобы помочь им выиграть дело.

Заявленные инциденты растления, по версии прокуроров, имели место в период между 20 февраля и 12 марта 2003 года, когда сразу же после съемок документального фильма Башира и истцы и ответчик находились в Неверленде.  Даже если бы я не знал Майкла так близко, мне все равно показалось бы абсурдным и нелепым, что кто-то на его месте выбрал бы именно это время для развращения ребенка: СМИ в тот момент публично пригвоздили его к  позорному столбу за что, что он, не стесняясь камеры Баширы, демонстративно держал Гевина за руку.  С чего бы ему, имея в перспективе сколько угодно времени, выбирать для своего гипотетического преступления именно тот момент, когда он максимально уязвим и находится под пристальным вниманием общественности? Это просто не имело под собой никакой логической основы.

Вдобавок, становилось совершенно очевидно, что у семейства Арвизо с самого начала все не заладилось. В тот период, когда они еще регулярно посещали Неверленд, они снова и снова  выступали на стороне Майкла, поддерживая его в различных интервью -  в том, которое мы снимали для фильма-опровержения,  и, что более важно, в официальном интервью для Департамента по Делам Детей и Семьи. И так как их положительная оценка, данная Майклу, была неоднократно задокументирована, окружному прокурору  приходилось выкручиваться и доказывать, что всякий раз, когда Арвизо высказывались в пользу Майкла,  их к этому вынуждали.

Каждая деталь теории, выдвинутой стороной обвинения,  была искаженной версией правды. Меня обвинили в том, что я показывал Гевину и его брату порно в тот самый вечер, когда они попросились остаться на ночь в спальне Майкла. На самом деле все  произошло с точностью до наоборот: братья Арвизо самостоятельно откопали где-то журналы с «клубничкой», и Майкл специально   вышел из комнаты, чтобы никоим образом не иметь отношения к этой ситуации.

Представитель обвинения заявил, что Майкл угощал мальчиков вином, перелитым в банки из-под содовой, которое называл “Соком Господа”.  В реальности он использовал эти банки исключительно для себя, чтобы не моделировать у детей  нездорового отношения к алкоголю. И уж тем более он никогда не давал им ни глотка спиртного.

Список ложных заявлений рос и ширился. Как будто недостаточно было яростных и злобных издевательств масс-медиа, которые годами терпел Майкл – теперь мы  были вынуждены слушать  и смотреть, как лгут и извращают правду, занося каждое слово в протокол в зале суда, все это время зная, что вскоре будем обязаны защищаться и опровергать каждый пункт из этого списка. Сущий цирк, пародия на правосудие.

После того как окружной прокурор закончил со своими свидетелями  и подвел итоги в заключительной речи, настал черед команды адвокатов Майкла оспорить все вышесказанное. К счастью, карточный домик, возведенный  Арвизо, рассыпался, едва Том Мезеро приступил к защите. Все дело было выстроено на противопоставлении слов Дженет Арвизо и Майкла Джексона; и на то чтобы дискредитировать остальную часть семейства Арвизо ушло не слишком много времени.

Пока Дженет находилась на трибуне для дачи свидетельских показаний,  была раскрыта ее долгая и не слишком красивая история использования собственных детей и рака Гевина для эксплуатации знаменитостей, включая Джея Лено, Криса Такера и Джорджа Лопеза, которые становились  в буквальном смысле дойными коровами. Что еще более дико, в прошлом она дважды выдвигала обвинения в сексуальном насилии и удержании против воли – в первый раз против своего бывшего мужа, в другой – против сотрудников супермаркета JC Penny. По мере того, как детализировался длинный список ее предыдущих обвинений, один грязный иск за другим, воспоминания о самых первых встречах с ней всплыли у меня в памяти. И я задался вопросом -  отчего, с самого начала чувствуя, что она принесет нам неприятности, не доверился я интуиции и не предпринял решительных действий?  Отчего не настоял на своих опасениях в разговоре с Майклом, когда тот пытался защищать это семейство? Как мы вообще допустили, чтобы эта женщина проникла в наши жизни?

Кульминационным для меня стал момент, когда Дженет под присягой поведала, будто она была уверена, что соучастники Майкла – включая меня -  планировали сделать так, чтобы их семья попросту исчезла.

- И кто-то предложил вам воспользоваться воздушным шаром (для побега из Неверленда – прим. пер.)? – спросил Мезеро.

- Это был один из возможных вариантов, - подтвердила Дженет.

Присутствующие в зале суда разразились хохотом. Для нее все явно складывалось не лучшим образом.

Мальчики, Гевин и Стар, несмотря на очевидную  «тренерскую подготовку», проведенную матерью, тем не менее, противоречили друг другу в своих показаниях, а  дело, состряпанное прокурором, приобрело вид совершенной карикатуры, чем оно и являлось с самого начала. И не только показания их изобиловали несостыковками, но добрая часть всей теории обвинения попросту не имела смысла. Арвизо не были заслуживающими доверия людьми, и их история была неправдоподобна.

Был, однако, и один трогательный момент во время процесса. Все случилось, когда Дебби Роу вызвали на место для дачи свидетельских показаний. Пару лет назад они с Майклом решали вопрос об опеке над детьми, а вот теперь она выступила в его поддержку, так же как и в фильме-опровержении. Ее показания были правдивы, а она сама оказалась достаточно порядочна и отважна, чтобы открыто признать ошибки, допущенные в прошлом. Дебби сделала все, что было в ее силах, чтобы помочь Майклу. Я был рад, что их отношения снова обрели почву под ногами. Они заботились друг о друге; у них были совместные дети; и вместе с этим поступком Дебби вернулись их прежние доверие и любовь.

***

Мы с Майклом не разговаривали с той самой последней поездки, которую предприняли Эдди, отец и я в Неверленд. Как я уже писал раньше, нам не позволяли этого делать, поскольку если бы Майкла признали виновным, тогда и я столкнулся бы с обвинением в заговоре. К концу 2004 года Эдди стал проводить много времени, общаясь с Майклом по телефону. Время шло и, казалось,  Эдди был на пороге вступления в ту роль, которую раньше занимал я.  Майкл привык, чтобы рядом всегда был друг - союзник и помощник, которому он мог бы полностью доверять. В этом смысле Эдди был идеальным выбором: он был следующим в очереди,  законным преемником, если угодно. Я был счастлив, что Майклу есть с кем поговорить из нашей семьи, потому что не находил себе места, переживая за него и  с грустью вспоминая то чудесное время, что мы проводили в Неверленде в 2003 вплоть до того момента, когда неожиданно в ноябре обвинения покрыли мраком наши жизни.  Я понимал, что эти обвинения откинут Майкла назад на многие годы, если не навсегда, и ненавидел сам факт того, что не могу быть рядом с ним и поддержать в такую минуту.

И затем, незадолго до окончания суда, мои родители сообщили мне шокирующую новость. Они сказали, что Майкл очень огорчен на мой счет. Должно быть ему напели, что я не хочу давать показания и выступать на его стороне. Это было чудовищно, потому как ничего не могло быть дальше от правды.

Один из племянников Майкла, Огги, позвонил мне с той же новостью. Майкл рассказал ему, что я не собираюсь давать показания, был очень расстроен и метался по комнате со словами: «Нет, ты можешь поверить, что Фрэнка нет здесь, рядом со мной,  в такой трудный для меня час? Он ведь был мне, как сын. Он предал меня».

- Огги, я бы никогда так не поступил, - сказал ему я.

Во время суда я дал интервью для передачи «20/20», которую вела Кэтрин Крайер, и появился на шоу «Good Morning America». На телевидении я защищал Майкла и как мог дискредитировал семейство Арвизо. Я был одним из тех немногих, кто публично выступил в защиту Майкла, причем сделал это на свой страх и риск. Если бы присяжные вынесли обвинительный вердикт, именно я понес бы всю тяжесть последствий  своих публичных высказываний. Но я знал правду и искренне верил, что  весь мир должен узнать ее. Я не мог бездействовать, стоя в стороне.

Правда заключалась в том, что я жаждал давать показания в суде. Из всех свидетелей именно я точно знал, что конкретно происходило во время визитов Арвизо на ранчо. И я хотел увидеть, как свершится правосудие. Сторона обвинения никогда не вызывала меня; в конце концов, если бы это произошло, я давал бы показания в пользу противной стороны. Изначально план заключался в том, что я должен был выступить со стороны защиты в числе последних свидетелей. Но незадолго до означенного дня Джо Такопина позвонил и сказал, что они вместе с Томом Мезеро полагают, что это больше не имеет смысла.

- Том считает, что дело сейчас находится как раз в той самой точке, где он хочет, - объяснил он. – Нет нужды выставлять тебя.

Том не хотел втягивать меня в процесс и таким образом  открывать для потенциальных вопросов 20 лет, что я знаю Майкла.   Кроме того, по словам Джо, те самые «разумные сомнения», необходимые для  того, чтобы выиграть дело, были не только заронены, но и доказаны.

Проблема заключалась в том, что Майкл не слышал этих разъяснений касательно сложившейся ситуации. Ему сказали, что я отказался давать показания.  Если я когда и думал, что мои подозрения, будто кто-то из организации Майкла жаждет подсидеть и убрать меня,  только лишь паранойя, то теперь у меня были неопровержимые доказательства обратного. Это было откровенным саботажем. «Но от кого же все исходит», - задавался я вопросом. И раз никто не смог мне ответить на него, я стал одержим желанием найти предателя. Я спрашивал своего адвоката, должно быть, сотни раз: «Джо, ты ведь не говорил им, будто я не хочу давать показания, правда?»  Эта мысль сводила меня с ума тогда и преследует по сей  день.

Я был в бешенстве, что кто-то снова клевещет на меня Майклу. Но намного хуже, чем сама по себе ложь (мы проходили это и раньше), был тот факт, что на этот раз Майкл поверил. Однажды он  засомневался, когда ему наплели, будто я воспользовался своим положением и требовал взятку, и это было уже достаточно плохо; но то, что происходило теперь, не шло  ни в какое сравнение. Сама мысль о том, что я могу не поддержать Майкла, шла вразрез со всем, что я знал о себе, о том, каким я был человеком, и тем, что имело для меня ценность. Как Майкл мог поверить в это после всего того, через что мы прошли вместе,  что мы сделали друг для друга, кем мы были друг для друга, чем мы делились… как он мог поверить в то, что было полностью противоположно всей моей натуре? Ради всего святого, он ведь вырастил меня! Он знал все обо мне. Всю свою жизнь я не делал ничего другого, кроме как поддерживал и защищал его. Я знаю, что не был идеален, что совершал ошибки, но также я знаю, что мои намерения всегда были хорошими, а приоритеты – ясными. И Майкл знал это. И тем не менее, несмотря на все это, Майкл отвернулся от меня и сделал это легко и уверенно. Он говорил членам своей семьи, членам моей семьи и друзьям: «Нет, ну вы представляете, что Фрэнк сделал? Он не встал на мою защиту в такое тяжелое для меня время».

Слова, которые Майкл сказал мне однажды, принимая меня на работу, вновь и вновь звучали у меня голове: «Фрэнк, ты теперь обладаешь властью. Люди будут завидовать тебе. Они попытаются рассорить нас и настроить друг против друга. Но, обещаю тебе, я никогда не позволю этому произойти». Его слова  оказались пророческими, но вместо того, чтобы стоять рука об руку, как он  и обещал, Майкл, казалось, позабыл свое собственное предсказание. И когда дошло до дела, его вера в меня рассыпалась. Это предательство полностью уничтожило меня.

Я знал, что Эдди и Майкл близко сошлись, и надеялся, что брат сможет развеять посетившие моего друга сомнения. Но Эдди также считал, что я не поддерживаю Майкла, а мое появление на передаче 20/20   счел попыткой привлечь к себе внимание. Это не имело никакого смысла. Ведь если бы я жаждал внимания, то в моих эгоистических интересах было бы выступить свидетелем и дать показания, а не отказываться от них. И после этого за свое отдаление и разрыв с Майклом  я начал частично винить брата. Так ли все было или нет – позже он полностью отрицал это – Эдди все равно мог бы сказать: «Майкл, ты абсолютно точно знаешь, что Фрэнк ничего подобного не делал. Ты ошибаешься. Он любит тебя». Но он не сказал.

Мой брат застрял посередине. Эдди, как и я, вырос рядом с Майклом. Но в отличие от меня, его полученный  в детстве идеализированный образ Майкла  остался нетронутым. В течение многих лет, проведенных с Майклом, я смог принять его несовершенство. Я был рядом, чтобы оберегать его, но это значило также, что я должен принять его недостатки и защищать в том числе от событий, происходивших по его вине. Майкл никогда не показывал свою обратную, темную сторону в присутствии моей семьи. Эдди не видел, как он, охваченный ликующей паранойей, безжалостно сжигал мосты и выкидывал людей из своей жизни. Он не видел  сражений Майкла с пристрастием к лекарственным препаратам. Он не видел, как трудно тому было открыть глаза на финансовые проблемы. В результате, когда Майкл отвернулся от меня,  Эдди поверил его суждениям, как послушный сын верит отцу. Мы с братом всегда были близки, но суд  пролег между мной и ним, так же как между мной и Майклом. Я потерял Винни, я потерял Майкла и в тот момент чувствовал, будто потерял еще и брата.

Наш конфликт и тяготы судебного процесса неизбежно отразились на всей остальной моей семье – жизнерадостных, веселых рестораторах.  Они были потрясены и сколь сильно ни любили меня, все же не имели ни малейшего понятия, как теперь относиться ко мне. Откровенно говоря, я не виню их. Все оказалось намного сложнее, чем я ожидал и мог себе представить. Мама любила, когда все в ее жизни было просто и ясно: он желала знать, что со мной все в порядке, и, общаясь с ней,  в большинстве своем я никогда не вдавался в детали проблем до тех пор, пока все уже не было улажено. Она не знала или не понимала, почему Эдди и Майкл питали такие враждебные чувства ко мне. Мы много раз говорили на эту тему, но я и сам не мог толком объяснить, что пошло таким чудовищно неверным образом.

Казалось, мой отец был единственным, кто на самом деле понимал, через что мне пришлось пройти. Я приезжал к нему, когда бывал расстроен и хотел выговориться. Но, не смотря на это, вдали от Майкла, вдали от моей тихой гавани, которой всегда был дом в Нью-Джерси, я чувствовал себя изолированным и одиноким. Чему я и научился за годы с Майклом, так это тому, как, защищаясь, отгораживаться от окружающего мира; вот и в этот раз я инстинктивно ушел в себя еще глубже.  Депрессия, накрывшая меня в 2004 году, продолжалась в течение долгих месяцев судебного процесса. Я стал практически отшельником.

***

Вердикт был вынесен 13 июня 2005 года. Я был в родительском доме  вместе со всей семьей  перед телевизором, и по причине, которой сейчас уже и не вспомнить, занял место на кресле. Майкл был признан невиновным по всем пунктам обвинения, и я был свободен.

Добрые новости для Майкла, были  добрыми новостями и для меня. Если бы его признали виновным, окружной прокурор, возможно, предъявил бы мне обвинение в сговоре, и передо мной  замаячила бы перспектива от 2 до 6 лет тюремного заключения. Но, говоря в двух словах, вся эта отвратительная ситуация, наконец, стала историей. Мы кричали от радости, прыгали и обнимались.

После оглашения вердикта Майкл позвонил нам в Нью-Джерси, чтобы поговорить с каждым. Его разговор со мной, что не стало сюрпризом, был немного странным.

- Как ты, в порядке? – спросил я.

- Я очень рад слышать твой голос, - ответил Майкл. – Мы прошли через все и справились, но это было непросто. Это высосало из меня все силы, Фрэнк. Я собираюсь уехать отсюда. Уехать из этой страны. Они не заслуживают меня!  Шли бы они все! Не хочу больше иметь ничего общего с Соединенными Штатами. Никогда не вернусь сюда».

Мы не говорили о том, как он поверил, будто я отказался давать показания в его пользу.  Подробности и мучения, через которые прошел я во время этого суда, также не поднимались. У меня было такое чувство, что он сделал это звонок, потому что не мог иначе, но по его тону я прочитал, что сейчас не подходящий момент поднимать болезненные, глобальные темы.

После вынесения приговора Майкл отправился в Бахрейн. Отчасти эта поездка была обусловлена тем, что в США он больше не чувствовал себя как дома. Он говорил, публично и в частных беседах, что  Неверленд был осквернен полицейским рейдом. Неверленд, дом, который он горячо любил,  представлял собой квинтэссенцию его стремления к чистоте и невинности, - тех самых качеств, которые судебный процесс посмел поставить под вопрос. Поэтому он бросил ранчо и оставил свою мечту, ту которую  лелеял больше всех.

8 ноября 2005 года состоялось шоу «An All-Star Salute to Patti LaBelle: Live from Atlantis». Сидеть за кулисами и наблюдать за воссоединением Bluebelles было сплошным удовольствием, и карьера моя была на высоте. После того как шоу подошло к концу, гордость и счастье на мгновение вспыхнули во мне. Но это продлилось совсем недолго. Шоу прошло удачно, но его успех был для меня не большим утешением. Мои эмоции, словно не принадлежали мне больше. Я ничего не чувствовал.

Майкл пригласил мою семью в Бахрейн, чтобы вместе отпраздновать рождество, но я не поехал. В тот момент у меня шли переговоры с Расселом Симмонсом, одним из основателей Def Jam, относительно проведения концерта-трибьюта, на котором была бы отдана дань его вкладу  в хип-хоп музыку. Но это было лишь предлогом. Истинная причина же заключалась в том, что я был зол. Я жаждал оставить прошлое позади и насколько же  верил в собственное великодушие, но правда заключалась в том, что я попросту не мог простить его. Я все еще не мог поверить в то, что Майкл усомнился в моей непоколебимой преданности ему, особенно после всех страхов, тревог и депрессии, которые я пережил с ноября 2003 года. Я не хотел ни видеть его, ни говорить с ним.

Какая-то часть меня желала все выяснить и расставить точки над  i, но с годами я стал очень упрям. Когда Майкл впервые попросил меня работать на него, я знал, что это, фактически, приглашение на безумный аттракцион,  и с радостью согласился. В процессе этого взаимодействия я пережил лучшее время в моей жизни, и хотя моменты сомнений Майкла во мне были болезненны, я летел вниз и вверх по его американским горкам, призывая все свои терпение и снисходительность, на какие только был способен. И среди всех сумасшествий, которые мы разделили, суд стал самым жестоким аттракционом, на котором я когда-либо катался. Я пережил и вынес все это только ради него, только из-за нашей дружбы и из-за моей преданности. Прожив в тени всего происходящего больше двух лет, я решил, что заслуживаю нормальный телефонный звонок и настоящий разговор по душам. Разговор с другом, а не шаблонный обмен приветствиями.

После суда возникло впечатление, что Майкл не собирается налаживать со мной контакт. И он не то чтобы сквозь землю провалился, нет. Он регулярно общался с остальными членами нашей семьи и лишь меня избегал. Зная, что он с легкостью поверил в ложь относительно моего нежелания давать показания, я не ожидал простого и радостного воссоединения. Но я ожидал, что мы хотя бы поговорим. И ожидал, что у меня будет шанс высказаться в свою защиту. И что он извинится. Возможно, я слишком замкнулся на себе или был невнимателен. Безусловно, то, через что пришлось пройти Майклу, было куда серьезнее и болезненнее, чем мои тяготы. Но он даже не понял, что я переживал все это вместе с ним; и что для меня это тоже был один из самых темных периодов жизни.

Майкл воплощал для меня много ролей, он был и начальником, и наставником, и братом, и отцом. Но более всего другого он был старым и очень близким другом. Когда он отверг меня, я чувствовал себя  сбитым с толку и потерянным.  На моих глазах подобное много раз происходило с его друзьями и коллегами, но я всегда думал, что совокупность нашей совместной истории и моей преданности сделает меня счастливым исключением. Определенно, я ошибался.

Не считая Рассела Симмонса, я не знал, что делать дальше. Найти другую работу во время суда была крайне непросто. И я сомневался, с чего начать. Обивать пороги в поисках работы я не собирался.  Даже с учетом всего полученного опыта, в моей профессиональной истории зияли фундаментальные    дыры. Я не привык каждый день появляться в определенном месте в определенное время; и строить отношения с начальником – настоящим начальником, который говорил бы мне, что делать,  -  было для меня в диковинку. Я подумал, что в теории не плохо бы продолжать продюсировать  концерты и шоу, но на самом деле мое внутренне состояние совершенно не соответствовало всему этому. Я и всегда-то был довольно замкнутым, но в тот момент полностью ото всех закрылся. Я производил впечатление высокомерного, заносчивого, даже слегка странного типа. Возможно, самым худшим последствием моего несчастья стало то, что мной овладела паранойя Майкла. Я больше никому не верил. И как бы пафосно это ни звучало, правда заключалась в том, что я потерял веру в человечество.

Спустя несколько месяцев я собрался и открыл офис в здании на Пятой Авеню, мой первый офис. Началось время самовосстановления. Выяснилось, что у меня есть необходимые навыки, и я приобрел репутацию человека, который хорошо делает свое дело. Я знал, как выстраивать отношения, заключать сделки и получать доход. Люди обращались ко мне за помощью в заключении всевозможных договоров, и я начал брать свой процент за консультации. Вместе с этим начало приходить понимание, что расставание с Майклом было единственным способом обнаружить, что я могу быть успешным и могу процветать  без него. Это стало важным уроком. Моя самоидентичность, которая так долго была закутана и прикрыта личностью Майкла, вдруг начала проявляться. Впервые за всю мою взрослую жизни, я поставил  на первое место самого себя

+1

29

Глава 23.
Примирение.

Часть первая

Мы с Майклом понимали, что нам необходимо примириться, но открытая конфронтация была не в его духе. В действительности, восстановление нашей дружбы заняло некоторое время. Поначалу отношения были не те, что прежде, но мы снова начали общаться, разговаривая друг с другом время от времени в 2006.

Майкл с детьми жил в Лас Вегасе, периодически возвращаясь в Лос Анджелес, чтобы защищать себя в суде в ходе одного из множества негромких исков, которые продолжали досаждать ему. Всякий раз, когда он звонил, я ощущал, что между нами по-прежнему есть дистанция. Он хотел поговорить, услышать мой голос, но для серьезного разговора с ним, в котором я нуждался, время было неподходящее. Мы оба избегали говорить о главном. Он спрашивал, над чем я сейчас работаю, чем занимаюсь. Я рассказал ему об офисе на Манхэттане и поделился новостями о тех проектах, над которыми работал. Я никогда не забывал благодарить его, повторяя: «Если бы не ты, я бы не смог думать и действовать так, как сейчас». Я помню, как он говорил мне: «Фрэнк, сделай сначала что-нибудь одно. Заверши одно дело. Не нужно работать одновременно над тремя сотнями разных задач. Так ты вообще ничего не сделаешь».

Он был прав. Я занимался тремя сотнями вещей одновременно. Я думал, что это нормально, поскольку мы с ним всегда так делали. Но Майкл был солидной компанией, в то время как я только начинал свой путь.

Наши беседы были недолгими. Он не хотел говорить о суде, конфликте между нами — ни о чем подобном. Ситуация не была разрешена, но чем больше я с ним говорил, тем отчетливее понимал, что судебный процесс был для него настолько тяжелым переживанием, что он не хотел вспоминать о нем. В то время как мне было нужно поговорить с ним о некоторых вещах, чтобы двигаться дальше, Майкл был ранен слишком глубоко этими вещами, чтобы их обсуждать. Общаясь со мной, он должен был снова оказаться лицу к лицу с болью, он просто не был к этому готов.

Но вскоре он начал говорить нашим общим друзьям, как он по мне скучает и как хорошо идут у меня дела. Он рассказывал людям, что все время со мной разговаривает и что все прекрасно. Это не было правдой, но Майкл понимал, что его слова дойдут до меня. Я знал, как сильно Майкл не любил конфликты, и понимал, что это был способ докричаться до меня, вместо того, чтобы просто снять телефонную трубку.

Обычно звонки от Майкла раздавались неожиданно. Однажды, весной 2007 года, зазвонил телефон, и это был Майкл — он просил меня приехать к нему в Ирландию. Со дня оглашения вердикта прошло два года, а мы все еще не обсудили ни одну из тех проблем, которые сформировались под влиянием суда. Майкл говорил со мной всего минуту, но я почувствовал, что то был первый раз со времен процесса, когда он сделал шаг мне навстречу, выразил желание повидаться со мной. Я сказал, что буду рад приехать к нему. Он ответил: «Хорошо, тогда я попрошу кого-нибудь связаться с тобой, чтобы организовать поездку».

Два дня спустя мне позвонила Раймона Бэйн, менеджер по связям с общественностью из команды Майкла и его личный помощник, которая в то время (очень недолго) управляла его империей. (Позднее она тоже подаст на него в суд). Ее слова шокировали, их было невозможно забыть:

Что касается господина Джексона, - объявила она — если вы приедете в Ирландию, вас арестуют.

Мне потребовалось немного времени, чтобы осознать смысл ее слов. Может, я не расслышал?

- Подождите минутку, - сказал я. Я был в своем офисе и моментально связался с отцом. Я устал от того, что мне постоянно приходится выступать одному против всех. Мне был нужен свидетель. Раймона Бэйн тоже подозвала кого-то к телефону.

- Я из полиции, - сказал голос. - Если вы приедете в Ирландию, вас арестуют.

Вы что, шутите? - сказал я. - О чем вообще речь?

Майкл говорит, что вы звоните ему в студию с угрозами, - ответила Раймона Бэйн.

Это уже было слишком. Я даже не знал, где Майкл работает! Тут заговорил мой отец:

Не знаю, кто вы, но это Доминик Касио. В течение двадцати четырех часов я буду ждать звонка от Майкла. И это он говорит после двадцати лет дружбы? Это неприемлемо.

На следующий день Майкл позвонил моему отцу и извинился. Он сказал, что ничего не знал об этом телефонном разговоре. Я до сих пор не знаю, сделала ли Раймона, по какой-то причине, прямо противоположное тому, о чем просил ее Майкл, или же он, под влиянием своей паранойи, передумал звать меня в Ирландию.

Майкл сказал моему отцу, что извинится передо мной, но так и не позвонил. Возможно, ему было стыдно или же он решил, что приедет лично повидаться со мной.

june9

+2

30

Часть вторая

В пятидесятый день рождения моей матери, 19 августа 2007 года, мы устроили вечеринку-сюрприз в нашем доме в Нью Джерси. Вечером, когда разошлись гости, на пороге появился Майкл. За ним вереницей следовали трое его детей, черный лабрадор по кличке Кэния и кошка.

Мой отец позвонил мне в офис и сказал: «Думаю, тебе стоит приехать сегодня вечером домой, но смотри, чтобы с тобой никого не было». Как только он произнес эти слова, я понял, что Майкл у нас в гостях.

Я не видел своего старинного друга три года – с тех пор как был в Неверленде, когда ему только-только предъявили обвинения. В тот вечер я отправился в Нью Джерси. Я был рад увидеть его и детей, но притворяться, что произошедшее между нами давно в прошлом и дела обстоят прекрасно, я никак не мог. Я сказал Майклу:

-         Нам надо поговорить.

-         Хорошо, - ответил он.

В разговор вклинился Эдди, который в тот период считал себя защитником Майкла. «У вас пять минут», - самоуверенно объявил он. Мой брат был убежден в том, что я предал Майкла. Я бы вел себя точно так же, если бы считал кого-то виновным в подобном поступке.

-         Что ты говоришь? У меня пять минут, чтобы побеседовать с господином Джексоном? – огрызнулся я.

Я был вне себя и, повернувшись к Майклу, продолжил:

-         Ну, как? У меня пять минут, чтобы пообщаться с тобой?

-         Я этого не говорил, - ответил Майкл и с этими словами направился вслед за мной в комнату, которая когда-то была моей, а теперь Эдди превратил ее в звукозаписывающую студию. Эдди шел за Майклом попятам. Я попросил брата уйти, но он отказался.

-         Нет, тебе лучше уйти, - сказал ему Майкл и Эдди нехотя подчинился.

-         Прежде всего, хочу сказать, - начал я, обращаясь к Майклу – что если мне потребуется несколько часов, чтобы поговорить с тобой, я так и сделаю.

-         Фрэнк, успокойся, - сказал Майкл. – Ты же знаешь своего брата.

Эдди, который стоял за дверью, постучал и хотел войти, но Майкл сказал ему:

-         Все в порядке. Нам надо поговорить.

Я посмотрел на Майкла… и заплакал.

-         Как ты мог допустить такое? – взывал я. – Ты знаешь меня лучше, чем кто бы то ни было. Знаешь, что я за человек. Как ты мог позволить людям нас поссорить? Почему ты поверил им? Почему ты захотел им поверить? Ты говоришь, я тебя предал. Как же я сделал это?

Вопросы, которые переполняли меня на протяжении трех лет, вырвались наружу, один за другим. Где-то посреди этого потока я сказал Майклу:

-         Запомни, моя совесть чиста. Я не сделал ничего плохого и не сожалею ни об одном поступке. Я всегда был готов поддержать тебя любым возможным способом. Ты говорил, что тебя часто предавали. Ты научил меня быть верным, я был им. Я всегда был верен тебе и останусь таким навсегда. А где была твоя верность?

Майкл был спокоен.

-         Ну, мне сказали, что ты не хочешь давать показания в суде. Ты не собирался выступить в мою защиту, когда я в этом нуждался. Меня это ранило. После всего, что я для тебя сделал… - ответил он.

-         Кто тебе это сказал? – спросил я в гневе. – Это неправда. Твой адвокат, Том, сказал Джо, моему адвокату, что в моих показаниях нет необходимости.

-         Не помню, кто это был. Кто-то сказал мне об этом.

-         Кто же? – продолжал настаивать я.

-         Я не помню. Сказали и все.

Майкл говорил со мной, лежа на кровати, ноги кверху, и отдыхал, дав мне возможность выговориться.

-         Кто тебе сказал? – негодовал я.

Этот вопрос сводил меня с ума несколько лет. Я пытался успокоиться, но контролировать эмоции было нелегко.

-         Ты говорил, что ничего подобного никогда не случится, - наконец, ко мне вернулась способность говорить спокойно. – Когда я только начал работать с тобой. А теперь ты всем рассказываешь, что я тебя предал, что я не поддержал тебя.

Я шагал взад-вперед, как я обычно делаю, перед кроватью, на которой лежал Майкл.

-         Но на самом деле все было не так. А ты не позвонил мне, чтобы узнать правду, потому что предпочел поверить тому, чему хотел поверить – что я предатель. Тебе хотелось быть жертвой. Хотелось говорить всем, что ты мне помог, а я тебя подставил. Но я этого не делал. Что я такого сделал, что ты так меня возненавидел? Ты понятия не имеешь, как мне больно. Я тебя знаю. Почему бы просто не позвонить мне и спросить самому, вместо того, чтобы давать волю воображению?

В этот момент я почувствовал, что мои эмоциональные слова начали доходить до адресата. На глаза Майкла навернулись слезы. Он поднялся и обнял меня.

-         Прости, - сказал он. – Ты знаешь, я люблю тебя как сына.  Мне очень жаль, что ты переживаешь все это из-за меня. Давай просто начнем все сначала.  Я мог бы поехать куда угодно, но я здесь, рядом с тобой и твоими родными. Я хочу двигаться дальше.

Он извинился за тот безумный звонок, когда мне угрожали арестом в случае, если я прилечу в Ирландию.

Чего я не предполагал услышать от Майкла Джексона, так это объяснений. Я был знаком с его паранойей, я имел с ней дело на протяжении многих лет, но мне было трудно принять тот факт, что на этот раз она  обратилась против меня. Я не был до конца уверен в том, понимает ли сам Майкл, чего боится и от чего пытается себя защитить. Ему через многое пришлось пройти, и я всегда напоминал себе, что не был в его шкуре. Поэтому я решил – хватит. Я видел, что он по-настоящему сожалеет о произошедшем. Я хотел только извинений, сожаления с его стороны и мира между нами.

-         Я не хочу с тобой деловых отношений, - сказал я. – Я просто хочу быть твоим другом, мне нужна твоя дружба. Мне нужен ты.

-         И я хочу того же, - ответил Майкл.

Мы были друзьями на протяжении двадцати лет, но, тем не менее, каким-то образом забыли, как крепко нас связало все, что мы пережили. Я знал недостатки Майкла, но все равно винил в его крайностях окружающих его людей. Мне хотелось заботиться о нем, несмотря ни на что. Нелегко избавляться от старых привычек.

+3

31

(окончание)

– Ты снова окружен идиотами, – восклицал я. – Тебе надо избавиться от этих ненормальных людей. Сделай мне одолжение, начни работать! Вернись к тому, что ты делаешь лучше всего!

Он кивал с легкой улыбкой. Ему нравились мои слова. Я продолжал:

– Слушай, в доме моих родителей есть студия. Начни работать, начни писать, начни продюсировать!

– Забавно, что ты говоришь мне это, – заметил Майкл, – потому что я только что разговаривал именно об этом с твоим братом.

В итоге мы с Майклом выясняли отношения целых два часа. Поначалу Эдди прерывал нас каждую минуту, думая, что я принуждаю Майкла к разговору, который он не желает вести. Но Майкл каждый раз успокаивал моего брата, говоря, что все в порядке, и, в конце концов, Эдди оставил попытки контролировать ситуацию. О суде мы не разговаривали – я видел, что Майкл не хочет ворошить эту тему. Вместо этого мы оставались на нейтральной территории, беседуя о его вилле в Бахрейне, о новом лейбле звукозаписи, который он хотел основать с принцем Бахрейна, и о том, как растут дети. По его осторожным, неуверенным планам на ближайшее будущее я чувствовал, что он еще не вполне обрел почву под ногами. Последствия суда были очевидны. Но я видел, что он сможет оправиться от этого. Майкл был словно кошка с девятью жизнями.

Когда наш разговор подошел к концу, я открыл дверь и позвал брата: «Теперь заходи, Эдди», – как будто нам было по десять лет.

С этого мы с Майклом начали. Следующие четыре месяца он со своей семьей прожил в Нью-Джерси, и в этот период мы стали заново отстраивать нашу дружбу. Мы проводили вместе время, беседовали о музыке и воспоминаниях – просто разговаривали друг с другом, как и всегда раньше. Я работал в Манхэтене, но часто заезжал в Нью-Джерси, чтобы увидеть Майкла и детей. Его сорок девятый день рождения, который случился через десять дней после пятидесятилетия моей мамы, мы отметили большим семейным ужином. Мама наготовила, и вдобавок мы заказали пиццу, потому что Майкл обожал пиццу.

Время, проведенное в Бахрейне после суда, стало для него хорошим отдыхом. Ему нужно было уехать, заняться собой, и теперь он казался полным новых сил. В нем заметны были оживление и энтузиазм, и он возвращался к творчеству и свободе. Днем они с Эдди работали в студии, и Майкл продумывал идею анимированного мультфильма, который надеялся выпустить. В окружении моей семьи он мог оставаться собой, поэтому был счастлив. Мы совсем не видели признаков употребления им каких-либо лекарств. Он снова стал прежним Майклом.

Одну из спален на втором этаже мы переоборудовали в классную комнату, и в дом каждый день приходил учитель. Хотя Майкл ложился поздно, по утрам он обязательно поднимался на рассвете, чтобы помочь детям подготовиться к урокам. Кормила детей моя мама, но Майкл их одевал – всегда очень опрятно, как если бы они шли в настоящую школу, – и следил за тем, чтобы они чистили зубы.

Во время нашего длительного разговора мы с Майклом решили, что будем работать над нашей дружбой (не над бизнесом, только над дружбой) и теперь мы оставались верны своему слову. Все имевшиеся проблемы между нами были разрешены. Мы шутили, вспоминая старого Гари, его дурацкие песни и то время, которое мы с Майклом провели в парижском Диснейленде. Как-то на аттракционе «Питер Пэн» тогда мы остановились возле аниматронной Венди. «Она такая красивая!», – вздохнул Майкл. Мы переглянулись и немедленно поняли, что нужно делать. Я не горжусь этим эпизодом, и это было нехорошо, но не сделать этого было нельзя. В знак нашего восхищения мы задрали Вэнди юбку и расписались на ее, скажем так, аниматронных прелестях. Я уверен, что и сегодня, если кто-то отважится поднять юбку бедняжки Венди в Париже, он обнаружит там мой автограф и автограф Майкла, пометившие нашу территорию. Вообще-то я соврал, когда сказал, что не горжусь этим моментом. На самом деле, горжусь.

Тем временем в студии с Эдди дела шли хорошо. Так же как меня Майкл подготовил к тому, чтобы вести с ним бизнес, в Эдди он с юных лет развивал музыкальный талант и обещал, что если брат будет стараться, то однажды получит свой шанс. Даже хотя Эдди был младше меня, я во многом на него равнялся. И я был счастлив, что теперь они работали вдвоем и Майкл снова занялся музыкой. Вместе с нашим близким другом Джеймсом Порте они написали двенадцать песен, три из которых («Breaking News», «Keep Your Head Up» и «Monster») позже появятся в альбоме Michael.

Казалось, что все встало на правильные рельсы – жизнь Майкла, моя жизнь и наша дружба. Но многие месяцы накипевших обид и раздражения не прошли даром: несмотря на перемены к лучшему в других областях, мы с братом по-прежнему не могли наладить контакт. Каждый из нас затаил обиду на другого, и хотя ради Майкла мы старались ее не демонстрировать, любому, кто бывал у нас, было ясно, что между нами все уже не так, как прежде. Мы вели себя друг с другом вежливо, но все еще не помирились. И непонятно было, помиримся ли когда-нибудь.

+4

32

Глава 24. Немыслимое

В течение следующей пары лет мы с Майклом были в регулярном телефонном контакте – как друзья. Он работал над серией из 50-ти концертов This Is It, которые планировались в лондонской O2 Arena в июле 2009-го. Шоу должны были стать лебединой песнью Майкла. Даже его дети, которым никогда раньше не разрешалось смотреть его живое выступление, собирались увидеть шоу – в первый и последний раз.

По моему предложению Майкл снова нанял своего бывшего менеджера, Фрэнка Дилео, с которым не работал с тех пор, как я был ребенком. Я помнил Фрэнка еще с Victory-тура. Фрэнк связался со мной и попросил присоединиться к работе над лондонскими концертами: он был уже не молод и чувствовал, что нуждается в помощнике. «Тебе стоит сначала обсудить это с Майклом, – возразил я, – но если он не против, то я готов». Время было для меня подходящим. Я как раз искал следующее шоу, которым можно было бы заняться, а Фрэнк был мне близким человеком и многому меня научил. Но решение я оставил в руках Майкла. Мне не хотелось брать должность насильно.

Вскоре после этого между мной и Майклом состоялся краткий разговор. Майкл сказал, что мой брат Эдди и Джеймс Порте собираются в Лондон, чтобы вместе продолжить работу над альбомом, который начали в Нью-Джерси. Майклу нравилась творческая синергия, возникшая между ними тремя, и он с энтузиазмом ждал возможности снова заняться музыкой. Он давал Эдди шанс, который всегда обещал. Это был звездный час Эдди.

Майкл сказал, что счастлив снова работать с Фрэнком Дилео, а затем перешел к главной теме звонка: он хотел, чтобы я присоединился к ним в Лондоне.

– Фрэнк свяжется с тобой, – сказал он. – Договорись с ним обо всем, только держи это между нами. Никому ничего не говори.

Услышав эти слова, я улыбнулся. Некоторые вещи не меняются никогда.

– Я очень горжусь тобой, – сказал я. – Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, – ответил он. – Все, мне пора. Мы едем на репетиции.

Для нас с Майклом это должно было стать маленьким шагом на пути к восстановлению отношений, и, несмотря на всю горечь и раздоры последних лет, я знал, как здорово все может получиться. Это была его финальная серия концертов, и мне хотелось участвовать в их подготовке.

25 июня 2009 года, когда я был в Италии и ожидал вызова в Лондон, Майкл умер. В тот день исполнилось ровно десять лет с даты концерта Michael Jackson & Friends в Сеуле. Десять лет с тех пор, как я начал работать с Майклом.

***
В Кастельбуоно, послушав новость о смерти Майкла на сотовом телефоне, я некоторое время бродил взад и вперед по мощеным улицам в одиночестве. Мой друг отогнал домой мою машину, а кузен Дарио ждал у своего автомобиля, давая мне время справиться с шоком и горем. Мысли мои были в тумане, и казалось, будто мир стремительно вертится вокруг меня. Случайные воспоминания поднимались из глубин памяти и растворялись обратно. Короткие мгновения из прошлого – счастливые и печальные, значимые и незначащие, смешные и грустные, всплывали на поверхность и тут же исчезали. Забираясь в машину Дарио, я все еще был в этом состоянии. Отчасти я даже надеялся, что все это – очередная хитрость Майкла. Майкл уже, бывало, в прошлом пропускал концерты. Имел место, конечно, и досрочно законченный Dangerous-тур, и отмененные концерты Millenium, но конкретно мне вспомнился случай в 1995-м, когда мне было пятнадцать. Майкл тогда должен был выступить в специальной программе для канала HBO, и я собирался пойти на то шоу. Но за неделю до передачи он поделился со мной: «Фрэнк, я должен тебе кое-что сказать. Шоу не будет». Духовный наставник ему об этом поведал. И действительно, прямо перед шоу Майкл потерял сознание во время репетиций. Концерт отменили. Вот и теперь я невольно надеялся, что это просто какая-то хитрая схема, чтобы увильнуть от концертов.

Пока кузен вез меня домой, я позвонил семье в Штаты. Все плакали, но никто не мог поверить, что Майкла больше нет. Его смерть была нереальной. Я даже поговорил с братом Эдди – наши разногласия растворились в слезах этой трагедии. Никто из нас не мог найти слов друг для друга. Пока я был на телефоне с семьей, пытаясь осознать случившееся, один из них сообщил мне, что Майкл умер от передозировки. Я знал, что, когда он жил у нас в Нью-Джерси, он ничего не принимал (даже к вину не хотел притрагиваться), поэтому новость стала для меня сюрпризом. Но в последнее время он находился под давлением выступлений, а в прошлом я видел, как это инициировало его проблемы.

Майкл столько раз говорил мне, что погибнет «from a shot» (shot – «выстрел»; второе, менее употребительное значение – «укол, инъекция»). Он всегда использовал именно это слово, и каждый раз я неизменно думал о выстреле из оружия, но в конечном итоге его убила инъекция. В моем понимании главная разница между гибелью от выстрела и от инъекции состояла в том, что последнее подразумевало выбор, осознанное решение. Майкл звал докторов и просил их об инъекциях бессчетное число раз. И у него всегда была возможность предотвратить этот акт. В тот момент все это казалось мне такой бездумной небрежностью. И, тем не менее, я знал: винить Майкла в том, что он навлек это на себя, было бы слишком просто и более того, несправедливо. Боль и страдания Майкла были реальными и глубокими. Да, существовали более безопасные способы облегчать его боль, и он испробовал многие из них. Его исследования, медитация, сочинение песен и выступления, гуманитарная деятельность, создание Неверлэнда, и, превыше всего, его дети – все были усилиями заглушить боль, а в случае детей – победить ее любовью, которая значила для него больше, чем все остальные занятия вместе взятые. Но в конце физические и психологические страдания взяли верх, и Майкл умер в своем бесконечном поиске внутренней гармонии.

Конечно, он не планировал умирать еще долгое время. Он ценил каждый момент, проведенный с детьми, и далеко не закончил построение своей семьи. Он хотел завести больше детей. Более того, Принсу, Пэрис и Бланкету еще предстояло немало повзрослеть, и он предвкушал, как разделит с ними все жизненные вехи, которые предстоят им в будущем. «Фрэнк, – говорил он, – представляешь, когда Принс вырастет и мы сможем беседовать с ним за бокалом вина?» Он размышлял о том, как познакомится с будущим мужем Пэрис и убедится, что тот ей подходит. Он шутил со своими детьми: «Каждый из вас подарит мне по десять внуков». Майкл ни за что не захотел бы умышленно оставить их одних. Он даже воображал увидеть правнуков. Когда дело касалось семьи, он мыслил в долгосрочной перспективе за нас обоих. «Фрэнк, жду не дождусь, когда буду рассказывать твоим детям истории про тебя», – бывало, говорил он.

В дни, последовавшие за его смертью, мой гнев обратился на окружавших его людей. «Где они были?» – не мог понять я. Почему они не проследили, чтобы этого не произошло – не смогло произойти? Кто-то должен был защитить его. Я должен был защитить его! Но я никогда не представлял себе, что нечто подобное случится. Ведь, повторюсь снова, когда я в последний раз видел Майкла в Нью-Джерси – хотя с тех пор прошло почти два года, – он был абсолютно чист, даже алкоголь не пил. Он был полностью сосредоточен на том, чтобы вернуться к работе.

Я вспомнил разговор с Фрэнком Дилео месяц или два назад, когда он сказал: «Нам надо проследить, чтобы Майкл лучше питался. Он слишком худой». Но также он сообщил мне, что Майкл выступает хорошо, полон энергии и что шоу получится потрясающим. «Поразительно, – восклицал Фрэнк, – на что он все еще способен в пятьдесят лет! Нужно только держать подальше безумных докторов, и все будет отлично». Тогда я понял, что Фрэнк борется с докторами так же, как когда-то боролся я.

Конечно, у меня были свои подозрения насчет опасности препаратов, которые употреблял Майкл. Но я знал из беседы с анестезиологом, который был столь откровенен со мной в Нью-Йорке, что пропофол безопасен – если дозу контролировать должным образом. Доктора, к чьим услугам прибегал Майкл, всегда были специалистами, экспертами в своей области. Однако Конрад Мюррей, врач, который ввел ему смертельную дозу пропофола, не был анестезиологом; он был кардиологом. Мне никогда и в голову не приходило, что такое лекарство может давать кто-то кроме эксперта, и эта уверенность подавила страхи по поводу рисков, на которые шел Майкл. Он был человеком с серьезным расстройством сна, и его повели по неверному пути лечения. Пропофол не является безопасным способом обрести сон, но он был единственным средством, которое нашел Майкл. Зная его так хорошо, я могу с уверенностью сказать, что в ту ночь, когда он умер, все, чего он хотел, – это выспаться для завтрашней репетиции.

Эдди вылетел в Лос-Анджелес, чтобы поддержать семью и детей Майкла. Рэнди, один из ближайших к Майклу братьев, всегда державшийся в стороне от политических дрязг, возглавил семью Джексонов, любезно взяв на себя организацию формальностей. Полторы недели спустя я тоже прилетел в Лос-Анджелес. Панихида проводилась 7 июля в Staples Center, где Майкл репетировал для своих концертов. В каком-то смысле, похороны стали просто еще одним грандиозным шоу, и неудивительного, ведь вся жизнь Майкла была большим зрелищем. Интимность в таких условиях существования была невозможна.

Многие из тех, кто присутствовал на похоронах, по-настоящему оплакивали уход Майкла, но были и другие, для кого это событие стало чем-то вроде похода на церемонию вручения Оскаров. Но я знаю, Майкл хотел бы, чтобы участвовали все. Он привык к большим толпам. Все эти лица служили напоминанием о том, как он объединил людей и сколько жизней затронул. Все мы, собравшиеся вместе в одном зале. Как бы мне ни хотелось лично попрощаться со своим близким другом, я понимал, что Майкл принадлежал всем.

В Staples Center было много знакомых мне лиц – Родни Джеркинс, Фрэнк Дилео, Карен Смит, Майкл Буш, и конечно, члены семьи Майкла. Я обнял их и увидел в их глазах то же чувство шока и потери, какое ощущал сам. Была там и Карен Фей – «Turkle»— визажист Майкла. Когда я увидел ее, мы обнялись в слезах. «Майкл так любил тебя, Фрэнк, – произнесла она сквозь слезы. – Ты был ему как сын. Он любил тебя, он любил тебя…» – «Карен, он и тебя любил», – всхлипнул я в ответ.

Семья Майкла всегда готова была поддержать его. Какие бы разногласия между ними не возникали, они неизменно объединялись, когда одному из них требовалась помощь, и теперь они были едины в своем горе. Я обнял Джеки, Дженет, Тито и его троих сыновей. С 3T я не виделся уже довольно давно. «Мне так жаль, – сказал я им. – Когда все немного уляжется, я с удовольствием пообщался бы с вами, ребята». Они были хорошими людьми. Я равнялся на них в детстве.

Все, казалось, были немного в растерянности. Очень тяжело было поверить, что это происходит на самом деле. Кэтрин, мать Майкла, сдерживала чувства – все старались, особенно ради детей, – но ничто не могло изменить того факта, что человек, которого хоронили, был ее родным сыном. Она и по сей день ни разу не навещала его могилу в мемориальном парке Форест Лон. Ей просто слишком тяжело.

Служба началась, и когда слово взял Преподобный Эль Шарптон, я, к собственному удивлению, был глубоко тронут его речью. Он говорил о том, как Майкл стал силой, объединившей людей в мире, не знающем цветов кожи, как он не признавал ограничений и никогда не сдавался. Это была светлая, радостная речь. Слушая слова Преподобного, я услышал отголоски идей самого Майкла и почувствовал, как его сияющий дух наполнил зал. Я верю в то, что после этого мира есть еще один – рай или как его ни назови, – и я верю, что энергия и аура Майкла были настолько мощны, что его присутствие по-прежнему ощущается, как здесь, на Земле, так и в том, другом мире, где бы он ни был.

Мне вспомнилась одна зимняя ночь в Манхэттене, вскоре после того, как я начал работать на Майкла. Около полуночи нам вдруг захотелось выйти и погулять на Таймс-сквер. Не будя охрану, мы выскользнули из отеля и взяли такси. В то время на Таймс-сквер еще существовал магазин «Virgin Megastore». Он был открыт допоздна, поэтому мы отправились к нему. Снаружи у магазина мы заметили пожилого человека: на лице у него была алюминиевая фольга, а на голове – шляпа, и он танцевал с огромной энергией. Ему, должно быть, было лет восемьдесят, но двигался он как молодой парень. Майкл, на котором была лишь зимняя одежда – никакой глупой маскировки, – подошел к нему поближе, чтобы рассмотреть. Потом положил двадцать долларов в его потрепанную картонную коробку на тротуаре. Старичок взглянул в низ, увидел двадцатку и принялся танцевать с удвоенным пылом. Это лишь один из моментов – ничего в нем не было такого, – но особенным его сделало то, что наш водитель в такси понятия не имел, что это Майкл Джексон сидит у него на заднем сидении, и энергичный пожилой танцор не представлял, что многие элементы в его движениях родились благодаря человеку, который подарил ему двадцать долларов. Мы погуляли тогда по улицам Таймс-сквер, только вдвоем, – для Майкла это была редкая возможность выйти в мир, не сталкиваясь с обезумевшей толпой. В тот момент он был просто обычным человеком, вышедшим погулять, и рядом с ним шел друг. Ночь была нашей.

Я видел множество концертов, и теперь Майкла-шоумэна больше не было – огромная потеря для очень многих людей. Мне будет не хватать Майкла-исполнителя, Майкла-музыканта, Майкла-артиста, но больше всего мне будет не хватать Майкла-человека, учителя, друга и члена семьи. Я скучал и оплакивал тот момент на Таймс-сквер, и бесконечную череду других мимолетных мгновений, которые хотел сохранить навечно. В этом была моя настоящая потеря. Похороны не принесли мне облегчения, – во всяком случае, того, о котором обычно говорят люди в таких ситуациях. Все, что я понял, это что время идет, и у нас нет иного выбора, кроме как продолжать жить. В завершение церемонии Джермейн спел песню Майкла «Smile». Это был удачный выбор: Майкл очень любил эту вещь.

После панихиды мы поехали из Staples Center в отель «Beverly Wilshire» на приватные поминки. Принс, Пэрис и Бланкет обрадовались, увидев мою семью. Они находились в оцепленной VIP-зоне помещения, но едва завидев нас, Принс воскликнул: «Касио здесь!» Мы бросились обнимать их, однако охрана преградила нам путь. «Пустите их, – велел Принс. – Они нам как семья».

Я могу повторять бесконечно, что дети Майкла всегда имели для него наивысший приоритет. Где бы он ни был и чем бы ни занимался, у детей всегда был к нему доступ, и они это знали. Если он находился на деловой встрече, и одному из детей был зачем-нибудь нужен, он останавливал все, уделял внимание ребенку, а затем возвращался. Если дети капризничали и не хотели ложиться спать, он оставался с ними, разговаривал, объяснял, почему им нужно спать, где будет он и чем будет заниматься в это время. Он успокаивал их, если они плакали. Он никогда не отдавал плачущего ребенка Грейс или другой няньке. Ему всегда хватало терпения оставаться со своими детьми, пока они не успокоятся. Майкл всегда уделял им это время, и не важно, каким опозданием на встречу это могло для него обернуться. Он никогда не злился и не раздражался. Его терпение с ними было бесконечным, и в результате его дети выросли благоразумными, уверенными в себе и открытыми к миру. Но теперь, в час их величайшей нужды, когда он больше всего хотел бы успокоить и подбодрить их, его не было рядом, и моя семья немногим могла помочь. Мы просто обняли их и разделили наше общее горе. В тот момент, как и всегда в жизни Майкла, на первом месте были его дети.

Позже я узнал, что и их мать, Дебби, рассуждала так же. Марк Шаффел достал для Дебби билеты на панихиду и собирался сопровождать ее, но за день перед мероприятием в отеле «Westin» рядом со Staples Center между ними состоялся длинный разговор о том, стоит ли ей идти. Как бы ни хотелось ей выразить свои соболезнования, Дебби не желала отвлекать на себя ничье внимание. Поэтому она отодвинула собственное горе на второй план и, решив не создавать неловких ситуаций, тихо уехала обратно к себе на ранчо.

После поминок мы направились в приватную комнату наверху. Дети Майкла вошли в лифт первыми, и потом кабина заполнилась людьми, которые были перед нами. Нам хотелось побыть с детьми, но мы не желали вести себя нахально. Однако Принс крикнул: «Мы хотим, чтобы Касио поехали с нами». Так что все вышли обратно, и мы поехали вместе с Принсом, Пэрис и Бланкетом. Они были очень сильными, но печать в их глазах разрывала сердце.

Позже в тот день моя семья навестила дом Кэтрин в Хейвенхерсте, чтобы провести время с семьей Джексонов. Я разговорился с Пэрис, и в какой-то момент она поддразнила: «Папа рассказывал мне обо всех безумствах, которыми вы, ребята, вместе занимались». Оказывается, Майкл рассказал ей о нашей поездке в Шотландию – о привидении, о жутковатом отеле. Беседуя с дочерью Майкла, я знал: что бы ни было между нами с Майклом, если он разговаривал об этом со своими детьми, значит, наше прошлое значило для него так же много, как для меня. Он никогда не забыл той поездки, и я никогда ее не забуду.

***
Отношения Майкла с семьей были непростыми, и борьба за место под солнцем, которая всегда существовала в его мире, местами все еще продолжалась после его смерти. Джермейн заявил прессе, что являлся главной опорой Майкла. На следующий день после смерти Майкла его отец Джо появился на церемонии награждения, продвигая свой новый лейбл звукозаписи. Братья Майкла – Джеки, Тито, Джермейн и Марлон – снялись в реалити-шоу. Над сериалом к тому времени уже давно шла работа, это правда, однако впечатление (быть может, ошибочное) от всех этих событий было таковым, будто семья весьма бестактно наживается на внимании, которое привлекла к ним смерть Майкла.

На следующее Рождество Принс, Пэрис и Бланкет приехали к нам в гости в Нью-Джерси. Они всегда проводили Рождество с нами, либо у нас дома, либо в Неверлэнде, и уже привыкли к этому. Бабушка Кэтрин хотела сохранить традиции, чтобы жизни детей не пострадали больше, чем было неизбежно вследствие потери отца. Майкл хотел бы, чтобы все было именно так. Вместе с ними к нам приехал племянник Майкла ТиДжей, няня Грейс и Омер Батти.

На Рождество моя мама приготовила традиционный ужин с индейкой, состоящий из всех блюд, которые были любимыми у Майкла. Мы пытались расслабиться и весело провести время за книгами, фильмами и видеоиграми, но это было тяжелое Рождество для всех нас. Человека, который собирал нас вместе, не было с нами. Майкл всегда играл роль Санты, его энергия управляла всем мероприятием. Это он всегда стоял под деревом и раздавал подарки. Он был духом наших Рождественских вечеров. Теперь инициативу переняла мама, как она обычно делает в нашей семье.

Во время тех праздничных ночей в Нью-Джерси я часто видел сны о Майкле. Я разговаривал с ним в тех снах, мы вместе предавались воспоминаниям. Я говорил ему, как люблю его, и он отвечал мне тем же. Я чувствовал его присутствие, и мне известно, что не я один. Различные люди замечали, что Майкл появлялся в коридорах нашего дома. Моя мама не верит в сверхъестественное, но однажды поздно вечером, когда она мыла посуду в кухне, Майкл прошел мимо нее и произнес: «Привет, Конни».

Мы с Эдди были родными братьями и когда-то в детстве – лучшими друзьями. Я, бывало, ссорился с ним так же, как ссорился с Майклом, но если с Майклом мы все уладили, с Эдди дело обстояло иначе. Положа руку на сердце, я не мог винить брата за то, что он всеми силами пытался защитить и поддержать Майкла. Разве я не пытался делать то же самое? Я всегда был готов обсудить наши разногласия, но почему-то до этого так и не дошло, пока однажды Эдди не столкнулся с совершенно новой для себя жизненной ситуацией.

Как и я, Эдди сделал бы ради Майкла все. Мой брат был бесконечно предан ему. Но после смерти Майкла Джон Макклейн и некоторые члены семьи Джексонов оказались настроены против Эдди, и ему пришлось столкнуться с такими же абсурдными обвинениями, как те, что были направлены против меня (и которым Эдди верил). Мой брат осознал, через что именно мне пришлось пройти, и с этим пониманием пришло время нам, наконец, выяснить отношения. Как сказал Эдди, когда они с Майклом услышали, что я не буду давать показания, они подумали, будто я его предал. Майкл усомнился в том качестве, которое, как я думал, связывало нас навечно: в моей верности. И Эдди, в своей преданности Майклу, усомнился вместе с ним.

Я объяснил Эдди, сколь абсурдны были эти обвинения, и рассказал последовательно, как все было. Теперь, столкнувшись со зловредными созданиями, что плавали в водах организации Майкла, он, наконец, мне поверил. Тогда я задал Эдди вопрос, который все еще не давал мне покоя: кто сказал Майклу, что я не желаю давать показания в его пользу, – и брат не смог дать ответа. Так что, похоже, ответ я так и не получу, и мне придется гадать, уж не был ли это никто иной как сам Майкл… Майкл, который со своей подозрительностью и отравляющими жизнь сомнениями – иногда оправданными, иногда вымышленными – был вынужден поверить, что никому, даже самому близкому человеку, нельзя доверять…

Мы с Эдди поговорили о том, с чем ему пришлось столкнуться при взаимодействии с управляющими имуществом Майкла. Он с Майклом записал вместе двенадцать песен, три из которых Sony и фонд наследия отобрали для посмертного альбома. Но Эдди не понимал беспринципной политики и вероломства, окружавших бизнес Майкла. Некоторые люди усомнились в том, что песни являются настоящими. Внезапно пошел слух, будто Касио хотят нажиться на имени Майкла. Я знал, кто вовлечен в этот конфликт, и немного представлял себе, как следует себя вести, чтобы помочь Эдди разрешить проблемы. Только теперь мой брат начинал видеть, как непрост был мир Майкла и как быстро те, кто обитал в нем, могли наброситься на одного из своих.

Наш с Эдди разговор вышел долгим. В конце он понял, через что прошел я и каково это, когда твои намерения и действия представляют в неверном свете. И я наконец понял истинные мотивы своего брата. Нам следовало поговорить намного раньше. Жизнь слишком коротка, чтобы оставлять неразрешенными споры с людьми, которых по-настоящему любишь.

У моего брата недавно родилась дочка, которую назвали Виктория Майкл, – первая внучка в нашей семье. Я любил ее, и мне не терпелось стать дядей, и Эдди хотел, чтобы я присутствовал в ее жизни. Может быть, как новоиспеченный родитель он увидел наши отношения в новом свете – потому что ему захотелось, чтобы его собственные дети были дружны. Мы оба любили Майкла и были очень к нему привязаны. Много лет в детстве мы разделяли это чувство друг с другом и не хотели позволить ему встать между нами во взрослом возрасте. Майкла не стало. Наши сердца были разбиты, но причин для ссоры больше не оставалось. Сегодня мы с братом так же близки, как были когда-то, и даже ближе – понимая теперь, как много общего нас связывает. Мы оба счастливы снова быть братьями.

+3

33

Эпилог

На первую годовщину смерти Майкла на месте его захоронения состоялась мемориальная встреча. Семья, друзья и фанаты приехали к мавзолею на кладбище Форест-Лон. Снаружи собрались толпы людей, но внутри самого мавзолея было всего несколько человек: Рэнди, Дженет, Джермейн, Марлон и некоторые кузены Майкла. Пастор сказал речь, и племянник Майкла, Огги, произнес несколько искренних красноречивых слов в память о своем дяде. Они впечатлили и очень тронули всех нас.

Когда церемония завершилась, я вышел вперед, к гробнице. На крышке ее покоилась большая золотая корона. Я приподнял корону, как делали другие, и заметил под ней отделение, полное жвачки «Bazooka». Это был милый штрих, заставивший меня улыбнуться. Майкл обожал такие вещи. Я произнес молитву за Майкла и задержался еще ненадолго, чтобы поговорить с ним - поблагодарить за все, что он сделал для моей семьи и за все, что дал мне. Я пообещал приложить все усилия, чтобы сохранить его наследие так, как он бы того хотел. «Спасибо тебе, - сказал я про себя, - за самое большое приключение, какое только один человек может подарить другому. Спасибо за то, что открыл моим глазам целый мир, который я никогда не получил бы возможности узнать, если бы не ты. Спасибо за воспоминания, которые ты оставил со мной. Мне по-настоящему повезло, что ты был в моей жизни. Я люблю тебя и скучаю по тебе».

Позже мне рассказали, что когда я отходил от гробницы, на пол, кружась, опустился белый лепесток. День был не ветреный, а даже если ветер и был, мы находились внутри здания. Там не было открытых окон и дверей. Мне хочется верить, что Майкл услышал меня, и лепесток – это был его способ ответить. Никогда ведь не знаешь наверняка.

***
Моя жизнь не была нормальной. Пока мои друзья отрывались на вечеринках в колледже, играли в «пив-понг» и встречались в барах, я строил жизнь в совершенно другом мире. И, тем не менее, мне выпало огромное счастье. Помимо дорогой, любящей семьи у меня был учитель, отец, брат и друг, который к тому же обладал невероятным талантом, сделавшим его центром всеобщего внимания. Я увидел жизнь с позиции суперзвезды, изнутри. Я чувствовал на себе интенсивность этого внимания и видел темные тени, что маячили на его границах и манили к себе. Это была жизнь, полная исключительных преимуществ и делавшая многое доступным, но за нее приходилось платить бременем изолированности и секретности. Сначала я жил этой жизнью как маленький мальчик, потом, взяв на себя более ответственную роль, я узнал ее нюансы и сложности, хорошие и не очень, а также проблемы и препятствия, с которыми приходилось сталкиваться и справляться Майклу, чтобы продолжать работу и развивать свое искусство. У самого Майкла я научился исследовать мир через книги; благодаря ему я получил возможность познакомиться с различными людьми, местами, религиями и культурами мира. Я влюбился в музыку и шоу-бизнес.

Но главное, я узнал ценность и красоту чистого сердца. Я выучил и непростые личные уроки: о разрушительной жадности и беспощадной корысти, о болезненных ранах предательства, о нелегком балансе между любовью и самосохранением, о том, как сложно сберечь непростую и дорогую дружбу в угрожающей конкурентной среде.

Я провел большую часть жизни на орбите Майкла, но, если будет на то воля Божья, меня ждет еще длинная жизнь. Я верю в то, что некоторые пути в жизни предрешены и события происходят не просто так, но в то же время от нас зависит, сможем ли мы воспользоваться тем, что было нам дано. Я рассматриваю дружбу с Майклом и подаренный ею бесценный опыт как важные уроки к тому, что мне предстоит сделать в будущем. Я намереваюсь не растерять то, что выучил, и применить к делу, выстроить свое собственное наследие – что бы это ни подразумевало. Ничто из того, что было дано мне, я не принимаю как должное. Для меня – для любого, кого тронула музыка и личность Майкла, - его миссия была проста, и он часто повторял ее: все ради любви. Я живу по этому принципу.

Неверлэнд, насколько я знаю, теперь заброшен. Зоопарк пустует. Аттракционы из парка развлечений вывезли. Фотографии ранчо, которые я видел, показывают его в печальном состоянии запустения: некогда аккуратно подстриженные газоны теперь местами заросли травой, а местами высохли; тент над автодромом провис и порван; вигвамы осели внутрь. Давно пустующий главный дом, должно быть, полон спертого воздуха и приведений. Место, которое было создано для жизни, смеха и детей превратилось в преследуемый призраками прошлого символ выдающейся экстравагантности Майкла.

По правде говоря, я не скучаю по аттракционам или зоопарку Неверлэнда. Я скучаю по мелочам: по тому, как мы с семьей, Майклом и детьми, закутавшись в теплые вещи, ходили вместе ужинать в вигвамы. Маленький Принс болтает без умолку. Пэрис не отпускает своего отца – папина дочка. Бланкет на руках у Майкла. Я вижу это так ясно. Группа укутанных людей, идущих вдоль железнодорожных путей. Играет музыка. Звук водопада. Смех Майкла. Его фетровая шляпа. Даже если бы мы с Майклом сохранили такие отношения, какие были между нами, когда его не стало, - либо примирившись и разойдясь в разных направлениях, либо работая вместе над его концертами, - я знаю, что между нами осталась бы ностальгия по проведенным вместе годам. И я уверен, что, будь он жив, мы бы кругами приходили друг к другу снова и снова из года в год, чтобы вернуться к этим воспоминаниям, побеседовать, выпить вина и послушать вместе музыку – до самой старости.

Иногда по вечерам в Неверлэнде мы просили шеф-повара собрать нам корзину для пикника на следующее утро. С рассветом мы с Майклом выезжали на мотоциклах и ехали минут десять-пятнадцать вверх, в горы. Там мы расстилали одеяла и завтракали, наблюдая, как восходит солнце. Мы были все еще на его территории, но так далеко, что нам не виден был даже дом. Это был иной мир, невероятно умиротворенный. Я поднимался в горы постоянно, даже без Майкла, и знал все тропы, что вели с территории, все секретные дорожки и кратчайшие пути, далеко на окраинах поместья. Горы были тайным убежищем для нас, вместе и по отдельности. Те горные тропы бывали очень узки, так что требовалось сохранять осторожность. Одно неверное движение – и ты сорвешься с обрыва.

Однажды Майкл позвал: «Поехали в горы, Фрэнк». Мы вскочили на мотоциклы и отправились по тропе, вьющейся вверх по склону, которой не знали раньше. Дорога становилась все уже, как хвост змеи, и внезапно исчезла совсем. Майкл, ехавший впереди, в последний момент остановил мотоцикл. Я остановился позади него. Он обернулся ко мне.

- Эплхед, тут нехорошо.

Тропы впереди не было. Слева от нас был обрыв, справа – стена утеса, и разворачивать мотоциклы было негде.

- Не волнуйся, - ответил я. - Я сейчас аккуратно сдам назад.

Я включил нейтральную передачу и начал осторожно откатывать мотоцикл задним ходом. Было страшно. Я знал, что стоит мне взглянуть вниз, и я покойник. Но, хоть это и было опасно, я должен признать, что люблю такие вещи, и Майкл любил. Откатившись назад на безопасное место, мы ухмыльнулись друг другу, развернули мотоциклы и разогнались обратно под гору.

Каждый день что-нибудь напоминает мне о жизни с Майклом. Будь то песня, эмблема Диснея, доверчивый человек, напрашивающийся на розыгрыш... По ночам, я все еще вижу его во снах – во снах о былых временах. Мы в турне, на каком-то мероприятии, идем плечо к плечу. Делаем то, что делали годами, и может быть, делали бы еще годы, сложись все иначе.

Я сожалею о том, как наши отношения пострадали во время и после суда. Хотел бы я, чтобы жизнь не становилась такой запутанной, но жизнь имеет такую тенденцию, особенно жизнь столь масштабная и нацеленная на успех, как была у Майкла. Однако в конце концов мы с ним помирились. С малых лет я понимал, что быть другом Майклу Джексону означало оставаться с ним рядом в хорошие времена и в плохие. Он всегда был для меня важен, и я никогда не переставал любить и защищать его. Мне нравится думать, что когда-нибудь мы снова отправимся вместе в горы.

Фотографии
http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/01.jpg

Когда мой отец впервые познакомился с Майклом, он работал в отеле «Hemsley Palace» в Нью-Йорке.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/02.jpg

Этот снимок Майкла с моим отцом был сделан в «Hemsley Palace» вскоре после злосчастных съемок рекламы Пепси, во время которых Майкл получил ожоги. (Поэтому здесь у него повязка на голове.)

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/03.jpg

Это фото нас с Майклом было сделано во время нашего первого знакомства в «Hemsley Palace» в 1984-м.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/04.jpg

Эммануэль Льюис также был в «Hemsley Palace» во время той первой встречи.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/05.jpg

Эммануэль Льюис, мой отец и я (со своим игрушечным лимузином в руке).

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/06.jpg

Прощаемся с Майком в конце того первого визита.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/07.jpg

Этот снимок мне особенно дорог. Первая фотография Майкла, которую сделал я сам.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/08.jpg

Один из наших первых визитов в «Hemsley Palace» На этот раз отец взял меня, брата Эдди, который сидит у него на коленях, и нашу маму Конни (справа).

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/09.jpg

В то время, когда мой отец работал в «Hemsley Palace», он также вместе с братом Алдо открыл ресторан. Эта фотография сделана в ресторане «Aldo’s» в Нью-Джерси. Слева направо: отец, Доминик, Бонни, бывший менеджер Майкла Билл Брей и Фрэнк Дилео.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/10.jpg

После нашего знакомства в отеле, Майкл стал наносить визиты посреди ночи в наш дом в Хоторне, Нью-Джерси. Никто в нашей семье не знал, когда он приедет, поэтому мы с братом Эдди (справа) обычно встречали его в пижамах.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/11.jpg

Еще один из поздних визитов Майкла к нам домой. Слева направо: моя мать, я, Майкл, Эдди, мой брат Доминик и отец.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/12.jpg

Майкл был не единственным членом семьи Джексонов, с кем мой отец общался в отеле «Hemsley Palace». На этой фотографии он с Тито (слева), Джеки (по центру) и Марлоном (справа).

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/13.jpg

Периодически Майкл и члены его семьи заезжали в «Aldo’s» перекусить в приватном зале на втором этаже, где и была сделана эта фотография. Слева направо: мой отец, Латойя Джексон, Рене Элизондо, Дженет Джексон, Джек Гордон и моя мать.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/14.jpg

В отеле «Hemsley Palace» после нью-йоркского концерта Bad-тура. В тот вечер мы подарили Майклу экземпляр часов, которые мы все нацепили на рубашки. Слева направо: я, Эдди, Майкл и моя кузина Даниэль.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/15.jpg

Я и Эдди с Вупи Голдберг, ожидаем начала концерта Майкла в Нью-Йорке.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/16.jpg

Майкл навещает моего отца в магазине одежды «Brioni» в Нью-Йорке.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/17.jpg

За кулисами перед концертом Bad-тура в Нью-Йорке/Нью-Джерси. Слева направо: моя «тетя Роро» (как Майкл звал ее), мама, Майкл, друг семьи Кристин, отец, я и Эдди.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/18.jpg

Отец с Майклом и Софией Лорен за кулисами во время Bad-тура.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/19.jpg

С самого начала мой отец произвел на Майкла хорошее впечатление. Майкл говорил мне: «У тебя такой чудесный папа». С моим отцом легко, и как только Майкл это понял, между ними завязалась дружба.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/20.jpg

Я (слева), Эдди (справа) и Майкл за кулисами во время Dangerous-тура в Лондоне в 1992 году. Даже Майкл любил поддерживать наш семейный ресторан, нося футболку «I love Aldo’s».

http://img.photobucket.com/albums/v498/ … ics/21.jpg

Я путешествовал с Майклом по всему миру, но ни одно место не было таким особенным и волшебным, как Неверлэнд. Этот знак встречает вас, когда вы въезжаете в Неверлэнд сквозь первые ворота.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/22.jpg

Майкл часто принимал в Неверлэнде семьи, чтобы другие люди тоже могли насладиться аттракционами и животными в зоопарке.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/23.jpg

Аттракцион «Морской Дракон» в Неверлэнде – место многочисленных сражений конфетами.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/24.jpg

Бентли Майкла, припаркованный позади дома. Справа находится офис Майкла (с фигурой Питера Пэна за окном)

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/25.jpg

«Небесная беседка» в Неверлэнде. Мы, бывало, завтракали и обедали там, а по ночам ходили туда смотреть на звезды. В полу беседки был закреплен бинокль, в который можно было смотреть на небо и территорию. Вид оттуда открывался совершенно потрясающий, особенно по ночам, когда зажигались огоньки Неверлэнда. Словами не опишешь, как красив был Неверлэнд ночью.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/26.jpg

Прекрасный образец ландшафта Неверлэнда. Эти кусты, остриженные под жирафов, находились за бассейном.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/27.jpg

Мой гольф-карт в Неверлэнде. Дизайн для него я придумал сам во время Dangerous-тура. Мой гольф-карт был самым быстрым из имевшихся у Майкла и имел встроенный CD-плеер и колонки.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/28.jpg

Мост, который надо было перейти при подходе к главному дому. Мы катались на водных мотоциклах по озеру справа от моста.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/29.jpg

Майкл потратил годы на то, чтобы довести Неверлэнд до совершенства, уделяя внимание каждой мелочи. Он, бывало, гулял по территории и указывал на недостатки или детали, которые хотел изменить. Майкл относился к Неверлэнду с такой же щепетильностью, как с своей музыке. Все должно было быть безупречно

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/30.jpg

Этот знак стоял напротив железнодорожной станции, по пути к парку развлечений, зоопарку и кинотеатру.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/31.jpg

Главный вход в дом Майкла. Когда прибывали гости, персонал Неверлэнда выстраивался на лестнице, чтобы поприветствовать их.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/32.jpg

Мой брат Алдо и Сестра Мари Николь играют с орангутангом Майкла по имени Брэнди в зоопарке Неверлэнда.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/33.jpg

Мари Николь на поезде «Долины Неверлэнда», идущем к театру и парку развлечений.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/34.jpg

Внутри главной железнодорожной станции Неверлэнда. Станция всегда была полна конфет и свежей выпечки.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/35.jpg

За кулисами с Майклом во время Dangerous-тура. Слева направо: отец, Эдди, Майкл и я.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/36.jpg

В Тель-Авиве во время Dangeous-тура с братом Эдди (слева), Майклом и Биллом Бреем (позади меня). Мой отец – на заднем плане слева.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/37.jpg

Одним из кумиров Майкла был Брюс Ли, и Майкл определенно повлиял на мое увлечение им – настолько, что я нарядился Брюсом Ли однажды на Хеллоуин в Нью-Джерси. Майкл отправился с нами просить конфеты в костюме врача. Также на фото: мой брат Доминик, Мари Николь и Эдди.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/38.jpg

Майкл в нашем номере отеля во время поездки в Евро-Дисней.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/39.jpg

Когда Майкл исполнял «Billie Jean», его превращение вызывало трепет. Отчасти гениальность выступления была в том, что оно казалось простым и естественным. Но за видимой простотой скрывалось глубокое понимание Майклом композиции и искусства рассказа.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/40.jpg

Моя сестра Мари Николь, Майкл и брат Доминик в отеле в Рио-де-Жанейро. На этом снимке он учит их карточной игре после утомительного дня съемок «короткометражного фильма» к «They Don’t Care About Us».

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/41.jpg

Майкл исполняет «The Way You Make Me Feel».

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/42.jpg

Слушаем музыку вместе с Майклом в доме моих родителей во Франклин Лейкс, Нью-Джерси.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/43.jpg

Майкл обладал невероятной склонностью к дурачествам, и мы постоянно подшучивали друг над другом, поэтому на этом фото я поставил ему рога. Здесь мы за кулисами, пред специальным концертом Майкла для Султана Брунея. Слева направо: Эдди, Майкл, Доминик и я.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/44.jpg

Моя мать с Майклом за кулисами перед концертом HIStory-тура.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/45.jpg

Этот снимок я сделал, пока Майкл разговаривал по телефону в отеле «Four Seasons» - на фото отчетливо видны следы витилиго у него на руках.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/46.jpg

Алдо, Мари Николь и Доминик с Майклом в Бразилии.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/47.jpg

Мари Николь и Алдо спят на коленях у Майкла в Сан-Паоло, в период съемок видео «They Don’t Care About Us».

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/48.jpg

Моя бабушка Николетта Соттоли с Майклом в доме родителей во Франклин Лейкс. Майкл обожал мою бабушку, и она любила его. Он даже посвятил ей одну из наград.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/49.jpg

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/50.jpg

Моя семья много путешествовала с Майклом во время HIStory-тура. В какой бы стране мы ни были, шоу всегда было потрясающим. Поклонники любили Майкла, и это чувство было взаимным.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/51.jpg

Мари Николь, Доминик, Майкл и Алдо спят в машине по пути в отель во время HIStory-тура.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/52.jpg

Снимок, который мой отец сделал потихоньку сбоку сцены, когда Майкл исполнял «Beat It» во время HIStory-тура.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/53.jpg

Алдо, Доминик и Мари Николь за кулисами с Майклом перед концертом HIStory-тура.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/54.jpg

Майкл часто выходил в публичные места, но только не в своем собственном обличии. Он всегда носил отвлекающие костюмы. Одним из его частых аксессуаров был тюрбан на голову, прикрывавший лицо, как на этой фотографии со мной и моими родственниками в Disney World во Флориде.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/55.jpg

На выходе с аттракциона «Spider-Man» в Disney World во Флориде. Слева направо: доктор Алекс Фаршиан, Спайдермэн, Джозеф Фаршиан (сын доктора), Майкл, его сын Принс и дочь Пэрис (в масках Спайдермэна) и я.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/56.jpg

«Спящий Принс» - картина в шесть футов, заказанная Майклом. Мой брат Эдди (слева) и я (справа) в образе королевских стражей охраняем Принса, спящего на троне.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/57.jpg

Принс и Пэрис держат мою собаку Гуччи, сидя у камина в доме моих родителей во Франклин Лейкс

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/58.jpg

Майкл исполняет «Smooth Criminal».

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/59.jpg

Майкл и Марк Шаффел, продюсер сингла «What More Can I Give», в студии звукозаписи во Флориде

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/60.jpg

Майкл был помешан на каждом шаге процесса записи, уделял внимание каждой детали песни и часто просил продюсеров начать сначала, если ему не нравилось то, что он слышал. Может быть, такой подход был не всем по душе, но он давал блестящие результаты.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/61.jpg

Майкл в студии во время съемок видео «What More Can I Give».

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/62.jpg

Юмор Майкла наблюдали не только члены семьи. Он любил шутить со многими людьми и умел заставить взрослых вести себя по-ребячески. Поэтому Марк Шаффел наставил ему рога на этой фотографии.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/63.jpg

Я, Дитер Уизнер и Майкл в Неверлэнде, во время благотворительного мероприятия в честь Бразильского художника Ромеро Бритто. Вечеринка также совпала с сорокапятилетнем Майкла. Майкл позже сказал: «Это была самая большая вечеринка, когда-либо, данная в Неверлэнде».

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/64.jpg

Подарок Майклу на день рождения от Ромеро Бритто.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/65.jpg

Торт для Майкла.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/66.jpg

В тот вечер Майкл начал битву едой...

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/67.jpg

… но весь в торте оказался в итоге он.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/68.jpg

Аарон Картер и Майкл после сражения тортом.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/69.jpg

Майкл в Неверлэнде с Родни Джеркинсом, известным продюсером, который работал с ним над альбомом Invincible.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/70.jpg

Майкл, Крис Такер, Аарон Картер и Ник Картер в Неверлэнде.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/71.jpg

Майк Тайсон и Майкл в Неверлэнде.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/72.jpg

Моя семья оставалась близка с Майклом до конца его жизни, и каждый из нас ощущает потерю каждый день. Это фото было сделано в отеле «Four Seasons», на праздновании одного из дней рождения Майкла. Верхний ряд, слева направо: Майкл, я, мой отец, Доминик, Эдди. Нижний ряд: Алдо, Принс, Пэрис и Мари Николь.

http://img.photobucket.com/albums/v498/Morinen/CascioPics/73.jpg

Никогда больше на свете не будет такого, как он. Никогда.

+8

34


http://www.youtube.com/watch?v=p1C1mEAczG8

0

35

презентация книги Фрэнка

http://uploads.ru/i/R/9/J/R9JC6.jpg

http://uploads.ru/i/w/z/T/wzTYL.jpg

http://uploads.ru/i/Q/y/v/QyvlC.jpg

http://uploads.ru/i/A/c/h/AchBe.jpg

http://uploads.ru/i/j/R/x/jRx7V.jpg

http://uploads.ru/i/E/o/X/EoX3p.jpg

0

36

FRANK CASCIO INTERVIEW FROM PARIS

http://mj.sim-strangerinmoscow.forumfre … y503088173 вопросы задают на французском, отвечает на английском, может, кто переведет, что FRANK  вещает :writing:

по поводу этого интервью:

I wonder how Frank would feel if LMP or I gave interviews about what Michael told us about Frank? RT @natyytna: @LhTrueLoveStory @Justice_MJ @wingheart @LisaPresley I thiink Frank Cashio is being more judicious and honest in this new interview.

Интересно, как Франк чувствовал бы, дали ли LMP или я интервью о том, что Майкл сказал нам о Франке? RT @natyytna: @LhTrueLoveStory @Justice_MJ @wingheart @LisaPresley I thiink Франков Кэшио более разумен и честен в этом новом интервью.

http://www.twitlonger.com/show/ho8si5

и еще вопрос к Карен:

I do not find it honorable. But I defend his right to sell private moments he shared with Michael, and your right to buy it. I realize our personal experiences with Michael do not reflect the entire picture. RT @MJFFBrazil: @wingheart What do you think Frank Told about it too much? I think he was just honest. He spoke what he saw.

Я не считаю его благородным. Но я защищаю его право продать частные моменты, которые он разделил с Майклом и Вашим правом купить его. Я понимаю, что наши личные опыты с Майклом не отражают всю картину. RT @MJFFBrazil: @wingheart, Что Вы думаете Франк говорит об этом слишком много? Я думаю, что он был просто честен. Он говорил то, что он видел.

Отредактировано Классный руководитель (08-06-2012 12:21:50)

0

37


http://www.youtube.com/watch?v=mxaMitx1CFs

0

38

A Very Special Conversation with Frank Cascio
Совершенно особая беседа с Франком Кэскио  ничего особого я там не увидела)))

http://mjjheart.tumblr.com/post/3171618 … ank-cascio

0


Вы здесь » MJisALIVEru » Книги, фильмы, мемуары, исследования » Фрэнк Касио "My friend Michael"