MJisALIVEru

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » MJisALIVEru » Книги, фильмы, мемуары, исследования » "Michael and Me" Шана Мангатал (перевод Justice Rainger)


"Michael and Me" Шана Мангатал (перевод Justice Rainger)

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

Прочла я книгу Шаны. Прежде чем приступить к эпизодам, скажу в целом. Первое: ощущение, что процентов на 80 - фанфик, причем, плохо написанный и скучный. Второе: очень много лишней информации про саму Шану - я понимаю, в контексте истории это как бы нужное, чтоб знать, что с ней было в те периоды, когда Майкл ее динамил (а динамил он ее много и лихо). Но, опять же, выглядит по большей части как хвастовство - где работала, с какими звездами общалась и как ее все любили (вот оно мне надо - об этом читать?). Поэтому можно было и вырезать, оставив лишь те эпизоды, в которых фигурировал Майкл. Ну, и третье: тетка, тебе уже за сорок, а ты пишешь как сопливая девчонка тринадцатилетняя. Зря не согласилась взять в соавторы кого-то, кто умеет писать хорошо и интересно. В общем, я считаю, что 15 долларов за Киндл-версию этой книги - неоправданно много. Максимум 5-7 баксов, да и то с натяжкой.
___________
Про первое знакомство писать не буду, об этом уже писали, т.к. она выкладывала эту главу целиком в качестве превью. Кратенько: после одного из концертов Бэд Шана с подружкой, вырядившись как две группи, пробрались в отель к Майклу, забравшись на шпильках на 53 этаж по лестнице (лифт только для обитателей пентхауса), и попали на афтепати после концерта, где упросили охрану пропустить их внутрь. Их таки пропустили (типа - красивым девочкам можно), Майкл Шану приметил, поздоровался, пожал ручку и слегка флиртовал глазами. На этом историю можно бы и закончить, в принципе.

В девяностом году она устроилась работать в компанию Gallin Morey Associates (взяли на ресепшн отвечать на звонки, потому что улыбка была красивая, что немаловажно для этой работы). До этого она работала в Universal Studios гидом (ибо хорошо знала историю кинематографа и самой студии), а вообще мечтала стать актрисой или певицей, но ничего не выгорело. Сэнди Галлин, один из основателей компании, как раз был в то время менеджером Майкла. На ресепшн постоянно звонили всякие звезды, включая Элизабет Тейлор (которая ненавидела, когда ее называли Лиз), и Шана хвастается, что "быстро подружилась" с многими, поскольку звонки шли через нее. На работе ее все поддразнивали, когда узнали, что она фанатка Майкла, мол, ой, красотка какая, отличная жена была бы Майклу, ляляля. Одна из ассистенток в шутку сказала, что сейчас позвонит Норме Стайкос (ассистентке Майкла) и скажет, что нашли кандидатку ему в жены. После этого она, якобы поговорив с Нормой, сказала, что "Майкл любит сексуальных, женственных девушек, тихих, но с огоньком в глазах, и при этом неагрессивных и ненавязчивых". И еще пошутила: Майкл и сам такой стеснительный, что если вы встретитесь, то наверняка так и будете молча стоять и смотреть друг на друга, и никто не заговорит первым.

Майкл откладывал дату съемки видео на l0-летие MTV на самый последний момент. Он сказал Джиму Мори: "Мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя и понять, куда двигаться дальше. Вдобавок, я ужасно выгляжу. Мне нужен отдых". Когда съемки все-таки состоялись, на следующий день он позвонил в офис по какому-то деловому вопросу, и Шана, расхрабрившись, сказала ему, как он здорово выступал: "Привет, Майкл! Эм-м... Я просто хотела сказать, ты вчера был просто великолепен! Я была в первом ряду и все время кричала как сумасшедшая!" Его это застало врасплох, но он все-таки ответил: "Очень мило, спасибо!"

С тех пор всякий раз, когда он звонил в офис, Шана поздравляла его со всякими достижениями и выступлениями. Примерно в то же время Майкл стал настаивать, чтобы его называли Королем поп-музыки (вот здесь у меня брови полезли на лоб). Дирекция MTV злилась на него, поскольку они хотели, чтобы он выступил на грядущей церемонии MTV Video Music Awards, а он соглашался лишь с условием, что они представят его как Короля поп-музыки. Они в ответ выдвинули встречное предложение: мы тебя так представим, если запишешь видеообращение к молодежи, чтобы шли голосовать". Поскольку Майклу очень хотелось, чтобы его представляли как Короля, он согласился записать видео. Многие, кто работал с Майклом в то время, начали думать, будто он "теряет контроль над своим эго", с такими-то сумасшедшими требованиями, но причина его желания зваться Королем поп-музыки была вовсе не в этом. Элвиса все знали как Короля рок-н-ролла, и Майкл чувствовал, что люди не выказывают ему достаточно уважения, потому что он чернокожий. Поэтому и хотел, чтобы его помнили дольше, чем Элвиса. Он отказывался появляться на церемониях и выступать, если в контракте не было прописано, что его представят как Короля поп-музыки. Он считал, что чем чаще люди будут слышать и видеть этот "титул", тем прочнее это закрепится в памяти, в итоге никто не будет помнить, кто назвал его так первым и почему, но все запомнят, что он - Король поп-музыки.
____

"Как-то поздно вечером, когда я убирала на своем столе, готовясь уходить домой, зазвонил телефон. Я подняла трубку, но слышала там только всхлипывания. Это был Майкл. Он только что получил первый монтаж своего нового видео на песню Who Is It и возненавидел его. Он был в панике. Я сразу переключила его на конференц-связь с Сэнди, потом вызвала Грега Митчелла, младшего менеджера, помогавшего с этим проектом, и мы оба стали слушать, чтобы записать его замечания.
- Я выгляжу как обезьяна! - рыдал Майкл. - Неужели ничего нельзя сделать, чтобы как-то это изменить, уже на стадии постпродакшн?

Мы с Грегом переглянулись, не веря своим ушам. Сэнди заверил Майкла, что он прекрасно выглядит, но тот не велся на комплименты:
- Если его нельзя поменять, значит, надо переснять заново. Иначе придется вообще все выбросить!

В "Сони" и так уже вложили миллионы долларов в это видео, наняли одного из лучших режиссеров, Дэвида Финчера, и не собирались тратить на этот проект ни копейки, чтобы переснять его заново, поскольку тоже считали, что Майкл отлично выглядит. Вообще-то, он выглядел лучше, чем когда-либо. Мы прокрутили видео для персонала компании на следующий день, чтобы послушать их мнение, и все согласились - это одно из лучших видео Майкла. Он был одет в обычный костюм, а не свои традиционные сверкающие куртки, и выглядел зрелым и сексуальным. Дирекция "Сони" отказалась идти у Майкла на поводу. В отместку он отказался доснять последние кадры, которые были нужны, чтобы закончить монтаж. Поскольку другого выхода не было, Дэвид Финчер нанял одного из двойников Майкла, чтобы доснять оставшиеся сцены.

Впрочем, на этом не закончилось. Майкл был так сердит на "Сони" за их отказ переснять видео, что потребовал отменить релиз. После долгих споров видео выпустили только в Европе, что плохо сказалось на продвижении сингла в хит-парадах.

То, что Майкл саботировал собственную карьеру из-за неуверенности в себе, стало едва ли не традицией, которая лишь укреплялась в последующие годы. Я не могла понять этого. Все, кто окружал его, считали, что он идеален - такой, какой есть. Каждые несколько месяцев он, казалось, корректировал форму носа или вносил еще какие-то изменения в свою внешность. Он постоянно прятал лицо, закрывая его полотенцем или хирургической маской, словно не мог вынести мысли, что люди будут смотреть на него. Если бы он только мог увидеть то, что видела я - самого красивого мужчину на земле.

Некоторые предполагали, что ему не нравился его родной цвет кожи, но он всегда гордился своей расой. Невзирая на то, что его кожа становилась все светлее, он всегда оставался чернокожим. Думаю, люди порой путаются в этих определениях. Раса и цвет кожи были для него совершенно разными вещами. Вообще-то, он хотел стать бесцветным - и, как мне кажется, вполне успешно добился этого. Вероятно, именно расизм, который, по его словам, постоянно присутствовал в музыкальной индустрии, вынудил его жаждать стать бесцветным - буквально чтобы подчеркнуть свою точку зрения. Что бы Майкл ни делал, во всем был заложен более глубокий смысл, а его действия обычно были продиктованы чем-то, что происходило с ним на жизненном пути. Он никогда не объяснял свои действия публике, и поэтому его постоянно окружало непонимание.

В интервью с Опрой он упоминал, что много лет страдал от физического и эмоционального насилия со стороны отца. Это насилие определенно уничтожило его уверенность в себе. Сцена была единственным местом, где он чувствовал себя уверенным. Там он мог проживать свои фантазии и стать тем крутым, уверенным в себе мужчиной, которым он мечтал быть. Его неуверенность вызывала у большинства знавших его людей желание защитить и спасти его. И благодаря ей такие девчонки, как я, влюблялись в него.

__________

Релиз Dangerous начался со скандала с видео Black or White. Звукозаписывающая компания забила тревогу, когда получила первую версию клипа, где Майкл, похоже, имитировал мастурбацию. Он вывел свое коронное хватание за промежность на новый уровень, теперь он не просто хватался, а еще и потирал себя там. В одной из сцен, которую в итоге вырезали, Майкл расстегивал ширинку, совал руку внутрь и тер. Для "Сони" это было чересчур, и они потребовали, чтобы все это вырезали. Хоть он и притворялся застенчивым на людях, было ясно, что он наслаждался вниманием. Мало того, что этот сольный танец был чрезмерно сексуальным, в нем присутствовал еще и элемент насилия. Майкл запрыгивал на машину, бил окна монтировкой. Он знал, что публика разозлится, поэтому велел своему публицисту, Ли Солтерсу, составить черновик ответного комментария на предсказуемое возмущение людей - за неделю до премьеры. В вечер премьеры клипа мы уже подготовили заявление от Майкла, который извинялся за какие-либо убытки, которые могло причинить его видео. Разумеется, когда видео прокрутили впервые, весь мир взорвался, бурно обсуждая клип. Некоторые заявляли, что поведение Майкла отвратительно. Другие с восторгом приняли такую внезапную и смелую смену его поведения. В любом случае, люди говорили. И Майкл был очень доволен этим.

________

Еще одно видео, вызвавшее много шума - In The Closet. Изначально песня должна была быть дуэтом Майкла и Мадонны, но, когда их отношения расстроились, партию Мадонны в песне исполнила принцесса Стефани из Монако. Видео, снятое режиссером Хербом Ритцем, до сегодняшнего дня является самым сексуальным клипом Майкла. Вместе с ним в клипе снималась супермодель Наоми Кэмпбелл. В совместных сценах они постоянно трогали друг друга, терлись друг об друга и прижимались, и Наоми запала на Майкла. Она сказала одному из моих знакомых, присутствовавших на съемках: "Я хочу тело Майкла. Впрочем, у меня такое чувство, что я уже его получила, так что мы могли бы пойти и дальше". Но активность Наоми отпугнула Майкла, и их отношения ограничились клипом.

Когда наступил сезон награждений, все хотели заполучить Майкла для своих шоу. Дик Кларк звонил каждый день, умоляя его открыть церемонию American Music Awards выступлением. Майкл настаивал, что выступит только если получит награды за лучший альбом и лучший сингл - поп и R&B, в дополнение к специальной награде, названной в его честь. Кларк согласился на его требования и создал награду Michael Jackson International Star Award, а Майкл в ответ выступил на церемонии с песней Dangerous. Я понятия не имела, что награды могли определяться заранее, пока не увидела, как на одной из церемоний Майкл получает все награды, какие просил.

После того, как первый такой бартер прошел успешно, он соглашался появляться на какой-либо церемонии только в том случае, если ему дадут специальную награду или устроят трибьют в его честь. Он решил, что раз он поднимет этим шоу рейтинг, просто появившись на сцене, то он может получить что-нибудь в ответ. Не припомню, чтобы кто-нибудь отказывал ему в этом. Единственным исключением были Грэмми, где вручение награды за лучший альбом или лучшую песню не гарантировалось никак, но они все же согласились на особую награду. Когда речь шла о Майкле, люди были готовы на что угодно, только бы он выступил в их шоу. И он это знал.

_____________

- Майкл приедет через пять минут!

Гэри Хирн, водитель Майкла, предупредил меня по телефону о его приезде. Я позвонила ассистентке Сэнди, Линде, чтобы объявить ей эту сногсшибательную новость, и она кинулась к моему столу, чтобы проводить Майкла от лифта. Он впервые приехал в наш офис, и я с нетерпением ждала нашей официальной встречи. Мы с Линдой нервно уставились на двери лифта, ожидая грандиозного прибытия Короля поп-музыки.

Через несколько минут серебристые двери раскрылись, и перед нами возник Майкл. На нем была его излюбленная черная шляпа, красная рубашка, черные брюки и черная шелковая хирургическая маска, скрывавшая почти все лицо, кроме глаз. Эта маска стала частью его ежедневного гардероба. Никто никогда не спрашивал, зачем он ее носит. Я решила, что она служила защитой от назойливого внимания к его постоянно меняющейся внешности. Майкл ринулся прочь от лифта, пригнув голову, словно ожидал, что его сейчас встретит толпа орущих поклонников. Он бросил на меня быстрый взгляд, когда бежал мимо моего стола, но ничего не сказал. Линда посмотрела на меня и пожала плечами, ведя его в офис. Она ждала этого момента, чтобы познакомить нас, но он явно очень торопился. Похоже, наше знакомство откладывается.

Он пробыл в офисе три часа, записывая видеообращение в нашем конференц-зале для какой-то церемонии награждений где-то за границей. Когда он закончил, я увидела, что он и Джим Мори идут к моему столу, и услышала, как Джим сказал: "Пошли, познакомишься с Шаной". Джим давно хотел, чтобы мы познакомились, и был почти так же взволнован, как и я. Когда они подходили ко мне, я услышала, как Майкл сказал: "А она миленькая!" Однако, не дойдя до моего стола, Майкл нырнул в мужской туалет. Джим остался стоять в недоумении. Через несколько минут Майкл вышел, и Джим отвел его к моему столу. Майкл успел снять свою маску.
- Ты уже знаешь Шану? - спросил его Джим.

Чуть ранее я гадала, вспомнит ли он нашу встречу три года назад, в Нью-Йорке. Я решила, что лучше не буду упоминать об этом, если он не скажет об этом сам. Майкл протянул мне руку для рукопожатия:
- Привет, Шана. Приятно наконец-то увидеться.

Он не сказал "приятно познакомиться". Он сказал именно "увидеться". Думаю, он давно прикидывал, как выглядит человек, с которым он весь последний год так часто говорил по телефону... или же все-таки помнил нашу встречу в Нью-Йорке.

- Шана - твоя большая поклонница, - продолжал Джим. - Она каждый день спрашивает меня: "Ну когда же придет Майкл?"

Это смутило меня до невозможности. Я не хотела, чтобы Майкл думал обо мне только как о фанатке, но, похоже, мой секрет уже раскрыли, и я уже не могла это скрыть. Я и впрямь была фанаткой. И я также была единственной чернокожей во всей нашей компании. Эти два фактора создали связь между мной и Майклом, отличавшуюся от моих отношений с прочими сотрудниками. Вскоре я стала его доверенным союзником, когда его все больше и больше охватывала паранойя по отношению ко всем вокруг.

После этого Майкл начал приходить в офис минимум раз в неделю на всякие бизнес-встречи. Каждый раз, когда Гэри звонил и предупреждал, что они приедут, я начинала очень волноваться. В такие дни я всегда старалась одеваться во все лучшее, что у меня было - обычно это была блузка, короткая юбка, чулки и высокие каблуки. Тогда я почти не красилась, только красная помада и подводка для глаз.

Как-то раз, прямо посреди одной из деловых встреч Майкла, ко мне прибежал Джим. Он был так взволнован, что едва мог говорить:
- Шана, ты не поверишь! Ты готова?
- Что такое? - спросила я нетерпеливо, ожидая услышать что-то невероятное.
- Майкл попросил меня спросить у тебя, не могла бы ты одолжить ему свою косметику.
- Да ну! Ты что, шутишь?
- Нет. Он правда просил.

Джим уже несколько месяцев пытался найти повод, чтобы как-то свести меня с Майклом, и вот, наконец, мой шанс. На его лице было написано разочарование, когда я неохотно призналась ему, что не пользуюсь тональным кремом, а именно это средство сейчас было нужно Майклу.
- Эх, Шана, ты прошляпила такую возможность, - грустно сказал Джим.

Я отчаянно пыталась придумать какой-то выход. Я не собиралась упускать такой шанс. Тут мне в голову пришла идея:
- А что если я сбегаю в магазин и куплю ему тоналку?

Джим решил, что это идеальное решение.
- Давай пойдем спросим Майкла! - воскликнул он, а я бросила журнал, который читала, и побежала за ним. Нас совершенно не волновало то, что, пока мы где-то ходим, некому отвечать на звонки. Майкл был единственным важным человеком на данный момент. Я последовала за Джимом в офис Сэнди, находившийся в самом дальнем углу этажа, в отдельном алькове. Майкл сидел в высоком черном кресле перед столом Сэнди. На нем была шляпа и красивая черно-фиолетовая куртка с эмблемой Los Angeles Lakers.

- Майкл, у Шаны нет косметики, но она может сбегать в магазин и купить тебе все, что нужно, - предложил Джим.

Майкл застыл на месте от ужаса. Судя по его выражению лица, он хотел спрятаться за цветком в горшке, стоявшем позади стола Сэнди. Он определенно не ожидал, что Джим приведет меня в офис, чтобы проинформировать об отсутствии косметики.
- О, - нервно пробормотал он, - это очень мило. Тебе необязательно идти в магазин... Ничего страшного.

Мы все неловко посмеялись, и я отправилась обратно за свой стол, в который раз потрясенная неожиданным безумием моей работы.

В тот же день мне прислали новый выпуск журнала "Лайф" с Майклом на обложке. На фото он был с ламой и несколькими другими животными, жившими в Неверленде. Он был такой красавчик на этом фото, я пускала на него слюни весь день. Когда он уходил из офиса, то подошел к моему столу, чтобы я пробила ему талон на парковку (да-да, даже ему не хотелось платить за парковку), и я показала ему обложку:
- Майкл, ты уже видел? Мы только сегодня получили этот журнал.
- Видел... к сожалению.
- Почему "к сожалению"? Ты такой красивый здесь.
- Я с тобой не согласен... но спасибо, - ответил он, отводя взгляд от журнала. Он не хотел видеть его снова. Я закатила глаза и расстроенно покачала головой. Ну почему же он не видит, насколько потрясающе выглядит?

Майклу так понравилось у нас в офисе, что он порой просил Гэри просто высаживать его у парадного входа. Он поднимался на лифте один и заходил к нам как ни в чем не бывало. Похоже, ему нравилось, что он мог что-то сделать сам, без сопровождения. Двумя этажами ниже располагались офисы таблоида National Enquirer, и я постоянно тревожилась, что Майкл окажется в лифте с одним из их надоедливых репортеров. К счастью, его никто не беспокоил.

Он также устроил в нашем офисе всю продюсерскую команду для тура Dangerous. Менеджеры Сал Бонафид, Джек Нэнс, Пол Гонгавер и Нельсон Хейс переехали к нам и занялись составлением маршрутов и графиков репетиций. Сотрудники постоянно дразнили меня, что вечно застают Майкла нависающим над моим столом и флиртующим со мной. Они называли его моим "мужем" или "бойфрендом". Наше влечение друг к другу было таким сильным, что его невозможно было не заметить. Мы постоянно обменивались взглядами, когда он проходил мимо моего стола. Ни я, ни он не могли прекратить пялиться друг на друга. Иногда я ловила его на том, что он пристально смотрел на меня из дальнего конца коридора или когда шел в конференц-зал на очередную деловую встречу. Всякий раз, как он замечал, что я спалила его, он краснел и хихикал. Я тоже хихикала. Мы были как дети на школьном дворе: слишком застенчивые, чтобы признаться, что мы нравимся друг другу. Все это было так невинно и просто... или казалось таким.

Я слышала от друзей Майкла, что я действительно нравлюсь ему. Я подружилась с одной из его ассистенток - назову ее Николь (похоже, что это Грейс Руарамба - все дальнейшие события, особенно в 2009 году, указывают, что это она). Она рассказала мне, что Майкл всегда нервничал, когда собирался к нам в офис. Она сказала, что он, видимо, запал на меня, потому что он лично не взаимодействует с людьми, с которыми работает. Он всегда поддерживал с персоналом сугубо деловые отношения. В разговорах со мной она стала называть Майкла "твой дружок". Это стало его кодовым именем между нами, так что теперь мы могли обсуждать его, и никто вокруг не знал, о ком мы говорим.

Майкл всегда приходил на все встречи вовремя. Вообще-то, он приходил заранее, всегда опережая того, с кем у него была запланировала встреча. Обычно человек был в шоке, когда приезжал и слышал от меня, что Майкл уже здесь. Он не был избалованной звездой. Он был пунктуальным и всегда вел себя как профессионал, когда решал какие-то деловые вопросы. Я обожала наблюдать, как могущественные бизнес-воротилы тушевались в присутствии Майкла. Ему не требовалось даже открывать рот - все внимание всегда было направлено на него. Ему не нужна была сцена, чтобы увлечь зрителей. Забавно, что он ни разу не бывал в своих офисах MJJ Productions, хотя компания находилась в нескольких кварталах от нас по бульвару Сансет. Большинство его ассистентов ни разу не видели его в глаза. По какой-то причине он все свои бизнес-встречи проводил у нас, в Gallin Morey. Я была счастлива, конечно, но это было как-то странно.

Очень хорошо помню, как я каждый день слушала песню Стиви Уандера Too Shy To Say на своем рабочем месте, снова и снова. Текст идеально подходил к моим с Майклом отношениям. I can't go on this way, being just too shy to say (Я больше не могу так жить и так стесняться признаться). Именно так я себя чувствовала. Я буквально лопалась от желания и непонимания, как себя вести и что сказать. Было очевидно, что мы нравились друг другу. Почему же мы просто не можем сойтись как обычные люди? Почему Майкл просто не может пригласить меня на свидание? Я изнемогала в этом огне, и это доводило меня до сумасшествия. Я уже начала думать, что, возможно, мне надо было быть более напористой. В то же время, я не хотела отпугнуть его. Я помнила, как Шейла, ассистентка Сэнди, сказала мне, что Майклу не нравились агрессивные женщины. Я ничего не понимала, и мне очень хотелось каких-то настоящих отношений, хотелось знать, каково это - когда тебя обнимают и любят. Я отчаянно хотела Майкла.

______
(дальше много такого же, в том же духе, она съездила на концерт Dangerous в Токио, полностью за счет фирмы, там попала на генеральную репетицию концерта, познакомилась с Бобом Джонсом "и сразу же подружилась с ним". Они писали на картонках "я люблю тебя, Майкл" или "мы любим Короля поп-музыки", и потом эти картонки раздавались фанатам в первых рядах, чтобы Майкл их видел во время шоу. Если он их не видел в достаточном количестве, то был расстроен, и на следующий день все получали выговор.)

"Майкл выскочил откуда-то из-под сцены, при помощи устройства, которое он называл "тостером", и замер на краю на целых пять минут. Обычно в этот момент толпа орала как сумасшедшая, но сейчас в зале была только я одна, поэтому он просто стоял на месте в полной тишине. Мне очень хотелось поорать, но я не хотела привлекать к себе внимание. Я не могла поверить, что мне позволили вот так сидеть в первом ряду и смотреть на это. Майкл словно выступал специально для меня. Это же мечта!

В перерыве между песнями Майкл застывал в какой-нибудь позе и делал вид, что слушает крики толпы. Поскольку вокруг было тихо, я слышала, как тяжело он дышит. Такое обычно не услышишь на концертах, потому что вокруг все кричат. Для меня это было удивительно. Я-то, со своими розовыми очками, всегда считала, что Майкл был в потрясающей физической форме и никогда не уставал.

Время от времени кто-то где-то портачил, и Майкл останавливался посреди номера и указывал на ошибку. Он был очень требователен и нередко ставил людей в неловкое положение за малейший промах. Когда он закончил "Триллер", то стоял на подъемной платформе со шляпой, готовясь к Billie Jean. Но прежде чем начать петь, он вдруг закричал:
- Стойте! Стойте!

А затем выдал целую тираду:
- Кто занимается освещением? На "Триллере" ультрафиолетовый свет не горел. Почему он не горел? Прямо посреди номера, когда выходят скелеты, они должны быть освещены ультрафиолетом.

Никто не сказал ни слова... не отозвался даже осветитель.

- Э-э-э-й, алло! - крикнул Майкл в микрофон, требуя, чтобы виновник отозвался. Он говорил таким тоном, что любой испугался бы признать свою ошибку.

В самом начале Man in the Mirror Майкл спел первый куплет в неверной тональности. Он сразу это понял, остановил музыку и потребовал начать сначала. Он пропел первые строки а-капелла, чтобы найти нужную тональность, а найдя ее - идеально спел песню. Затем он поставил финал шоу и каждому рассказал, где и когда кланяться.
- Когда зажжется верхний свет, это знак финала. Я позову вас к себе, и все должны выйти и встать на этой линии, - он показал на невидимую линию на сцене, а затем заметил, что его танцовщики отсутствуют. - Все танцовщики должны выйти на сцену прямо сейчас. Все поняли, что делается в конце? Вы уверены?

Он полностью контролировал всю сцену, хотя до этого дня почти не бывал на репетициях. Он инстинктивно чувствовал, как устроить шоу, и это было изумительное зрелище. Эта его черта сделала его еще более привлекательным в моих глазах. Он был боссом, и все боялись его. Люди ходили по струнке вокруг него.

После репетиции я нашла один из автобусов, который должен был отвезти нас назад в отель. Со мной сел один из сотрудников Майкла, Алан. Снаружи стояла группка поклонников, ожидавших Майкла - они хотели взглянуть на него хотя бы мельком. Все они были не из Японии - они прилетели сюда из Европы. Алан рассказал мне, что эта группа фанов следует за Майклом по всему миру. Это всегда поражало меня. Интересно, откуда у них столько денег, чтобы путешествовать по миру и не работать. Счастливые.

Алан начал выплескивать мне свои чувства обо всем, что происходит. Майкл обычно держал всех своих сотрудников и друзей по отдельности - он не хотел, чтобы мы сплетничали о нем между собой. Ни один человек не знал всей ситуации и всех деталей о нем, и именно этого он добивался. Когда я пришла на работу в Gallin Morey, один из ассистентов Майкла велел мне "держать уши открытыми, а рот - на замке". Я помнила этот совет и потому сидела и молча слушала Алана.
- Ненавижу, что Майкл постоянно гуляет с этими детьми, - раздраженно говорил он. - Я был так рад, когда он сошел с самолета, и с ним не было никаких детей. Да в принципе пусть бы гулял, если бы это не мешало его работе, но это мешает. Недавно на съемках Jam в Чикаго Майкл наткнулся на одного из мальчишек, который ездил с ним в тур Bad. Сейчас этому парню лет 16. Майкл спросил его, не хочет ли он снова поехать с ним в тур, а тот отказался, мол, нет, Майкл, я лучше пойду в школу. Майкл был в шоке. Он никак не мог поверить, что кто-то отказал ему.

Похоже, все вокруг надеялись, что Майкл прекратит постоянно тусоваться с маленькими мальчиками, но никто не смел озвучить ему это в лицо. Сомневаюсь, что это бы что-то изменило. Никто не мог указывать Майклу, что делать. Вообще-то, на тот момент никто и не думал, что между Майклом и этими детьми могло происходить что-то неприличное. Все это выглядело очень невинным. Майкл и сам был большой ребенок и в компании детей просто убегал от стресса, которым сопровождались гастроли. Думаю, нас просто раздражало то, что он столько энергии и внимания отдавал этим детям и их семьям вместо того, чтобы работать."

(Дальше про сам концерт, который ей не понравился и показался скучноватым - после репетиции "специально для нее" уже было не так интересно, да и Майкл был не так энергичен, как обычно, вдобавок, она сидела далеко от сцены. Перед следующим концертом она попала к Майклу за кулисы, где все с ним фотографировались. Фотографировал Сэм Эмерсон. Перед Шаной шла группа японок. Когда их провели к Майклу, они вручили ему подарок - пакетик бисквитов с банановой начинкой, которые продаются только в Японии. Майкл так обрадовался, что разорвал обертку зубами и сразу затолкал один из бисквитов в рот.)

"Когда девочки ушли, настала моя очередь. Майкл был одет в красную вельветовую рубашку с белой футболкой под ней, и черные брюки - как обычно. Он был ошеломительно красив. Я впервые видела у него на лице легкую щетину, отросшую за день после утреннего бритья. Все это можно было разглядеть только вблизи. Это придавало ему сексуальный и мужественный вид. Его глаза были более светлого оттенка карего, чем мне казалось раньше. Свет был очень яркий, подчеркивал все его черты. Увидев меня, он улыбнулся и обнял меня. Я не говорила ему, что приеду, и он не был уверен, что это именно я была на репетиции.
- Я знал, что это ты! - сказал он, подпрыгивая от радости. - Я видел, что ты сидишь в зале на репетиции, и думал - ты или не ты, - затем он отступил на шаг, словно внезапно до него дошло что-то важное. - Ты что, приехала аж сюда, только чтобы увидеть меня?

Вмешался Сэм Эмерсон:
- Разумеется, Майкл. Любой бы приехал куда угодно, только бы тебя увидеть.

Майкл покраснел. Он, казалось, искренне удивлен, что он настолько мне небезразличен, что я готова проделать такой путь ради него. Он не притворялся. Порой мне казалось, что он чувствовал себя недостойным внимания красивой девушки. Он просто не верил, что я могла быть увлечена им - достаточно, чтобы полететь на край света. Невзирая на всю браваду и задор, которые он демонстрировал на сцене, в реальной жизни он был неуверенным в себе парнем, который не знал, что он может предложить за пределами сцены. Это качество было не только очень милым, но еще и удивительным.

Мы сделали несколько снимков - Сэм руководил Майклом, просил его приподнять подбородок или повернуть голову так и сяк. Я ждала, что он и мне скажет, как мне встать, чтобы я хорошо получилась на фото, но он заботился только о Майкле.

- А как же я, Сэм? - спросила я. - Как мне лучше встать?
- Ты будешь отлично смотреться под любым ракурсом, - сказал мне Майкл, никогда не упуская возможности пофлиртовать.

Уходя, я пожелала ему удачного концерта.
- Окей, - ответил он.

И концерт был удачным. Гораздо лучше, чем первый. Кажется, у него и настроение было получше. Или же это я была в лучшем настроении. После встречи с Майклом все казалось куда лучше, включая шоу.
________

- Я тут написал одну песню, звукозаписывающая компания давно умоляет меня закончить ее. Если я тебе продиктую текст, ты можешь напечатать и отнести его Сэнди?

Он позвонил вскоре после завершения первой части Dangerous-тура. Я сидела за столом и читала журнал, когда зазвонил телефон.
- Привет. Это Майкл. Это Шана?

Когда я слышала, как он произносит мое имя, у меня в животе начинали порхать миллионы бабочек. Обычно мы обменивались любезностями, хихикали, а потом я переключала его на Сэнди. Однако сегодня у него была необычная просьба. Я была обычной девочкой на телефоне, даже не секретаршей. Я отвечала на звонки - и только. Печатать тексты надлежало ассистентам. Я подумала, что, может, он меня с кем-то перепутал, поэтому переспросила, не хочет ли он, чтобы это сделал кто-нибудь из ассистентов.

- Нет, я хочу, чтобы это сделала ты, - уверенно ответил он. Он всегда четко знал, чего хочет, и не боялся просить. Это было неожиданно. Мы с ним флиртовали по телефону и при каждом его приходе в офис, но все же... Он никогда не просил меня ни о чем подобном. Впрочем, вскоре я поняла, что у него были определенные мотивы.

Он пояснил, что написал песню для фильма The Addams Family Values, и что скоро они со Стивеном Кингом начнут работать над короткометражным фильмом на эту тему. По его словам, он давно не мог написать текст, но, наконец, закончил и хотел немедленно показать его Сэнди. Тогда не было электронной почты и персональных компьютеров, поэтому единственным способом передать информацию было начитать ее по телефону, чтобы кто-то записал под диктовку и потом отпечатал на машинке. Помимо факса, это был единственный вариант. Я нашла бумагу и ручку и сказала Майклу, что я готова. Он начал медленно читать мне текст своим приглушенным, мягким голосом, останавливаясь на каждом слове. Если какие-то строки имели сексуальный подтекст, он повторял их дважды. Поначалу я не сообразила, надо ли записывать их дважды, поэтому переспросила:
- Ты дважды поешь одну и ту же строчку?

Он хихикнул и ответил:
- О, нет. Я просто повторял ее для тебя.

В большинстве строк не было никаких намеков на секс, но он так их произносил, что они звучали очень сексуально. Если ему встречалось слово, которое, по его мнению, я могла не знать, он читал его по буквам. Дойдя до слова "Аддамс", он начал было читать по буквам, а потом запнулся.
- А-Д... хмм. А я не знаю, как оно правильно пишется.

После каждой строчки он терпеливо ждал, пока я запишу ее и скажу "окей", прежде чем перейти к следующей. Между некоторыми строчками он внезапно умолкал на минуту или две и не говорил ни слова, хотя я говорила ему, что готова писать дальше. Я просто сидела и ждала, пока он заговорит снова, слушая его дыхание. Это было так странно и волнительно.

Песня оказалась длинная, на целых две страницы блокнота, в котором я ее записывала. Я хорошо запомнила одну из строк - "I'm hard as nails" (я тверд как гвозди). Он повторил ее дважды. В этот момент я уже практически поняла, что происходит.

В конце он хрипло попросил:
- Можешь теперь прочитать мне то, что записала?

Я выждала несколько секунд, едва веря в то, что происходит. А затем я решила, что надо идти до конца. Я прочла всю эту треклятую песню самым сексуальным голосом, который только смогла изобразить, так же медленно, как он, дважды повторяя те же строки. Я слышала, как он громко чавкает жвачкой. Я также слышала другие звуки и даже думать не хотела, что это могло быть. Когда я закончила, он вообще замолчал. Я слышала только его дыхание и то, как он жует жвачку.

- Алло? - на всякий случай сказала я. Мне показалось, что звонок прервался, или что он, возможно, вообще не слушал, что я тут ему читала.
- Я здесь, - ответил он практически шепотом. Его голос звучал так, словно он запыхался. Я испытала облегчение от того, что он все еще был на линии, но мне было так любопытно, чем он там занимался все это время. Затем он сказал:
- Окей. Было здорово. Теперь иди и скажи Сэнди следующее: "Майкл попросил меня отдать тебе это".

Я сказала, что так и сделаю. Он поблагодарил меня и поспешно бросил трубку.

Поскольку в мои обязанности входило отвечать на все входящие звонки, а звонков было очень много, все телефоны просто разрывались, пока я занималась всем вышесказанным. Мне пришлось игнорировать их. Майкл был нашим самым важным клиентом, поэтому, даже если в офис звонил сам Господь Бог, у Майкла всегда был приоритет номер один. Забавно, что Майкл сказал мне, будто только что сам написал эту песню. Позднее я выяснила, что ее написал Брайан Лорен. Когда Майкла поджимали сроки, или он хотел побыть Сирано де Бержераком, он не видел ничего плохого в том, чтобы кто-нибудь из друзей немного помог ему... после чего забирал все лавры себе.

Такие "надиктовки" песен у нас были еще несколько раз. Это было нашим секретом, это объединяло нас. Кажется, Майкла очень забавляло то, что я находилась на рабочем месте во время этого процесса. Ему нравилось играть с публикой. Видимо, сама мысль о том, что мимо меня все это время ходят сотрудники, чрезвычайно захватывала его. Он всегда спрашивал, может ли он "надиктовать песню", а потом всегда просил меня прочесть написанное. Он говорил, что ему очень нравится слушать мой голос. В каждой из этих песен были двусмысленные сексуальные намеки, и, насколько мне известно, ни одна из них не была официально издана. И всякий раз, читая ему текст, я слушала, как он тяжело дышит. В конце я спрашивала, хочет ли он, чтобы я отдала текст кому-нибудь, и он всегда говорил "нет" - он просто хотел послушать, как они звучат. Песня для проекта по семейке Аддамс была единственной, которую он попросил передать Сэнди. Он также велел мне никому не говорить, что он вообще звонил. Мы никогда не обсуждали то, что происходило на самом деле. И так все было понятно без слов.

Теперь, годы спустя, я понимаю, что таким образом он проверял меня, чтобы убедиться, что он может мне доверять. Думаю, он решил, что, если я никому не скажу об этом, то он сможет пойти гораздо дальше. Когда я слушала, как он диктует мне текст, у меня покалывало в животе от волнения. У меня ни с кем не было никаких отношений до этого, так что для меня это было целое дело. Мне было за двадцать, но меня еще ни разу не целовали. Я поздно расцвела, поскольку всю свою жизнь была крайне застенчива. Для меня эти чувства были в диковинку. После каждой подобной "сессии" я не могла мыслить связно. Непредсказуемое поведение Майкла озадачивало меня, но именно такая манера волновала и интриговала меня. И хотя я вела с ним эти тайные беседы, я все еще не понимала его мотивацию. По какой-то причине я боялась задавать ему вопросы напрямую, чтобы не спугнуть его, так что приходилось просто плыть по течению.

+3

2

Я отсчитывала часы, оставшиеся до конца рабочего дня, сражаясь со скукой, которая обычно наступала на работе ближе к вечеру, когда зазвонил телефон. Это был Майкл. В его голосе слышалась несвойственная ему безотлагательность. Он спросил, могу ли я ненадолго оставить свое рабочее место и встретиться с ним на парковке, где остановился его фургон. Мое сердце словно застряло у меня в горле. Интересно, что ему надо?

Я начала лихорадочно обдумывать все возможные причины, по которым он хотел меня видеть. Возможно, кто-то узнал о наших «надиктовках» песен, и ему об этом доложили? Я попыталась вспомнить, не говорила ли я кому-нибудь. Я знала, что точно не говорила, но теперь меня охватила паранойя. Возможно, он собирался сказать мне, что Сэнди об этом узнал, и меня скоро уволят. Вот теперь я начала нервничать. Над верхней губой у меня выступили капельки пота, а сердце забилось сильнее. Я закрыла глаза и сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться. А телефоны тем временем продолжали звонить. Мне предстояло как-то ускользнуть с рабочего места, чтобы никто этого не заметил. Я посмотрела по сторонам и увидела нашего сезонного сотрудника, Кена, который часто прикрывал меня, если мне нужно было пойти на обед. Я подозвала его и спросила, может ли он поотвечать на звонки, пока я «заберу кое-что из машины». Он всегда был более чем рад прикрыть меня, а потом хвастал обо всех звонках от знаменитостей, которые я пропустила.

Я посмотрелась в зеркало и заново накрасила губы красной помадой, а затем направилась к лифту. Мне хотелось выглядеть хорошо для Майкла. У меня дрожали руки, когда я нажимала кнопку цокольного этажа. Всякий раз, как мне предстояло увидеть Майкла, у меня было ощущение, что у меня сейчас начнется паническая атака. Я увидела его черный фургон, стоявший неподалеку от выезда с парковки со стороны бульвара Сансет. От одного только взгляда на этот фургон у меня мурашки пробежали по коже. Это был не просто фургон; его интенсивно «джексонизировали». Он был весь черный с затемненными стеклами и хромированными заглушками на колесах, вдобавок, у него была более низкая посадка, чем у большинства подобных фургонов. В общем, навороченный донельзя. Это был основной транспорт Майкла, которым он пользовался в Лос Анджелесе. Он предпочитал этот фургон лимузину, поскольку это давало ему больше возможностей побыть инкогнито.

Окна были такие темные, что я вообще не видела внутренностей автомобиля. Подойдя ближе, я услышала, как щелкнул замок, а затем дверь медленно откатилась в сторону. Майкл поманил меня к себе. Первым, что я заметила, когда забралась внутрь, был фирменный запах Майкла, его духи Bal á Versailles, заполнявшие все пространство. Я всегда могла угадать, что он где-то поблизости, когда чуяла этот запах. Он напоминал мне запах детской присыпки со сладкими, мускусными, пряными нотками. Он надолго оставался в воздухе даже после того, как Майкл уходил, а если он тебя обнимал, то этот запах оставался на одежде весь день, служа напоминанием о проведенных с ним мгновениях. Эти духи были женскими, но Майкл предпочитал их мужскому одеколону. Я никогда не спрашивала, почему, но всегда считала, что он хотел какой-то неагрессивный, не слишком мужской запах, чтобы его могли принять все.

Я села на черное кожаное сиденье рядом с ним и попыталась сделать вид, что я спокойна, хотя сердце у меня едва ли не выскакивало из груди. Изнутри фургон выглядел еще более впечатляющим, чем снаружи. В нем было два ряда черных кожаных сидений, по два отдельных кресла в каждом ряду. Между двумя передними сиденьями располагался телевизор и приставка Sony Playstation. Еще там был целый развлекательный центр, состоявший из CD-проигрывателя, видеомагнитофона, проигрывателя цифровых пленок DAT, наушников и невероятных колонок. Рядом с местом водителя также была такая штука, которую я раньше никогда не видела – навигационная система. В то время они встречались нечасто, и я была в восторге. Майкл обожал технологические новинки и всегда первым покупал все новые изобретения.

Майкл улыбнулся, осматривая меня с головы до ног. Он всегда смотрел на меня так, что я чувствовала себя особенной и желанной. Это одно из его качеств, которых мне сейчас не хватает больше всего. Он сказал, что просто хотел поговорить со мной без посторонних ушей. Он переживал, что телефоны прослушиваются. Он спросил, как я провела день, и был ли Сэнди на месте. И хотя я нервничала, его тихий голос всегда успокаивал меня. Я могла бы часами сидеть и слушать, как он говорит. Он упомянул, что был занят подготовкой к репетициям для второй части тура, и, хоть он ненавидит гастроли, он с нетерпением ждет поездки в некоторые города, поскольку ни разу не выступал в них.

Затем он резко сменил тему и спросил, не говорила ли я кому-либо о наших телефонных разговорах. «Боже мой, неужели он хотел поговорить об этом? Неужели кто-то узнал?» Я заверила его, что никому не рассказывала.
– Спасибо. На самом деле никому нельзя особо доверять, в особенности никому в вашем или моем офисе. Обещаешь никому не говорить?
– Разумеется, – сказала я.

Я решила, что Майкл наверняка знает какую-то секретную инсайдерскую информацию о наших сотрудниках, и с тех пор стала недоверчиво относиться абсолютно ко всем, не зная, кому можно доверять. Даже сегодня все мои отношения омрачены этой паранойей, которую пробудил во мне Майкл.

– А где Гэри? – спросила я, озадаченная отсутствием водителя.
– О, я отправил его в книжный магазин, купить мне несколько книг об искусстве.

Магазин Book Soup находился прямо напротив Tower Records в квартале отсюда. Майкл часто наведывался в оба. Он также часто отправлял Гэри в эти магазины, чтобы тот купил ему книги и музыкальные альбомы, пока он сам сидел на деловой встрече у нас в офисе.

Майкл, застенчиво улыбаясь, посмотрел мне прямо в глаза. Я не знала, как реагировать, поэтому нервно захихикала и отвела взгляд. Два сапога пара – оба одинаково застенчивые. Моя чрезмерная стеснительность, казалось, придала ему уверенности.

На нем была его обычная одежда: красная рубашка (с белой футболкой под ней), черные брюки и черная шляпа. Я была рада, что он не надел хирургическую маску, которая иногда дополняла его униформу. На лице у него снова была легкая щетина. Я чуяла сладкий запах жвачки Bazooka в его дыхании, когда он склонился ко мне.

– Ты такая красивая, – сказал он, нежно беря меня за руку. – Я так люблю смотреть на тебя.

Я покраснела. В фургоне словно мгновенно поднялась температура, и у меня закружилась голова. Я заметила, что Майкл тоже вспотел. Снаружи было не очень жарко, но здесь, в салоне, было достаточно горячо, чтобы согреть даже холодный зимний день.

Он снял шляпу, открывая черные вьющиеся волосы, связанные в хвост на затылке. Он все смотрел на меня и улыбался. В его карих глазах сверкали привлекательные, гипнотизирующие огоньки. Он был такой красивый, что я едва могла смотреть на него. Его лицо было воплощением идеала. Однако он, кажется, смущался этого и постоянно прикрывал нос рукой; это было почти как нервный тик.

Затем он склонился еще ближе и нежно поцеловал меня в губы. Он не спрашивал разрешения – просто взял и поцеловал. И мне это понравилось. Это был очень милый, нежный поцелуй. Не страстный, а как раз подходящий для этого конкретного момента. Меня никто никогда не целовал в губы раньше. Я так смутилась, что прикрыла лицо руками и снова захихикала. Он крепче сжал мою руку и улыбнулся, все еще глядя мне в глаза. Он определенно понял, что я нервничала.

– Ай, ты такая милая, – хмыкнул он.
– Я до этого ни с кем никогда не целовалась, – сказала я.
– Что, никогда?

Я кивнула.

– Я знал, что ты это скажешь. Я сразу понял, что ты очень невинная и чистая. Это то, что мне нравится в тебе. В этом городе это редкость.

Я опять покраснела и отвела глаза. Мне до смерти хотелось поцеловать его еще раз. У него были такие мягкие губы, как уютная подушка. Я снова хотела ощутить их прикосновение. В голове у меня проносились тысячи мыслей, и я так ненавидела свою застенчивость. Я ни на что не могла отважиться, просто сидела, замерев на месте.

Мне было за двадцать, но у меня не было опыта в каких-либо отношениях. По какой-то причине мое эмоциональное развитие в сфере отношений с противоположным полом остановилось. Моя болезненная стеснительность привела к тому, что всю свою жизнь я избегала свиданий. Быть с мужчиной наедине казалось мне самой ужасной пыткой на свете. Возможно, я выглядела как красивая и сексуальная женщина, но внутри мне было двенадцать лет. Майкл определенно ощутил эту неуверенность во мне, и поэтому я показалась ему безопасной. Он знал, что я не попытаюсь поцеловать его сама… или сделать еще что-нибудь. Он был завоевателем, и ему это нравилось.

Не знаю, что именно вызвало у него такое поведение, но я была рада, что он наконец-то сделал первый шаг. Я даже засомневалась, не была ли его застенчивость наигранной. Он, похоже, умел с легкостью включать и выключать ее. Я узнала, что на самом деле он не был стеснительным с рождения. Просто некоторые ситуации причиняли ему дискомфорт, и он казался в них стеснительным, но если он чувствовал себя в безопасности, то всю стеснительность как рукой снимало.

Он обнял меня и снова предупредил, чем вызвал у меня еще более сильную паранойю:
– Пожалуйста, никому не говори об этом, ладно? Ты клянешься?

Я заверила его, что не скажу.

– Хорошо, я тебе доверяю, – ответил он, заглядывая мне в глаза.

Очень хорошо, что он заставил меня пообещать молчать, потому что мысленно я уже составляла список, кому рассказать в первую очередь. Я хотела заорать на весь мир – Майкл Джексон только что поцеловал меня! Ну как я могла смолчать? Это будет трудно, но я решила, что сохраню это в секрете. Я ни в коем случае не хотела все испортить. Затем он сказал мне, что Гэри вот-вот вернется, так что мне пора обратно на работу.

Я испытывала едва ли не облегчение, когда открыла дверцу фургона и вышла на прохладный ветерок. Запах духов Майкла оставался на моей одежде до самого вечера, постоянно напоминая мне о секрете, которым я ни с кем не могла поделиться. Я без конца проигрывала в голове каждое мгновение и ругала себя за то, что повела себя так по-детски. Я придумывала слова, которые должна была сказать в ответ, представляла, что и как я должна была сделать. Я даже начала думать, что прошляпила единственный шанс, которого ждала так много лет. «Вероятно, он больше не захочет меня видеть», – подумалось мне. Может, я и правда слишком молода и неопытна для него.

Я не знаю, как я дожила до конца дня. Телефоны трезвонили, а я их не слышала. Люди приходили на встречи, а я их не видела. В моей голове плавал туман. Я могла думать только о Майкле.

–––––

(август 1993, Майкл собирается снимать Is It Scary)

Майкл и режиссер Мик Гаррис (работавший со Стивеном Кингом) пришли к нам в офис неделей ранее на очередную встречу по этому проекту. Ассистентка Сэнди, Шейла, все подбивала меня попросить Майкла дать мне какую-нибудь роль в этом видео. Это ведь как раз тот самый фильм, для которого Майкл «диктовал» мне самую первую песню, Family Thing.

Когда Майкл и Мик стояли перед моим столом, ожидая лифт, я сказала Майклу:
– Мне бы так хотелось поучаствовать в съемках этого фильма. Похоже, это будет изумительная вещь.

Он просиял, словно в его голове кто-то зажег лампочку:
– Мик, а нет ли у нас какой-нибудь роли для Шаны? Может быть, она могла бы сыграть одну из горожанок?

Мик был так вежлив, он не мог отказать Майклу ни в чем, поэтому ответил:
– Разумеется!

И вот так просто, даже без проб и прослушивания, я получила роль в короткометражном фильме Майкла Джексона, который наверняка станет классикой.

Мы снимали в студии CBS\Radford Studios в долине Сан Фернандо. Мне был знаком этот район, поскольку я провела здесь довольно много времени за последние годы, когда снималась в сериале A Different World. В тот день после обеда на площадку впервые приехал Майкл. Грандиозное появление. Он уже был в костюме, на лице у него была страшная маска, а поверх костюма – длинный черный плащ. Но ему не удалось меня провести: я узнала бы его тело и руки при любых обстоятельствах. Под плащом он был одет в свою традиционную сценическую одежду – белую рубашку с рюшами, черные брюки с укороченными штанинами и белые носки. Его лицо было чисто выбрито и покрыто толстым слоем светлого грима. Он выглядел так идеально, словно появился из какого-то другого мира. Волосы длинными кудрями лежали на плечах. Я уже привыкла видеть его в жизни с минимальным количеством косметики на лице и легкой щетиной, так что этот менее мужественный облик слегка раздражал меня.

Он увидел меня и пошел прямиком ко мне, чтобы поздороваться. Он всегда был очень вежливый и радушный – эта его черта никогда не менялась, что бы ни происходило в его жизни. Другие актеры боялись заговаривать с ним, поэтому я стала единственным человеком из актерского состава, с которым он общался. По Голливуду всегда ходили слухи о таких суперзвездах, как Майкл, что они якобы не любили, когда с ними заговаривают или когда на них смотрят на съемочной площадке, поэтому ни один из актеров не хотел быть уволенным в первый день работы за что-нибудь подобное. В сегодняшней сцене меня поставили рядом с ним, и он, казалось, с облегчением принял то, что рядом стоит кто-то знакомый, с кем ему комфортно. За мгновение до того, как включились камеры, он склонился ко мне и шепотом спросил:
– А когда мне нужно поворачиваться?

Я уже была на репетиции до его приезда (Майкла подменял другой актер), так что мне уже были известны все действия в этой сцене.
– Режиссер назовет твое имя, – шепнула я ему, – и тогда ты поворачиваешься.

Он секунду подумал, снова наклонился к моему уху:
– То есть, он скажет «Майкл», и я поворачиваюсь?

«Ну а как еще он может тебя назвать?» – подумала я.

У него была привычка шептать людям прямо на ухо, чтобы никто другой не мог подслушать его слова, и мне это нравилось. От его успокаивающего голоса и губ, слегка касавшихся моего уха, у меня по спине бежали мурашки, и я вспоминала, как целовала его в фургоне. А еще все вокруг думали, что мы обсуждаем что-то очень секретное и важное.

Мик крикнул «Поехали!», и мы переключились на свои образы. Все горожане должны были выкрикивать «Покажись нам! Покажись нам!» снова и снова, как можно более сердито и гневно. Чуть ранее мы ворвались в «дом Майкла» с горящими факелами и вилами, чтобы вынудить его показаться из своего убежища и обвинить его в том, что он пугает наших детей. Мы считали, что он слишком странный, и что он, вероятно, делает с детьми что-то плохое. Майкл хотел передать этим фильмом, что, если кто-то отличается от других, это не значит, что он плохой человек. Увы, вскоре в жизни повторится самая худшая версия этого сценария, но тогда я этого еще не знала.

Пока мы кричали и требовали, чтобы он показался нам, Майкл волшебным образом возник прямо посреди нашей толпы в своей страшной маске и черном плаще. Затем ему велели снять маску, чтобы открыть лицо, и сказать: «Я здесь». После этого горожане должны были разбежаться, испугавшись «страшного» Майкла. У него не было никакого страшного грима или чего-то необычного. «Страшный» Майкл – всего лишь обычный Майкл Джексон. Мы боялись его, потому что он был другим – он выделялся среди нас, обычных, нормальных людей. Эту сцену мы снимали минимум раз десять, с разных ракурсов. Мне велели стоять рядом с Майклом, чтобы он мог спрятаться за мной, а потом внезапно появиться. Я никак не могла придумать, что ему сказать, пока мы ждали, поэтому мы просто стояли молча. Затем он нарушил неловкое молчание:
– Как тебя только отпустили с работы сюда?

Я сказала ему, что сообщила Сэнди и Джиму, что меня взяли в видео, и они были рады за меня. Он, похоже, не понимал, что он был их самым драгоценным клиентом, и они бы сделали что угодно, лишь бы он был доволен. Мы еще немного поболтали на всякие отвлеченные темы, и у меня было ощущение, будто я сплетничаю со старым другом. Всякий раз, когда мы разговаривали, мне сразу становилось очень комфортно в его присутствии. Он был открытым и понимающим.

Первое, на что я всегда смотрела, когда мы встречались – это его руки. Они были одной из самых узнаваемых частей его тела, и на них сразу же отражалось состояние его здоровья. В последние годы его руки иногда выглядели опухшими, а ногти – длинными и обесцвеченными, что всегда было нехорошим признаком. Но в этот день его руки были также покрыты толстым слоем грима. Впрочем, грим не мог спрятать маленькие коричневые пятнышки, похожие на почечные бляшки, у него на запястьях. Я поняла, что это следы витилиго, кожного заболевания, которое он упоминал в своем интервью с Опрой год назад. В то время мне было так его жаль, я все думала, как это, должно быть, ужасно – жить с такой страшной болезнью.

Пока мы ждали начала следующей сцены, дети, участвовавшие в съемках, начали выпендриваться и танцевать перед нами. Майкл слегка шлепнул меня по руке и велел смотреть на одного из малышей, он был очень смешной. Мы хихикали, когда он пытался имитировать все знаменитые танцевальные движения Майкла. Затем этот девятилетний мальчик и второй, темнокожий, подняли на Майкла большие невинные глаза и назвали его по имени. Майкл наклонился к мальчику, чтобы быть с ним на одном уровне, и посмотрел ему прямо в глаза. Этот незначительный, милый жест так много сказал мне о нем. Он хотел быть с этим малышом на одном уровне, чтобы тому было комфортно, и он мог задать ему какой-то вопрос. Я решила, что он самый идеальный и удивительный мужчина на земле. Мальчик сказал:
– Майкл, когда ты был маленький, у тебя была такая большая прическа, а теперь волосы прямые. Как ты это сделал?

Майкл повернулся ко мне и широко распахнул глаза, словно очень удивился. В то же время он искал какие-нибудь подсказки у меня на лице. Я тоже широко открыла глаза, и мы оба расхохотались.
– Не смотри на меня, – сказала я ему. – Жду не дождусь ответа на этот вопрос!

Майкл, все еще смеясь, немного позапинался, словно не знал, что сказать. Наконец, он выдал:
– Это просто другая прическа.

Он никак не мог перестать смеяться, но и не мог придумать, что бы еще сказать. Наконец, он заметил Карен Фей, свою стилистку.
– Пойди спроси ту девушку, – сказал он мальчику и жестом поманил Карен к себе. Карен, высокая привлекательная блондинка, подошла к нам, и мальчик повторил свой вопрос. У Карен на все всегда был серьезный ответ, и она ответила:
– Ну, это была прическа афро.

Майкл повторил:
– Точно, это была афро!

Мальчик был доволен ответом и вернулся на свое место.

Чуть позже мы стояли на площадке, ожидая, когда осветители сменят свет, и я вспомнила песню, которую он мне диктовал. Она же предназначалась для этого фильма. Очень странно, что я до сих пор ее не слышала, и здесь она тоже не играла.

– А ты закончил песню для этого фильма? – спросила я Майкла, пока один из ассистентов наклеивал на пол кусочек черного скотча, чтобы отметить место, где должен стоять Майкл. Майкл опустил глаза в пол. Вид у него был виноватый.
– Нет, – прошептал он, – я еще не записал ее.

Впрочем, в глазах у него мелькнул хитрый огонек, когда он, озорно улыбаясь, снова поднял на меня взгляд. Он знал, что давно должен был записать эту песню. Судя по его виду, он специально ждал до последнего момента, чтобы разозлить свою звукозаписывающую компанию. Это был такой вид бунта.

Майкл встал на отмеченную точку для съемки крупных планов. Несколько горожан должны были стоять рядом с камерой, чтобы ему было кому говорить свои строчки диалога. Мы отвечали на них так, словно нас тоже снимали, чтобы Майклу было легче удерживать образ и эмоции. Нам приходилось выкрикивать обидные прозвища, «урод», «извращенец» и т.д. Было так странно говорить ему такое. Таблоиды называли его Wacko Jacko много лет, и он ненавидел это прозвище. После того, как мы обзывали его всякими словами, он должен был показать, что расстроен, и сказать: «Но почему? Что я такого сделал?» Он всегда смотрел на меня, когда произносил эту фразу. Я чувствовала себя такой виноватой за то, что выкрикивала ему эти ужасные слова. Я все время думала: «Ты ведь знаешь, что это все игра? Ты мне нравишься».

Затем он должен был наклониться и спросить одного из детей, рыжеволосого мальчика, игравшего главную роль: «Сынок, я что, пугаю тебя?» Мальчик отрицательно тряс головой. Отец мальчика, также бывший мэром городка, в это время утвердительно кивал: «Да, ты пугаешь его. Ты пугаешь всех наших детей!»

Майкл начинал сердиться:
– А, так вы думаете, я страшный, да? Ну, а как насчет… вот так страшно?

Он корчил смешные и совсем не страшные рожи прямо на камеру. Мы все смеялись. А затем он кричал: «А так страшно?» И тогда действительно становился страшным. Благодаря магии спецэффектов он оттягивал нижнюю челюсть вниз, широко открывая рот, а затем срывал с черепа всю кожу и швырял ее в нас. Это была устрашающая сцена, даже и без спецэффектов. Каждый раз, когда он выкрикивал эту строчку, мы действительно пугались, потому что не ожидали, что у Майкла окажется такой громкий, мощный голос. Он настолько вживался в образ, что его буквально трясло от гнева в конце этой сцены. Он даже ругался в одном из диалогов – «черт возьми!» (goddamit).

В конце каждого дубля мы все аплодировали ему. А он стоял, держась рукой за подбородок, и улыбался. Его игра была действительно впечатляющей. Я никогда не видела, чтобы он настолько давал себе волю. Он словно ждал подобного момента, чтобы выпустить все свои чувства, разочарование и злость. Эти эмоции исходили откуда-то из глубины.

В перерывах между съемками я все время ловила на себе взгляды Майкла – он поглядывал на меня, чем я занята. Мне все время казалось, что за мной следят, и я, разумеется, была совсем не против. Думаю, я тоже на него поглядывала, а иначе я бы не заметила, что он смотрит на меня.

В какой-то момент, после того как я поучаствовала в сцене вместе с группой горожан, Майкл подошел ко мне и шепнул, что он смотрел на монитор, пока мы снимали, и что ему меня совсем не видно. Он рассказал мне, куда встать, чтобы попасть прямо в кадр. Он всегда подсказывал мне такие мелочи – такой джентльмен.

В конце первого дня съемок все на площадке влюбились в Майкла. Он вел себя по-дружески, очень открыто и с удовольствием общался со всеми, независимо от должности. Знаю, люди считали, что он тихий и необщительный, но это на самом деле не так. У него были два образа – публичный и частный, которые были полными противоположностями друг другу. На самом деле он обожал общаться и заводить новых друзей. Все, кто контактировал с ним, чувствовали себя особенными; он всегда задавал им вопросы и искренне интересовался их мнением. Это было особой магией Майкла.

Едва Майкл уехал с площадки, остальные «горожане» накинулись на меня с расспросами, знакома ли я с ним. Они были в шоке, что он говорил со мной и больше ни с кем. Люди спрашивали: «А что это он нашептывал тебе на ухо?», «Я видел, как он говорил с тобой. Ты что, знаешь его?» Я гордилась тем, что наконец-то могу ответить утвердительно – да, я знаю его.

Находиться с ним на съемочной площадке в тот первый день было настоящим раем. Работать с ним над таким проектом превосходило мои самые смелые мечты. Подумать только, у нас впереди еще целых тринадцать дней совместной работы. Я подумала, что каждый день будет таким же, как первый. Увы, у судьбы были свои планы на этот счет.

На следующий день люди десять часов просто сидели и ничего не делали. Майкл определенно хотел снять крупные планы один, и это заняло куда больше времени, чем изначально ожидалось. Я даже не смогла увидеться с ним. На следующий день было то же самое.

К этому времени Майкл начал заболевать. Персонал с площадки говорил мне, что у него совсем не было сил работать, и его словно что-то беспокоило. Когда Майкл приезжал на площадку, у сотрудников на этот случай была кодовая фраза «орел приземлился». На следующий день, по иронии – в пятницу тринадцатого числа, Майкл позвонил и сказал, что заболел. Нам пришлось снимать все свои сцены без него. Дети, снимавшиеся в «Семейке Адамс», включая Кристину Риччи, приехали на съемки в тот уикенд и были задействованы в нескольких сценах. На площадке также присутствовали животные, включая огромного броненосца. Эта тварь напугала меня до полусмерти, когда случайно проползла по моим ногам.

Снимать без нашей звезды было трудно, но мы все старались сохранять хорошее настроение и надеялись, что он вернется, когда выздоровеет. В субботу Майкл проработал всего полдня и снова снимал свои сцены один, без нас. В воскресенье он и вовсе не явился, и мы опять снимали без него. В понедельник у нас был выходной, который был нам очень необходим. Неделя выдалась тяжелая.

Во вторник, 17 августа, был последний раз, когда я видела Майкла перед очень длительным перерывом. Он явился в павильон только в восемь вечера. Мы уже закончили свои сцены, запланированные на сегодня. Я переоделась в уличную одежду и пошла обратно на площадку, чтобы посмотреть на него. Я не видела его с самого первого дня съемок и уже начинала беспокоиться. На Майкла это было совершенно непохоже, вести себя так безответственно и не являться на работу. Его девизом всегда было «Шоу должно продолжаться», и обычно он приходил, даже если болел. У меня было предчувствие, что что-то случилось.

Я заметила водителя Майкла, Гэри, и актера, который заменял его на съемках, Дэррика. Я дружила с обоими и часто тусовалась с ними, когда Майкл был занят. Дерматолог Майкла, Арнольд Кляйн, тоже был здесь. Я уже знала доктора Кляйна, поскольку он также был доктором Сэнди Галина и Элизабет Тейлор. Его все знали как «звездного врача», который очень либерально относился к выписке рецептов на медикаменты. Невзирая на подобную репутацию, он был очень уважаемым специалистом, поскольку совершил немало прорывов в лечении кожных заболеваний. Он также был одним из доверенных людей Майкла.

Я спросила доктора Кляйна, как себя чувствует Майкл. Он ответил, что сейчас он в порядке и что сегодня у него хорошее настроение. Я облегченно вздохнула, услышав это, и решила, что он чувствует себя достаточно хорошо, чтобы закончить оставшиеся сцены с нами. Я уже знала, что его поведение могло быть непредсказуемым, когда он был в плохом настроении. Счастливый и довольный Майкл – довольные люди вокруг. Если же у него было плохое настроение, то он превращал жизнь окружающих людей в ад.

Я заметила Майкла и подошла поздороваться. Он был вежлив со мной, но с ним явно было что-то не так. Он словно был где-то далеко отсюда. Его глаза, обычно такие яркие и сияющие, были как сталь – словно в них не было души. А еще в них была грусть, которую я раньше никогда не видела. Он же всегда такой энергичный, но сейчас он казался подавленным и потрясенным, будто бродил в тумане.

В тот вечер он должен был наблюдать за репетицией танцовщиков и доснять крупные планы. Съемочная группа установила свет для кадров с ним. Мне сказали, что он ушел в свой трейлер переодеться. Я подошла к площадке, где стояли танцовщики, и стала смотреть, как они репетируют хореографию под песню, которая еще даже не была записана. Они еще ни разу не видели Майкла и не работали с ним, поэтому очень нервничали, ожидая его прихода. Вскоре после этого я повернулась и увидела, как он выходит на площадку. На нем была черная шляпа и хирургическая маска, а следом шел одиннадцатилетний Бретт Барнс. Бретт ездил с ним в первую часть тура и постоянно с ним фотографировался в миниатюрных копиях всех костюмов Майкла. Они казались неразлучными.

Я была так зла. Я просто поверить не могла, что Майкл пришел познакомиться с этими молодыми танцовщиками и при этом нацепил маску, да еще и притащил с собой этого мальчишку. Я представляла, как эти ребята вернутся сегодня домой и будут рассказывать друзьям, что Майкл странный. Каждый раз, когда я замечала, что он ведет себя нормально, как обычный мужчина (с которым я вполне могла бы иметь серьезные отношения), он внезапно превращался в этого непонятного чувака в маске, который всюду ходил с каким-то мальчиком. Это было трудно понять. Тот Майкл, которого я знала, совсем не был странным, и я не хотела, чтобы все остальные так считали. Мне хотелось защитить его. Я хотела, чтобы все увидели его моими глазами. Я терпеть не могла, когда его называли странным. В моих глазах он был обычным – очень вежливый, нормальный парень. Ну почему ему настолько наплевать на то, как его видят и воспринимают другие?

Признаюсь честно, я ревновала его к Бретту. Я хотела, чтобы Майкл проводил свое свободное время со мной. Мне ведь казалось, что мы сближаемся, а теперь ему, похоже, было куда интереснее тусоваться с ребенком. Казалось, он пользуется этим мальчиком как костылем. Я была так расстроена, что ушла от них подальше и поехала домой.

Потом я узнала, что после моего ухода он наблюдал за танцовщиками целых двадцать минут, хотя должен был вместе с ними учить хореографию. Он также решил, что сегодня ему не хочется снимать крупные планы. Он уехал почти сразу после меня. Все было так странно и подозрительно, тем более, Кляйн сказал мне, что Майкл сегодня чувствовал себя хорошо.

На следующий день он опять не явился. Из-за его отсутствия миллионы долларов улетали в трубу. Никто не знал наверняка, приедет он или нет. Я не могла понять, что с ним. Это было так непохоже на Майкла – вот так игнорировать такой крупный проект, тем более, он был так взволнован этим проектом и хотел работать над ним.

Еще через день от Кляйна пришло сообщение, что у Майкла температура под сорок. Он написал нам записку, что Майкл не сможет работать до субботы, 21 августа. Я решила, что он, возможно, слишком распереживался из-за грядущих гастролей, а тут еще эти съемки. Начало тура было запланировано на 24 августа в Бангкоке, и оставалось всего несколько дней. Как же он все успеет? Он выглядел больным и недостаточно сильным, чтобы выступать по два часа каждый вечер. Если он не мог даже прийти на съемочную площадку, здесь, на месте, то как он поедет в международный тур? Я вспомнила, как он говорил мне, что ненавидит гастроли.

Затем я услышала, что он настолько заболел, что решил отменить весь тур. Я втайне обрадовалась, поскольку решила, что он собирается сосредоточиться на нашем фильме, ведь для него это было важно. От этого зависело очень многое – вся маркетинговая кампания Addams Family Values была построена вокруг этого фильма. Вдобавок, бюджет уже превысили на два миллиона долларов из-за постоянного отсутствия Майкла на площадке.

Мне сказали, что публицист Майкла, Ли Солтерс, готовит объявление для прессы об отмене тура. На работе я слышала, что вокруг творится форменное безумие. Марсель Аврам, промоутер тура, уже собирался едва ли не покончить с собой от стресса. Кеннет Чои, корейский промоутер тура, грозил убить Майкла, Джима Мори и Боба Джонса, если все отменят. Он также грозился собрать пресс-конференцию и обвинить Майкла в ужасных вещах, если он отменит тур. Все это происходило в пятницу, 20 августа. Всего через день весь мир перевернется вверх тормашками, и станет только хуже – гораздо, гораздо хуже.

На следующий день, в субботу 21 августа, я отправилась обратно на съемки и продолжала снимать сцены с горожанами. Мы делали все, что было в наших силах, чтобы пока обойтись без Майкла. Режиссер всегда старался быть оптимистом, и это намного облегчало работу. Позднее я узнала, что в ту пятницу Майкл ездил по Беверли Хиллс вместе с Бреттом, присматривая себе дом. Пока люди дрожали в страхе за свои жизни, выслушивая угрозы в свой адрес за отмененный тур, а мы изо всех сил пытались отснять хоть что-то для фильма, стоившего миллионы долларов, он присматривал дом.

В субботу, невзирая на то, что тур вроде бы отменили, а Майкл был очень и очень болен, он внезапно вылетел в Бангкок, чем шокировал всех. Оказалось, что тур все же не отменили, и он вылетел на день раньше, чем предполагалось.

В воскресенье мы закончили съемки. Нам все еще не хватало некоторых важных сцен с Майклом, в особенности тех, где он должен петь и танцевать. Насколько мне было известно, песню он так и не записал. Поговаривали, что сет отправят следом за ним в тур, чтобы он мог закончить фильм во время гастролей.

Несмотря на все это сумасшествие, мне было жаль покидать съемочную площадку. Это были веселые и интересные две недели. Впрочем, я с нетерпением ждала возвращения на работу, чтобы выяснить, что же происходит на самом деле.

На следующий день, в понедельник 23 августа, разверзся настоящий ад. Тогда я не знала этого, но события последующих нескольких дней навсегда изменят траекторию наших жизней.

+1

3

(первые дни скандала с Чандлерами)

Все случилось так быстро. Ощущение было такое, будто весь мир потерял управление. Я так хотела поговорить с Майклом и сказать ему, что я полностью на его стороне, но он не звонил целую неделю. Мне казалось, что прошла целая вечность, поскольку раньше он звонил каждый день.

А затем, 8 сентября, он наконец-то позвонил. Его голос был хриплым и слабым.
– Привет, это Майкл. Кто это?
– Привет, Майкл. Это я, Шана.
– Привет, Шана. Как дела?

Я сказала, что у меня все хорошо, а затем выпалила:
– Майкл, я просто хочу сказать, что я люблю тебя.

Эти слова просто сорвались с языка. Я впервые сказала их ему и слегка волновалась, какой будет его реакция, но если все это сумасшествие и научило меня чему-то, так это тому, что никогда не знаешь, что с тобой будет завтра. Я уже слышала от людей, что Майкл был настолько нестабилен эмоционально, что он мог просто не пережить следующую ночь. Я не могла упустить момент и не сказать ему о своих чувствах.

Он сразу ответил:
– Я тоже тебя люблю.

Казалось, он искренне тронут, и ответил тоже искренне.

– Все будет хорошо, Майкл, обещаю.

У меня начал дрожать голос. Где-то глубоко в душе я совсем не была уверена, что все будет хорошо. Тогда шансы на это были крайне малы. Но звук его голоса буквально разбивал мне сердце. Он был таким слабым, словно едва-едва мог держаться. В прессе про него публиковали такие ужасные истории. Уверена, он почувствовал облегчение, когда понял, что я все еще поддерживаю его.

– О, ты такая милая, спасибо, – ответил он дрожащим голосом. Затем он внезапно сменил и тему, и настроение, и теперь его голос звучал так, словно он был счастливейшим человеком в мире. – Те съемки были веселые, скажи?
– Да, очень, – ответила я более жизнерадостно, подстраиваясь под него.
– Помнишь, как я повторял «а вот так страшно?», и мальчик качал головой, что нет, а его отец кивал и говорил, что да? Правда, смешно?

Тогда это и правда было смешно, но сейчас – уже нет. Теперь, когда эта сцена разыгралась в реальной жизни, и Майкла могли арестовать из-за этого… Мне уже не было весело. Мне казалось, что так Майкл пытается мне сказать, что именно происходит сейчас в его жизни, со всеми этими обвинениями… что отец Джордана просто заставил сына выдвинуть их. Удивительно, как в жизни повторился сценарий, написанный для фильма.

Майкл все болтал и болтал, так быстро, что я не могла вставить ни слова:
– Мне было так весело на съемках. Я просто обожаю заниматься подобными вещами.

Я согласилась с ним и сказала:
– Я тоже. Вот бы заниматься таким все время.
– Знаю, – сочувственно ответил Майкл. Затем он рассмеялся и продолжил болтать про Is It Scary, вспоминая каждую строку диалогов, которые мы снимали в тот единственный день, когда он был с нами. Все эти строки до ужаса напоминали то, что происходило сейчас – насмехающиеся и осуждающие его люди. В тот момент мне вдруг подумалось, что, возможно, для Майкла вся жизнь была просто фильмом, а мы все – актерами на сцене.

Внезапно, словно вернувшись обратно на землю, он сказал:
– Но нам так и не довелось закончить работу…
– Я знаю. Я была так расстроена, – ответила я, и впрямь расстроившись. А затем снова сменила тему на более веселую. – Ты сейчас где?
– В Японии, – рассмеялся он.
– Япония? А связь такая качественная, будто ты в соседнем здании.
– Я знаю, – ответил он.
– А который там час?
– Раннее утро. Очень раннее.

На самом деле там было 10:30 утра. Теперь его голос звучал неестественно радостным, словно у него не было никаких забот и проблем. Его настроение изменилось за долю секунды. Он начал шутить и болтать. Мы потрещали еще немного, и мне пришлось спросить его, хочет ли он поговорить с кем-то в офисе. Остальные телефоны буквально разрывались, и я волновалась, что пропускаю важные звонки. Он сказал, что перезвонит позже.

Поскольку я знала, что он сейчас переживает очень трудные времена, все это казалось весьма странным. Но я была рада, что хоть немного подняла ему настроение. Я также подозревала, что он, возможно, принял какое-то лекарство. Он говорил невнятно, а его радостный голос казался всего лишь прикрытием. В любом случае, я вздохнула с облегчением. Я даже подумала, что Майкл все-таки справится с этими проблемами. Поговорив с ним, я уже не сомневалась, что он невиновен в совращении детей. У него был такой милый, успокаивающий голос. И он был таким добрым. Я была убеждена, что человек с таким добрым сердцем и добрым голосом ну никак не может сделать такие отвратительные вещи, в которых его обвиняли. Так что я положила трубку, влюбившись в него еще больше.

Многие из наших сотрудников начали высказывать мысль, что мы с Майклом должны пожениться. Все считали, что для него это будет лучший выход. Для всех было очевидно, что мы нравились друг другу, так что это был бы вполне логический шаг, чтобы исправить его имидж. Джим Мори велел мне проверить паспорт, чтобы он был действительным, на всякий случай. Они собирались отправить меня за границу, чтобы встретиться с Майклом и изображать его «подружку» в нескольких городах его тура. Если нас случайно кто-то сфотографирует – тем лучше. «Теперь нам надо убедить Майкла», – говорил Джим. Я была очень взволнована. Печальный период в жизни внезапно превратился в увлекательную поездку на американских горках. Каждый день возникали все новые повороты.

Даты концертов наступали и проходили, а меня так и не отправили к Майклу. Я начала терять надежду, что это когда-нибудь произойдет. У Майкла бывали хорошие и плохие дни, он мог внезапно и непредсказуемо отменить концерт в самый последний момент. Ему становилось все труднее выступать, пока разворачивался скандал. Мне было так его жаль, но я не знала, чем помочь. Каждый день в прессе печатали все новые подробности этой ужасной истории. Он был на обложках всех таблоидов, каждую неделю, и каждая история была все хуже и хуже. Телешоу Hard Copy заплатило горничным и телохранителям Майкла, чтобы они рассказали о нем какую-нибудь гадость.

(дальше она пишет о том, что и сама получила несколько угроз «от так называемых фанатов, потому что они знали, что я знакома с Майклом», ей позвонил какой-то мужчина с итальянским акцентом и сказал: «Если хоть слово вякнешь про что-нибудь, что тебе известно – отстрелю нафиг твою долбанную башку!» Она не поняла, с чего вдруг ей кто-то решил угрожать, ведь она друг Майкла и поддерживает его. После этого она признаёт, что начала слегка сомневаться с его невиновности, думала – если он невиновен, почему кто-то идет на такие меры, чтобы заставить меня молчать? Еще она думала, что их телефонные разговоры, возможно, представили бы его как не слишком невинного парня, но, с другой стороны, она взрослая женщина, и это могло бы ему помочь. После этого она начала слышать щелчки в своем домашнем и рабочем телефоне и решила, что ее прослушивают, после чего у нее опять начала развиваться паранойя. Потом ей кто-то прислал огромный букет подсолнухов с запиской «я люблю тебя» без подписи. Но даже цветы показались ей угрожающими, и она их сразу выбросила. Она начала подозревать, что, возможно, звонивший ей с угрозами человек – Энтони Пелликано, которого нанял Майкл; он был известен тем, что прослушивал телефоны всех своих клиентов, чтобы получить информацию; позднее его за это посадили в тюрьму. Тем временем, Майклу стало так плохо, что его мать поехала за ним в тур. Врачи сказали ей, что он отказывается есть, поэтому его перевели на внутривенное питание, и он ходил с капельницей.)

В один из дней Майкл позвонил из Чили. Едва услышав его голос, я чуть не заплакала. В его обычно прекрасном голосе слышалась вся боль, которую он испытывал. Словно у него вырвали душу.
– Привет, это Майкл. Это Шана?

Я подтвердила, что это я, и он спросил, как у меня дела. Я поверить не могла, что при всем том, что с ним творилось, у него еще нашлись силы спросить подобное. Я расстроилась еще больше.
– Я очень по тебе скучаю, Майкл, – ответила я.
– Я тоже скучаю, – ответил он срывающимся голосом.

Мы несколько секунд молчали, не зная, что еще сказать. Судя по его голосу, он до этого плакал. Мне хотелось только одного – обнять его снова и никогда не отпускать. Такая ранимая, чувствительная душа, как у него, не была приспособлена к этому жестокому миру.

– Я так хочу увидеть тебя снова. И когда увижу, я собираюсь крепко тебя обнять и поцеловать, – сказала я, пытаясь поднять ему настроение. Он хихикнул и сказал:
– Окей. Жду не дождусь.

Он говорил медленно, растягивая слова. Слышать его таким было настоящей пыткой.

На следующий день у него должен был быть концерт в Чили. Примерно в 11 утра он позвонил и попросил соединить его с Сэнди. Затем он снова перезвонил через 10 минут. Голос у него был довольный, но я поняла, что что-то не так. Он никогда не звонил в дни концертов. Позднее я узнала, что если он звонит в день концерта, значит, концерт не состоится.

Разумеется, Майкл перезвонил снова и сказал, что ему «больно». Он каждый раз так говорил, когда не хотел выступать. В этот раз он сказал, что потянул мышцу, и ему слишком больно танцевать.

Когда Майкл звонил и говорил, что заболел и не может работать – это вам не обычный отгул по болезни. Когда он отменял хотя бы один концерт, это значило потерю миллионов долларов и необходимость заново составлять график оставшихся концертов. Этот тур летел в тартарары. Майклу действительно было больно, но эта боль не имела отношения к физике.

Фанаты в Чили, естественно, очень расстроились, что шоу отменили в последний момент, а некоторые, самые настырные, пикетировали отель Майкла с плакатами «ниггер, вали домой». Майкл уехал почти сразу и отправился в Мехико. В итоге это окажется его последней остановкой в туре.

В то же время мы пытались добиться от Майкла утверждения релиза клипов Dangerous для домашнего просмотра, чтобы успеть выпустить их к Рождеству. Он вил веревки из всех сотрудников звукозаписывающей компании. Всякий раз, как они заканчивали работу, Майкл находил там что-нибудь, что ему не нравилось – обычно какую-нибудь мелочь, но эта мелочь требовала от всех немалых дополнительных усилий. Когда компания думала, что им, наконец, удалось сделать все, как он хотел, он внезапно мог решить, что ему не нравится микс в Gone Too Soon. Разумеется, этот микс был точно таким же, как в альбоме (по сути, единственным существующим в природе), и раньше он его вполне устраивал. Дирекция «Сони» готова была задушить его, а в нашем офисе все беспокоились, что он вконец сходит с ума. Я же решила, что таким образом он просто бунтовал против всего, что происходило. Такое же оправдание я придумала ему, когда он начал путешествовать с двумя мальчиками, братьями Касио. Он, казалось, выставлял напоказ тот факт, что они были с ним. Словно хотел показать людям, что ему плевать на их мнение. Если он хотел тусоваться с детьми, он это сделает. Вместо того, чтобы проводить время со мной, он выбрал их. Я никак не могла с этим примириться. Он вредил сам себе.

В Мехико ситуация все ухудшалась. Майкл отыграл первые два шоу 29 и 31 октября. Они прошли хорошо, если не учитывать тот факт, что он вычеркнул из программы целых шесть песен, которые были на первом шоу тура в Бангкоке. У всех, кто участвовал в туре, нервы были ни к черту. И именно нашему офису в Gallin Morey приходилось все улаживать, когда Майкл отменял очередной концерт.

2 ноября Майкл позвонил и попросил соединить его с Сэнди. Я уже понимала, что опять что-то не так, поскольку это был день очередного концерта. Его голос звучал ужасно – хрипло, как у жабы, и он опять еле ворочал языком. «Мне больно», – жаловался он. Я уже знала, что это значит. Ну вот, опять. Сейчас отменят еще одно шоу. Он утверждал, что у него болит зуб, и ему слишком больно, чтобы выходить на сцену. Ассистентка Сэнди сказала мне:
– Он сходит с ума.

Я ответила, что, как мне кажется, он что-то принимает. Я ведь знала, как звучит его голос, когда он в порядке, а сейчас все было совсем не так.

На следующий день мне позвонил пластический хирург Майкла, Стивен Хоуффлин. Он сказал, что Майкл позвонил ему поздно ночью и умолял его приехать в Мехико как можно скорее, мол, это очень срочно. Следующее шоу было запланировано на 6 ноября. Доктор Хоуффлин попросил меня поискать подходящие рейсы из ЛА в Мехико. Интересно, зачем Майклу так внезапно потребовался пластический хирург. Затем мы узнали, что Майклу нужно срочно провести стоматологическую операцию, и, разумеется, придется перенести дальнейшие концерты. Он становился все изобретательнее, придумывая себе оправдание для отмены шоу.

8 ноября в Gallin Morey созвали большое собрание. Пришла вся команда Майкла, его адвокаты Говард Вейцман и Берт Филдс, детектив Энтони Пелликано, Стив Шабре (глава MJJ Productions), Джим и Сэнди. Встреча шла около двух часов. Я знала, что они обсуждают что-то очень важное. Когда все закончилось, люди вышли из кабинета с усталыми лицами, словно они только что пережили войну.

Джим подошел ко мне и спросил:
– Почему бы тебе не полететь к Майклу и не позаботиться о нем?
– Ему опять плохо? – спросила я.
– Да, ему опять плохо, – печально ответил Джим.

В тот же день Майкл давал показания по делу о нарушении авторских прав. Его записывали на видео и потом показывали отрывки в новостях. Мне показалось, что он опять что-то принял. Он едва мог держать глаза открытыми во время дачи показаний. На следующий день Сэнди объявил на нашем еженедельном собрании: «В пятницу про Майкла будет объявлено очередное дерьмо. Если кто-то будет звонить, сразу переключайте на юридический отдел».

Это прозвучало зловеще. Мы все гадали, что бы это могло быть. Я знала, что это наверняка как-то связано с той встречей, где были все крупные «шишки». Как бы там ни было, но все, что происходило сейчас, находилось под контролем лучших специалистов по устранению негативных последствий и исправлению репутации. Этот опыт научил меня, что, если какая-нибудь звезда попала в переделку, всегда следует скептически относиться ко всем заявлениям или действиям, исходящим от людей из команды этой звезды. Уж лучше читать таблоиды, чтобы узнать правду.

В тот же день, 9 ноября, Майкл дал еще один концерт. И хотя отзывы на него были не очень, по крайней мере, он вышел на сцену.

Следующей остановкой был Сан-Хуан в Пуэрто-Рико, первый город, находившийся на территории США. Мы волновались, как бы Майкла не арестовали, едва он ступит на американскую почву. Он специально отправился в тур чуть раньше, чем полагалось, чтобы успеть вылететь из страны на случай, если начнутся серьезные проблемы. Но у него еще оставался один концерт в Мехико 11 ноября. В тот же день по CNN передали, что остаток тура будет отменен. Я решила, что, возможно, это и есть та самая «грандиозная» новость, о которой нас предупреждали. Но я чуяла, что должно быть что-то еще.

12 ноября был самый безумный день, и это не преувеличение. С самого утра, едва я приехала на работу, вокруг творился ад, и я сидела в самом его центре. Ассистентка Сэнди, Шейла, сказала мне, что, если кто-то начнет звонить (а люди точно начнут), чтобы я не давала никаких комментариев и сразу переключала их на адвоката Майкла, Берта Филдса. Интересно, чего еще я не должна знать, подумалось мне. Все вокруг носились в панике как куры с отрезанными головами. Я все время слышала какие-то обрывки разговоров о какой-то пленке. Интересно, что же там на этой пленке такого важного?

Телефоны трезвонили не переставая. Я умирала от любопытства. Вот-вот наверняка произойдет что-то грандиозное, но я понятия не имела, что именно. Звонили из прессы, спрашивали, могу ли я прокомментировать сообщение об отмене тура. Я переключала их на Берта Филдса. Если бы они только знали, что я так же сижу в неведении, как и все. Впрочем, мне было известно, что происходило нечто более серьезное, чем просто отмененный тур. Из офиса Майкла мне позвонила Николь, и первое, что она спросила, было: «Какого черта тут происходит?»
– Понятия не имею, но явно что-то серьезное, – ответила я. Они хорошо постарались, чтобы держать нас в неведении. Она поведала мне, что у них в офисе тоже творится ураган.

Затем позвонил Джим. Наконец-то можно поговорить с кем-то, кто в курсе событий.
– Это самый сумасшедший день в истории компании, – сказала я, утомленная донельзя, но все же взволнованная всей этой драмой.
– А Майкл не звонил? – спросил Джим.
– Нет, но звонили все остальные.
– Удивительно, да? – Джим казался уставшим и грустным.

Да что ж такого удивительного случилось, думала я. Наверное, он решил, что я уже знала этот большой секрет. Но я не знала ничего.

К моему столу подбежала Шейла и протянула мне три конверта, в каждом из которых лежала кассета:
– Останься сегодня на работе, пока Пелликано и Вейцман не заберут свои пленки.

«Да что же там на этой пленке?» – хотелось закричать мне.

Я ушла с работы после семи вечера и кинулась домой. Я не хотела пропустить экстренные новости, которые наверняка передадут сегодня. Едва ворвавшись в квартиру, я сразу включила телевизор. Буквально через пару минут программа прервалась для экстренного выпуска новостей. Я смотрела внимательно. Я была уверена, что это и есть то самое объявление. Наконец-то я узнаю, из-за чего все это безумие творится.

Диктор самым серьезным тоном прочел:
– Мы только что получили это сообщение. Поп-звезда Майкл Джексон объявил, что он отменяет свой тур, поскольку ему требуется лечение от пристрастия к болеутоляющим препаратам.

Я заорала так громко, что меня, должно быть, услышали все соседи. Я никогда в жизни не испытывала такого шока. Так вот в чем дело. Я просто не могла в это поверить. Увы, я оказалась права насчет его проблемы с лекарствами. Я знала, что он явно что-то принимал, у него постоянно менялось настроение, речь становилась невнятной во время наших разговоров. Последние несколько недель он был не в себе. Я говорила нескольким друзьям о своих подозрениях, что Майкл, наверное, принимает какие-то препараты, но мне никто не верил. Мне казалось, что проблема началась еще до обвинений. Он порой звонил и едва мог говорить, а голос у него был как у старика. Теперь все части головоломки сошлись.

Затем диктор объявил, что у них есть запись заявления Майкла о пристрастии к болеутоляющим. Майкл записал аудиообращение, где говорил, что он вынужден прекратить тур и обратиться за помощью. Теперь все стало понятно.

В ту ночь Майкл исчез из Мехико и отправился в секретную лечебницу, местонахождение которой было тогда неизвестно. Все вокруг искали его по всему миру, а пресса взбесилась еще больше. В последние недели начал часто звонить Элтон Джон. Именно он, по просьбе Элизабет Тейлор, нашел для Майкла доктора. Элизабет и ее муж, Ларри Фортенски, отправились за Майклом в Мехико и вывезли его оттуда на частном самолете.

Мать Майкла была расстроена тем, что он обратился к Элизабет, а не к ней. Ассистентка Майкла, Норма Стайкос, позвонила миссис Джексон за несколько часов до официального объявления, чтобы сообщить ей об этом лично. Майкл не хотел, чтобы она узнала об этом из новостей, как мы все. Норма сказала ей, что не может рассказать, где он, и попросила, чтобы миссис Джексон не пыталась с ним связаться. Та была в шоке. Она понятия не имела, что ее сын зависим от препаратов. Она расстроилась, что ей никто об этом не сказал и что ему не хватило смелости позвонить и рассказать ей об этом самому.

Я слышала, что Элизабет позвонила ей на следующий день и лично рассказала ей о проблеме Майкла. Один из друзей Майкла поведал мне некоторые детали. Я сидела, шокированная, и слушала откровения, которые никогда даже и не надеялась услышать. Они сказали, что Майкл постоянно жаловался, пока не получал нужный препарат. Он посещал целую толпу докторов, которые не знали, что прописывают другие. Он лгал им о том, что ему больно, чтобы получить укол или таблетку. Все эти излишние пластические операции и травмы были лишь оправданием, чтобы получить лекарство. У него не было пристрастия к пластике, как многие тогда думали – он пристрастился к обезболивающим, которые ему кололи при операциях. Он начал смешивать различные препараты, хотя результат такого смешивания мог быть чудовищным. Его жизнь была в страшной опасности. Именно поэтому Элизабет уговаривала его пройти реабилитацию. Она и сама несколько раз лечилась от зависимости, так что знала, о чем говорит. Разумеется, он не хотел ехать. Он сопротивлялся и все отрицал.

Из лекарств он предпочитал морфий, перкосет и демерол. Ситуация усугубилась до такой степени, что как-то раз, когда он вел телефонные переговоры по какому-то деловому вопросу, он просто перестал отвечать своему собеседнику. Он заснул на месте. Он отменил все концерты из-за своей проблемы, а не из-за всяких недомоганий, от которых якобы страдал. А еще он начал впускать в свое окружение всяких подозрительных скользких типов, и никто не мог понять, почему.

(дальше еще немного в том же духе, она пишет, что ездила к Дипаку Чопре, который занимался ее «духовным развитием», и тот сказал ей: «Да, это все правда насчет препаратов, увы. Но если Майкл сумеет с них соскочить, все будет хорошо». 19 ноября Норма Стайкос уволилась и уехала в Грецию, т.к. ее пытались вызвать в полицию для допроса. Это еще больше усугубило ситуацию, теперь Майкл выглядел виновным. 1 декабря в доме Элизабет Тейлор состоялось очередное собрание всех «воротил». Решили нанять для него криминального адвоката и выбрали Джонни Кохрана, т.к. он был хорошим юристом и, вдобавок, имел связи в прокуратуре.)

Через несколько дней мне наконец-то позвонил Майкл. Я не слышала его с тех пор, как он отправился на реабилитацию. Я была так рада снова слышать его голос.
– Привет, это Майкл.
– Привет, Майкл! Как ты?
– Хорошо, спасибо.

Его голос наконец-то был отчетливым. Он продолжал:
– Я вчера говорил с Тимми. Я просто хотел перезвонить ему и поздороваться.

Тимми был нашим общим знакомым; ему было всего семь лет. Майкл перезванивал всем своим друзьям-детям, чтобы заверить их, что все будет хорошо. Родители многих детей пытались подружиться со мной, надеясь, что я представлю их сыновей Майклу. Если я решала, что родители и ребенок надежны, я представляла их Майклу. Майкл почти сразу перезванивал детям и приглашал их в Неверленд. Именно так у нас с ним появились общие друзья среди детей.

Мы поболтали еще немного на какие-то отвлеченные темы, и я сказала ему, что очень рада слышать, что у него все хорошо.
– Мне очень неловко за все эти препараты, – сказал он. – Я ведь всегда был ярым противником наркотиков.

Я сказала ему, что понимаю его, ведь ему столько всего пришлось пройти.
– Я очень за тебя волнуюсь, Майкл. Пожалуйста, оставайся сильным.
– Постараюсь, и ты мне тоже небезразлична, – ответил он. И впервые за долгое время я поверила, что он выдержит все это. Его поведение и голос изменились после реабилитации. Он был очень серьезен, не хихикал и говорил нормально. Его голос был чуть хрипловатым, но звучал отчетливо. Похоже, он был готов бороться за свою жизнь и снова завоевывать мир. Он словно повзрослел за эти недели и наконец-то мог встретиться с реальностью лицом к лицу. Я никогда раньше не слышала его таким. Он боец, это точно.

10 декабря он вернулся в США, на свое ранчо Неверленд. Большинство людей считали, что он уже никогда не вернется. Его не было в стране четыре месяца, и я была рада знать, что он снова неподалеку. К сожалению, ему пришлось перенести унизительный личный осмотр. Джордан Чандлер описал окружному прокурору Санта-Барбары гениталии Майкла, и полиция хотела сфотографировать эти части тела, чтобы проверить, есть ли совпадения. В тот день Майкл звонил в офис и был так рассержен и расстроен, как никогда до этого. Я тогда не знала, что случилось, но сразу поняла, что произошло что-то очень плохое, раз уж он так разозлился. Он нетерпеливо велел мне передать Сэнди, чтобы тот перезвонил ему, и сказал, что больше не хочет ни с кем разговаривать. Впрочем, даже будучи расстроенным, он все равно оставался вежливым. На следующий день я узнала об осмотре. Мне стало так плохо и так жаль его.

(на Рождество всех пригласили на ежегодную корпоративную вечеринку. Кто-то из персонала тура рассказал ей, что тур был кошмарный, и никто не знал, придет Майкл или нет. Однажды он отменил концерт, сказав, что болен, но в тот же день его видели в магазине игрушек. Персонал пришел к нему с вопросами, а Майкл соврал им и сказал, что это был не он. Еще и возмутился, мол, почему вы верите прессе, а не мне.)

Я не верила своим ушам. Я знала, что Майкл был далеко не ангел, но слушать о нем такие вещи было крайне неприятно. Со мной он всегда вел себя как джентльмен, и я верила, что он такой и есть. Даже после того, как я услышала эти истории, мои чувства к нему не изменились. Моя любовь к нему была безусловной. Мне было наплевать, что он оказался далеко не такой идеальный, как я думала. Когда ты влюблен, никто и ничто не может заставить тебя разлюбить. Это может сделать только время – или же непреодолимые обстоятельства.

+2

4

1 августа 1994 года объявили, что 18 мая Майкл женился на Лизе-Мари Пресли. Слухи об их свадьбе ходили уже несколько недель. Он все отрицал и никому ничего не рассказывал. Я же где-то в глубине души чувствовала, что это правда. Майкл и Лиза познакомились примерно за полтора года до этого. Он хотел записывать ее на своем звукозаписывающем лейбле, MJJ Music. Как-то вечером у них была деловая встреча дома у Сэнди в Беверли Хиллс. Она также была с Майклом на Jackson Family Honors в Лас Вегасе. Она сопровождала его в Disney World в Орландо. И тогда я заподозрила, что между ними что-то происходит.

Майкл хотел, чтобы все «держались как можно дальше от всего этого», когда эта история впервые выплеснулась в газеты. Но сегодня он это признал. Пресса машинально окрестила женитьбу рекламным трюком, поскольку совсем недавно его обвиняли в совращении малолетних, но я не была в этом так уверена. У Майкла всегда была мания, он хотел превзойти Элвиса в истории. Женитьба на его дочери была бы для него идеальным вариантом. Я также знала, что Майкл умеет очаровывать и может заставить кого угодно влюбиться в него, когда ему это нужно, и я почти уверена, что Лиза не устояла перед ним. Я не была уверена, что Майкл влюблен, но Лиза влюблена наверняка.

В те моменты, когда я не злилась и не ревновала, я вообще-то радовалась за них. Мне нравилась Лиза. Мы были примерно одного возраста, и я следила за ее интересной жизнью с самого своего детства. От друзей Майкла я слышала о ней только хорошее, и мне правда хотелось, чтобы он был счастлив. Она определенно была с ним не из-за денег или чего-то еще – только любовь. В душе я надеялась, что их брак настоящий, и у них все получится.

Он позвонил в офис в день объявления, и я не знала, что сказать. Признаюсь, я чувствовала, что меня в каком-то смысле предали. Он мог бы, по крайней мере, предупредить меня о том, что это произойдет. Вместо этого я узнала о свадьбе из газет. Я знала, что недавно что-то изменилось, поскольку он все больше и больше отдалялся, словно между нами никогда ничего и не было. Словно все это куда-то исчезло, и теперь здесь был только этот новый, женатый Майкл. Его обвинили в ужасном преступлении, он прошел реабилитацию, унизительный личный осмотр. Тот нежный, милый Майкл, которого я знала, больше не существовал. Его мир разрушился за один день, а вместе с этим – и мои мечты на совместное будущее с ним.

Его голос теперь стал совсем другим, но я никак не могла понять, что же в нем изменилось. Он словно повзрослел. За год ему довелось пережить больше, чем многим людям – за всю жизнь. Мне до смерти хотелось выпрыгнуть из телефона, обнять его, поцеловать, но… но теперь он был женат.

Я не знала, нужно ли мне поздравить его. Ну, в смысле, он же мне ничего не сказал, так чего я буду открывать рот? Пока я размышляла обо всем, что у меня с ним было, обо всех этих бесполезных чувствах и бесконечных ночах, когда я не могла заснуть, гадая, что бы такого ему сказать, о надежде, которую я испытывала после нашего поцелуя, телефонных звонков, песен, всех этих «я люблю тебя», и всех усилий, которые он, казалось, прилагал, чтобы просто заставить меня влюбиться в него – все это было напрасным. И внезапно я разозлилась донельзя.

Пару дней спустя Сэнди вышел из лифта в своем традиционном пиджаке от Армани и джинсах.
– У тебя разбито сердце, да? – спросил он участливо. Я помедлила, не зная, следует ли говорить ему о моих истинных чувствах. Да что уж там, я и сама не знала, что я чувствую сейчас. Все случилось так быстро. Впрочем, в одном я была уверена – мое сердце и правда разбилось. К горлу подкатил комок, а глаза наполнились слезами.
– Да, – ответила я, пытаясь подавить слезы.

Я чувствовала себя полной дурой. Ну с чего бы мне быть несчастной? Майкл не слишком-то интересовался мной, раз он даже не уведомил меня о том, что женится. Он же знал о моих чувствах к нему. Ну почему он женился не на мне? Он избегал меня, был со мной холодным и отстраненным с тех самых пор, как его дело урегулировали вне суда, и все его проблемы, казалось, закончились. Теперь я поняла, почему. Я была такой глупой. У Лизы-Мари были миллионы, а у меня их не было. Вдобавок, она – дочь Элвиса Пресли, что определенно много для него значило. Я не была ни богатой, ни знаменитой. Да как я могла рассчитывать на то, что он на мне женится или вообще воспримет меня всерьез? Я поняла, что у меня никогда не было шансов.

– Ты правда расстроена? – обеспокоенно переспросил Сэнди.
– Да, – ответила я, – но я рада за него. Ему это нужно.
– Ты говорила ему что-нибудь, когда он позвонил?
– У меня не было возможности с ним поговорить, но когда он позвонит в следующий раз, я что-нибудь скажу.
– И ты скажешь ему, что он разбил тебе сердце?
– А надо?
– Разумеется, надо, – ответил Сэнди хитро.

Буквально через несколько минут позвонил Майкл. Такое впечатление, что они сговорились. Я подняла трубку – и в ней зазвучал его голос, музыка для моих ушей.

– Это Майкл. Я в студии. Ты не могла бы найти Сэнди и попросить его срочно мне перезвонить?
– Хорошо, – ответила я. – Он знает твой номер?
– Ага.

И мы оба повесили трубку. Я хотела что-то сказать, но мне показалось, что он торопился и был слишком серьезен. Я просто побоялась и ничего не сказала. Его поведение явно изменилось после женитьбы. Он стал более напористым и требовательным, или же он принял такую линию поведения со мной, чтобы я не рискнула что-либо спрашивать. Какой бы ни была причина – это сработало. Я боялась обсуждать с ним какие-либо личные темы. Мы говорили только по делу. Я никак не понимала, почему он так холодно обращался со мной. Казалось, он смущается своего брака – словно не хотел это обсуждать. Наверное, он просто боялся, что я буду выдвигать ему какие-то претензии, но мне надо было что-то сказать ему.

Еще через несколько минут из своего офиса пришел Сэнди. Он спросил, не сказала ли я Майклу что-нибудь, когда он звонил. Я сказала, что не рискнула, потому что Майкл, похоже, торопился. И тут мимо моего стола проплыл Джим и, словно по условному знаку, сказал:
– Ну, посмотри на это с другой стороны. По крайней мере, теперь ты сможешь быть его любовницей на стороне, и тебе не придется терпеть его выходки каждый день. А, может, она его обкатает для тебя.

В нашем офисе все давно шутили, что Майкл неопытен и невинен, и что я могла бы помочь ему с этим. Разумеется, это была просто шутка, но Майкл даже перед своими менеджерами разыгрывал невинного, так что никто на самом деле не знал, что происходит за закрытыми дверями, и я не собиралась разрушать эти иллюзии, так тщательно им созданные. Из наших телефонных разговоров и по тому, как он поцеловал меня, я знала, что он отнюдь не невинный мальчик.

Я говорила о его свадьбе с парочкой участников тура. Они все были очень рады за него. Снова начала звонить Элизабет Тейлор – да почти все время. Казалось, она только и хотела, что сплетничать с Сэнди о Майкле. Казалось бы, у такой легендарной кинозвезды были дела и поважнее, чем проводить весь день в разговорах о ком-то гораздо моложе нее. Примерно в то время со мной подружился Дон Корнелиус, ведущий программы Soul Train. Он звонил каждый день, просто чтобы посплетничать о Майкле. Даже ему было любопытно, что происходит на самом деле. Каждый день звонила и Дайан Сойер, чтобы договориться об интервью с Майклом и Лизой-Мари, на которое они в итоге согласились.

9 августа Майкл и Лиза вернулись с медового месяца в Будапеште. Это выглядело как рекламный трюк. Прессе это понравилось, их фотографировали как счастливую, влюбленную парочку. На самом деле, они летали в Будапешт на съемки рекламного ролика для грядущего альбома Майкла, HIStory. В прессе это путешествие назвали медовым месяцем, потому что это было сразу после того, как было объявлено об их браке.

Я решила, что мы с Майклом больше никогда не будем флиртовать друг с другом, но он был полон сюрпризов. Он позвонил на следующий день после приезда, уже из Нью-Йорка.
– Майкл, звоню Сэнди, – сказал он, как обычно.
– Привет, Майкл, – сказала я. – Одну минутку.

По какой-то причине я никак не могла переключить его на Сэнди. Система не срабатывала. У нас буквально недавно было небольшое землетрясение, и я решила, что, наверное, на телефонных линиях есть какие-то неполадки. Или же вмешалось божественное провидение, чтобы помочь мне, поскольку я слишком нервничала, чтобы заговорить с ним о его свадьбе, хоть и знала, что должна это сделать.

Я слишком долго пыталась его переключить, и он решил, что я вообще его отключила. Он повесил трубку и позвонил снова.
– Ты что, отключила меня? – спросил он.
– Нет, я не знаю, в чем дело, но я не могу тебя переключить, не получается. У нас тут было небольшое землетрясение, может, причина в этом.

Тон Майкла мгновенно изменился. Не так давно у нас было крупное землетрясение, и память об этом все еще была свежа для многих, особенно тех, кто жил в долине Сан Фернандо. Майкл тоже был тогда в долине, недалеко от эпицентра, поэтому он, понятное дело, до ужаса боялся их.

– У вас было землетрясение? – удивился он. – Правда? Большое? Сколько баллов?
– Ну, может, около четырех. Не так и страшно.
– Отлично! – Майкл явно был возбужден. – Очень хорошо, что оно случилось.
– Отлично? – хмыкнула я. – Какой же ты злой, так говорить. С чего ты так радуешься?

Он расхохотался:
– Прости. Я совсем не то имел в виду. Просто после того крупного землетрясения я всем и каждому говорю, что надо убираться подальше от ЛА. Но меня никто не слушает. Может, послушают теперь!
– Я уверена, большинство бы переехали, если бы могли, – возразила я. – Мне бы тоже хотелось переехать, но это не так просто. Я тогда была в долине, и это был самый жуткий день в моей жизни.
– Ну, знаешь, – ответил Майкл, – говорят, что после того крупного землетрясения следующее такое будет не раньше чем через пятьдесят лет.
– Правда? – переспросила я, удивленная тем, что он всегда владеет даже самой произвольной информацией.
– Правда. Так что тебе не о чем беспокоиться. Разумеется, мне легко говорить, а? Я же сижу в Нью-Йорке, – рассмеялся он. – Когда было то крупное землетрясение, я тоже был в долине и перепугался до смерти. Клянусь, я мгновенно собрал вещи и перебрался в Нью-Йорк. А мой отец… Он такой, как я. Он делает вид, что крутой, но он перепугался не меньше моего и переехал в Вегас. Для него это было чересчур!

Мы оба посмеялись. Он мог смешно рассказать даже самую обычную историю. С этими новостями настроение Майкла сразу изменилось. Теперь его голос был довольным и взволнованным, словно только что произошло что-то приятное. Затем он понял, что ведет себя невнимательно, и спросил, как я себя чувствую.
– У меня все в порядке, – ответила я. – Ну а что я могу сделать? Хотелось бы мне быть как ты и тоже переехать. Впрочем, спасибо, что пытаешься меня утешить.
– Ага, издалека, – хмыкнул он. Я рассмеялась и сказала, что попрошу Сэнди перезвонить ему.
– Да я сам перезвоню, – ответил он.
– Где ты сейчас? Там есть телефон, по которому с тобой можно связаться?
– Я просто позвоню позже, – ответил он.
– Ну, Сэнди рассердится, что я не переключила твой звонок на него.
– Ну сходи к нему в офис и скажи ему, можешь? – спросил он.
– Могу, но я все равно не смогу тебя переключить.
– Какой у него прямой номер? Я позвоню ему в кабинет.
– Да ты только что сюда и позвонил, – ответила я. – Он здесь, в офисе.
– У него нет прямой линии? – удивился Майкл. Я подтвердила, что нет.

Похоже, или сейчас, или никогда. Я должна сменить тему и упомянуть его свадьбу. Он вроде в хорошем настроении, а застать его в таком настроении не так просто. Я собрала все свои нервы в кулак, призвала на помощь свой наигранно-радостный голос и сказала:
– Кстати, поздравляю со свадьбой!

Он молчал самые долгие пять секунд в моей жизни, после чего хихикнул и сказал:
– Спасибо.
– Пожалуйста, – ответила я. – Погоди, я попытаюсь уведомить Сэнди, что ты звонишь.

Я чувствовала, что у меня гора свалилась с плеч. Наконец-то этот вопрос как-то разрешился.

Мне удалось дозвониться в кабинет Сэнди и объяснить, в чем проблема. Мне велели передать Майклу, что Сэнди сам перезвонит ему в Трамп-тауэр в Нью-Йорке – именно там он сейчас жил. Я вернулась на линию с Майклом:
– Ты дома? Они сейчас тебе перезвонят.
– Ну, я устал. Мне пора идти, – вздохнул он.

Затем я услышала, как у него звонит другой телефон.
– Похоже, это он тебе звонит, – сказала я.
– О, ну тогда мне придется встать. А я не хочу вставать.
– Думаю, тебе лучше ответить, Майкл. Иди, ответь на звонок.
– Ладно, – сказал он нехотя. – Пойду отвечу.

Мы отключились. Затем, примерно через пять минут, телефон зазвонил снова.
– «Галлин Мори», – ответила я.
– Привет, – сказал знакомый голос.
– Привет, Майкл.
– Ты все еще не можешь переключить звонок?
– Нет, но я могу попробовать.
– Да ладно, не страшно.
– Нет, погоди, я попробую, – сказала я, волнуясь, что он рассердится, потому что не может дозвониться до собственного менеджера.
– Да я уже поговорил с Сэнди, – ответил он. – Я просто хотел сказать ему, что это я звонил, так что ему не нужно перезванивать. Он просто мне перезванивал.

В общем, он сказал что-то такое, я не поняла, что к чему, какая-то бессмыслица. Он говорил сбивчиво и не слишком внятно. Мне показалось, что он пытается набраться храбрости, чтобы сказать мне что-то, поскольку ему, похоже, ничего конкретного не было нужно. Он не хотел говорить с Сэнди. Он просто хотел поговорить, но не знал, как начать тему, повисшую у нас над головами как кирпич – его свадьбу.

Затем Майкл выдавил:
– Я просто хотел тебе перезвонить и поблагодарить за то, что всегда переключаешь мои звонки.

Переключаю звонки? Он что, сошел с ума? Это же моя работа. Ну давай же, Майкл… Колись.

Я не знала, что еще сказать, поэтому ответила:
– Без проблем.

Я решила, что пусть говорит сам, в надежде, что, в конце концов, он все-таки затронет нужный вопрос.
– Я ведь серьезно, – продолжал он. – Я правда очень ценю это. Спасибо тебе большое.
– Всегда к твоим услугам, – ответила я.

Теперь его голос снова звучал так же, как в те моменты, когда он флиртовал со мной. Майкл заговорил более низким голосом, медленно, подчеркивая каждое слово. Мне это напомнило наши старые разговоры, пока все не перешло на те «надиктовки» сексуальных текстов песен. Я уже давно не слышала, чтобы он говорил таким голосом. Я начала волноваться. Я подумала, что, может, это снова окажется такой звонок. Столько всего произошло, и я не думала, что мы снова вернемся к этому. Я думала, что для нас все кончено. Все мои чувства снова вернулись, как волна, хлынувшая на берег с приливом.

– Ты даже не знаешь, как я ценю тебя, – запинался он. – Ты всегда меня поддерживала. Спасибо за все проекты, с которыми ты помогала мне… ну, и за все прочее тоже. Ты доказала, что верна мне, и я ценю это. Ты всегда знаешь, как заставить меня улыбнуться. Я никогда этого не забуду.
– Да пожалуйста, – сказала я, не зная, что еще ответить. Как бы я ни была рада слышать от него такие вещи, это сбило меня с толку. Это было так внезапно, а он, похоже, слишком смущался, чтобы сказать что-то конкретное. Я перебила его сбивчивые объяснения и сменила тему: сказала ему, что видела по телевизору кадры с его так называемого медового месяца в Будапеште, и что он очень красивый. Он хихикнул и сказал:
– Спасибо, – а затем уверенно добавил. – Пообещай, что не поверишь всему, что будут показывать по телевизору. Это просто реклама.

Именно этих слов я и ждала. Я сказала ему, что ничему не поверю, пока он лично не скажет мне. Он, казалось, вздохнул с облегчением:
– Ты же знаешь, я всегда буду тебе помогать. Можешь обращаться ко мне по любому вопросу.
– Я знаю, Майкл. Я тоже всегда буду тебе помогать. Я люблю тебя.
– Я люблю тебя больше. У меня есть твой домашний номер? Может, мне понадобится тебе позвонить.

Я дала ему свой домашний номер, и он прочитал мне написанное, чтобы убедиться, что записал его правильно.

– Ладно, Шана. Скоро поговорим. А сейчас я иду спать. Я люблю тебя.

Он ни одного разговора не мог закончить без этой фразы, даже если уже сказал это несколько раз.

– Я тоже тебя люблю, Майкл.

Меня так тронули его слова. У меня в глазах стояли слезы, когда я положила трубку.

Он просто мастер. Он всегда знал, что именно сказать и когда, чтобы я забыла про все негативные происшествия. И внезапно мне стало наплевать, что он женат. Я знала, что он думает обо мне, и только это имело значение. Я снова почувствовала, что у нас еще есть надежда на отношения. Он дал мне крохотную зацепку, и я с восторгом уцепилась за нее. Не так уж много нужно, чтобы подцепить меня на крючок, и мне казалось, что он знал это.

В течение всей нашей беседы у него был сонный голос, словно он принял мощное снотворное, чтобы справиться со сменой часовых поясов. У него всегда был такой голос, когда мы долго говорили. Я надеялась, что он не взялся за старое и не пьет обезболивающее.

Когда я положила трубку, мне позвонил Сэнди:
– Что там происходит? Майкл дважды звонил, а ты не могла переключить его звонок?

Я объяснила ему, что случилось.
– Очень интересно, – сказал он.

К моему столу примчался новый ассистент Сэнди, Марти. Он был хорош собой, молод и всегда энергичен. Он говорил скороговоркой и за одну минуту выдавал гору информации.
– Майкл в тебя влюблен! – выпалил он.
– С чего ты взял? – удивившись, спросила я.
– Я был в кабинете, когда Сэнди и Майкл говорили по телефону. Весь разговор был о тебе. Майкл хотел знать, как у тебя дела и что ты думаешь о его свадьбе. Он волновался, как ты восприняла эти новости.

Затем из офиса пришел Сэнди:
– Очень странно, что Майкл перезвонил тебе. Я сказал ему, что ты расстроена его браком.

У меня вытянулось лицо. Он сказал Майклу, что я расстроена? Как же мне было неловко. Я тут изо всех сил пытаюсь сделать вид, что мне все равно, разыгрываю перед Майклом равнодушие, а Сэнди, оказывается, уже раскрыл мой секрет.

– Ну, и что сказал Майкл?

Хоть я и покраснела как рак, но мне все равно было любопытно узнать, что он сказал.

– Ничего. Он никогда ничего не рассказывает о своем браке.

У меня было предчувствие, что между Майклом и мной снова начнутся интересные отношения. Раз уж мы все выяснили о его браке, теперь можно снова нормально общаться. Он, казалось, искренне сконфужен насчет свадьбы и хотел, чтобы я считала этот брак фальшивым – словно не хотел делать мне больно. Он хотел казаться доступным, чтобы я продолжала цепляться за ниточки. Вряд ли он мог смириться с мыслью, что я больше не буду любить его или рассержусь на него. После этого разговора он уже не был холоден со мной. Тот Майкл, которого я так любила, внезапно вернулся.

––––

Новобрачные устроили переполох, открыв церемонию MTV Video Music Awards поцелуем. Дирекция MTV предлагала два варианта открытия. Первое: Майкл и Лиза-Мари выходят на сцену, и Майкл говорит: «Добро пожаловать на церемонию MTV Video Music Awards-1994! Если вы еще не слышали, мы с Лизой-Мари поженились… и осталось кое-что, что мы еще не сделали. Милая?» И тут Лиза-Мари должна была взять букет цветов, встать спиной к зрительному залу и швырнуть букет в толпу через плечо. Затем они пошлют публике воздушный поцелуй и уйдут.

Второе: Майкл и Лиза-Мари выходят на сцену, и Майкл говорит: «Добро пожаловать на церемонию MTV Video Music Awards-1994! Подумать только, все считали, что это долго не продлится». После этого парочка поцелуется и уйдет со сцены.

Майкл выбрал второй вариант. Он хотел поцеловать свою жену на национальном телевидении, чтобы весь мир увидел, что их чувства – настоящие. Впрочем, этот план не сработал. Публика раскритиковала поцелуй, заявляя, что в нем не было страсти. Он не мог выиграть эту битву, что бы ни делал. Пресса была убеждена, что брак подстроен, и Майкл ничего не мог сделать, чтобы изменить это мнение. Но, невзирая на это, их выход все-таки создал необходимую ему шумиху. На следующий день все только об этом и говорили. Очередной легендарный момент занесен в историю.

После целого года, прожитого в аду, Майкл снова начал жить и занялся своей карьерой. Он вернулся в студию, записывая альбом, в основном в Hit Factory в Нью-Йорке и Record One в Калифорнии. Я следила за новостями о Майкле и его свадьбе и слушала рассказы его друзей, ища хотя бы малейший проблеск надежды, что брак скоро развалится. Я узнала, что они с Лизой не виделись неделями – он предпочитал проводить время со своими юными друзьями. Я была ошарашена тем, что он выбирал компанию детей, а не свою хорошенькую молодую жену. Мне казалось, что это вопрос времени: брак вскоре развалится.

Примерно в то же время меня пригласили на деловой ужин, устроенный одним из руководителей звукозаписывающего лейбла Лизы-Мари. После нескольких коктейлей всплыла тема их брака. Этот руководитель знал, где я работаю, поэтому спросил мое мнение о браке. Я сказала, что рада за них обоих и надеюсь, что у них все получится. Я уже научилась не болтать и слушать мнение других.
– Ну, я тут говорил с Лизой на днях, – сказал он, – и она говорит, что брак настоящий, но ненормальный. Она сказала, что они занимаются сексом, но Майкл использует его, чтобы управлять ею. Он шантажирует ее этим, чтобы получить то, что ему нужно. Он заставляет ее думать, будто ей секс нужен больше, чем ему, и пользуется этим.

За столом все удивились, услышав такое, но большинство все же не верило, что они занимаются сексом. Но я была рада это слышать. Если Майкл может вступать с кем-то в интимные отношения, значит, и для меня есть надежда.

Пока Майкл работал в калифорнийской студии, наши общие друзья то и дело сообщали мне, что он постоянно спрашивает обо мне. Последнее время он не звонил, так что я была удивлена, что он все еще думает обо мне.

В один из дней он позвонил в офис, где-то в районе пяти часов вечера.
– Майкл, звоню Джиму Мори.
– Да, Майкл. Как твои дела?
– Хорошо, спасибо, – холодно ответил он. Я решила, что он не хочет болтать, и переключила его на Джима. Он умел быть холодным и недружелюбным, когда был не в настроении болтать. Примерно через пять минут Джим позвонил мне. Я взяла трубку, и Джим объявил:
– Тут с тобой хочет поговорить Король поп-музыки.

Это было неожиданно. Джим положил трубку, и на линии оказался Майкл.
– Алло? – сказала я.
– Привет, Шана. Прости, что я не поздоровался с тобой, но я не знал, что это ты.

Я сказала ему, что ничего страшного. Он помолчал немного, а потом сказал:
– Я просто хотел сказать тебе, что соскучился.

Я потеряла дар речи. Завтра день рождения Лизы-Мари, так что я никак не могла представить, что он думает обо мне. Но я была так счастлива, что он сказал мне об этом.

– Я тоже соскучилась, Майкл. Очень сильно… Когда я снова тебя увижу?
– Очень скоро увидимся, – ответил он.
– Обещаешь?
– Обещаю, – убежденно заверил он меня, и я поверила.
– Я очень рада. Я люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю.

Мы не виделись уже больше года, и это было нелегко. Когда мы закончили разговор, я спросила Джима, с чего вдруг Майкл захотел поговорить со мной. Джим сказал, что Майкл попросил переключить его обратно на меня, когда они обсудили свои вопросы. Джим сказал ему:
– Похоже, Лизы сейчас нет с тобой в машине?

Майкл расхохотался и ответил:
– Мне нравится Шана. Она хорошая.

Похоже, Майкл чуял, когда я начинала терять к нему интерес. Теперь, когда он был женат, я пыталась забыть его и жить дальше.

(дальше она пишет про одного из членов группы New Kids On The Block, с которым познакомилась в офисе, он пригласил ее на свидание, и она пошла – но только на одно. Пишет, что клиенты постоянно заигрывали с ней, но ее никто из них не интересовал, упоминает еще одного актера, Пола Уокера, который постоянно с ней флиртовал, и злится на себя, что не пошла с ним на свидание. Другие настойчивые актеры тоже внезапно приходили к ней на работу и пытались уговорить ее пойти с ними на свидание. Но все ее мысли были заняты Майклом.)

Это была настоящая пытка. Всякий раз, как я была готова отпустить его, он возвращался. О да, у меня был тяжелый случай. Майкл был как наркотик, к которому я пристрастилась. Он давал мне крохотную надежду, чтобы я оставалась на крючке, и отстранялся, прежде чем я получала слишком много, и это заставляло меня хотеть его еще больше. Непредсказуемое поведение Майкла и его уклончивая натура держали меня в напряжении. Увы, эти эмоциональные перепады оказали на меня разрушительное воздействие, которое я тогда и представить себе не могла. Всю свою жизнь, вплоть до сегодняшнего дня, меня привлекает недоступность и двойственность, к которым я привыкла у Майкла. Из-за этого у меня ни разу не было настоящих отношений. Мои романтические отношения с несколькими мужчинами в будущем отражали мои отношения с Майклом. Меня практически не привлекают мужчины, у которых нет этого редкого, харизматичного, волнующего качества, которым обладал Майкл. Майкл Джексон в качестве первого возлюбленного – не только благословение, но и проклятие.

+2

5

Когда студийные сессии по альбому HIStory подходили к концу, Майкл решил, что ему нужен еще один стопроцентный хит. Во время одного из наших разговоров он сказал мне, что хотел бы поработать с хип-хоп-продюсером Dr. Dre. Ему очень нравились жесткие биты Дре, и он был уверен, что вместе они смогут создать несколько хитов, которые станут классикой. Я согласилась с ним и уже с восторгом представляла текучий вокал Майкла поверх мощных битов Дре. Вскоре после моей беседы с Майклом меня пригласили на вечеринку к Дре. Я знала, что это мой шанс устроить их сотрудничество.

На вечеринке были все звезды хип-хопа, находившиеся в то время в хит-парадах. Однако, моим единственным заданием было встретиться с Дре и уговорить его поработать с Майклом. Мне казалось, это будет несложно. Кто бы не хотел с ним поработать? Едва завидев Дре, я подошла прямиком к нему и представилась. Я сказала ему, что я работаю в команде менеджеров Майкла и что Майкл очень хотел бы поработать с ним. Он повернулся и одарил меня самым сердитым взглядом, который я когда-либо видела.
– Майкл Джексон? – хмыкнул он. – Нет, меня это не интересует. Я работаю только с молодыми артистами.
– Ну, не могли бы вы просто перезвонить ему? – спросила я. – Я уверена, он бы очень хотел обсудить с вами этот вопрос. Можно я дам вам его номер телефона?

Я не собиралась сдаваться так легко. Я знала, что это сотрудничество могло бы сделать альбом Майкла классикой. Но Дре продолжал хмуриться, глядя на меня, и грубо ответил:
– Нет.

Я была в шоке, чтоб не сказать больше. Я не могла поверить, что кто-то откажется от возможности поработать с Майклом. Дре, казалось, был рассержен, что я вообще подошла к нему с подобным вопросом.

На следующий день мне пришлось сообщить об этом Майклу.
– Он грубо себя вел? – спросил тот. Я слегка приврала и сказала ему, что он не был груб, он просто хотел работать только с новыми артистами. У меня не хватило духу признаться ему, что именно ответил Дре.

––––

20 апреля 1995 года Майкл пришел в наш новый офис на встречу с дирекцией Epic Records, дочерней компанией «Сони». Они собирались обсудить маркетинговый план для нового альбома. Майкл уверенно, летящей походкой прошел сквозь сверкающие стеклянные двери нашего офиса. Его водитель, Гэри, шел следом и разглядывал приемную, любуясь нашим новым «жильем». Майкл никогда не ездил по Л.А. с телохранителями в то время, и его, похоже, никогда никто не беспокоил. Он увидел Полли Энтони, стоявшую перед моим столом. Полли занимала одну из руководящих должностей в звукозаписывающей компании Майкла. Он сердечно обнял ее, а затем увидел, что я сижу за столом прямо позади нее. Он улыбнулся и смотрел на меня, продолжая обнимать ее. А затем обошел мой стол и обнял меня тоже. Было очень приятно чувствовать вокруг себя его руки.

Приехали другие руководители Epic Records, и все отправились в наш конференц-зал. Пока они совещались, несколько раз звонила Лиза-Мари и всякий раз спрашивала, не могу ли я выдернуть Майкла с этой встречи, чтобы он поговорил с ней. Я не знаю, что там было такого важного, что ей так часто требовалось прерывать их собрание. Я в глубине души смеялась и представляла, как она просит его заехать в магазин по дороге домой и купить продукты к ужину или что-то такое.

Невзирая на неловкость ситуации, я делала то, о чем она просила – заходила в конференц-зал и потихоньку совала Майклу записку, что ему звонит Лиза. Она всегда была вежливой и терпеливо ждала столько, сколько требовалось Майклу, чтобы подойти к телефону. Ее голос очень напоминал голос ее отца, Элвиса, и это было немного жутковато. Я кайфовала от этого.

Прямо посреди встречи Сэнди позвонил мне из конференц-зала и попросил приготовить Майклу немного попкорна. Я только что сунула в микроволновку немного попкорна для себя; вероятно, он учуял запах. Трудно слышать этот маслянистый запах и не захотеть. Я сделала еще порцию и опять прервала собрание, чтобы отнести попкорн Майклу. К тому времени я уже успела прервать его раз пять – понятия не имею, как они вообще успевали что-то обсудить. Когда я ставила перед ним стеклянную миску с ароматным горячим попкорном, он шепнул мне:
– Можешь показать мне, где туалет?

По предыдущим встречам я уже привыкла к частым визитам Майкла в туалет. За три часа он мог сходить туда не менее десяти раз. Не знаю, что он там делал, но он первым делом всегда шел в туалет, когда приезжал на какую-либо встречу. Я велела ему следовать за мной, и мы вышли из конференц-зала, где за длинным столом сидело полно важных персон в строгих консервативных костюмах. Он закрыл за нами дверь, и мы, наконец, очутились в коридоре одни.

– Спасибо, что спасла меня с этого собрания, – посмеиваясь, сказал он.
– Всегда рада помочь, – улыбнулась я. – Как вообще дела?
– Все хорошо. Готовимся выпускать этот альбом.
– Да, HIStory, – ответила я. – Я слышала о нем так много хорошего!
– Правда? – искренне удивился он. – И что же ты слышала?

Я не ожидала от него такого конкретного вопроса и не знала, как ответить. Стараясь быстро выкрутиться, я, запинаясь, произнесла:
– Ну, на улицах про него много говорят.
– Много говорят, значит?

Он, казалось, не верил мне. Это был его первый альбом после тех ужасных обвинений, и он волновался, как его воспринимает публика, особенно в Штатах. Я заверила его, что те песни, которые я слышала, были просто потрясающие и точно станут хитами. Он, казалось, все еще сомневался. Затем он заметил пустой кабинет и спросил, не можем ли мы ненадолго зайти туда. Мы нырнули в кабинет и закрыли дверь.

– Мне просто необходимо было уйти с того собрания на пару минут, чтобы подышать, – вздохнул он.

Я не видела его с последнего дня на съемках Is It Scary в то безумное лето 1993 года. С тех пор много чего произошло, но он все еще был здесь, он был силен как никогда и очень хорошо выглядел. Я гордилась им. Я невольно потянулась к нему и обняла.

– Я так рада снова тебя видеть, – сказала я, обнимая его и вспоминая все бурные события последнего года. Бывали времена, когда я думала, что больше никогда его не увижу.

– Я тоже рад тебя видеть, – ответил он, все еще находясь в моих объятиях. – Мы так давно не виделись.

Он поцеловал меня в лоб, и мы отстранились друг от друга. Меня внезапно охватила дрожь.

– Поверить не могу, что ты женился не на мне, – сказала я, поддразнивая его, – я так на тебя злилась, когда узнала новости.
– Ой, я знаю. Прости. Пожалуйста, не надо ненавидеть меня.
– Ну, думаю, на этот раз я тебя прощу, – улыбнулась я.

Он смущенно хихикнул и опустил глаза в пол:
– Спасибо.

Это был тот Майкл, которого я знала и любила. В тот момент все идиотские истории в таблоидах перестали иметь значение. Как я вообще могла поверить хоть в одну из них? Эта прекрасная, нежная душа и мухи бы не обидела.

Я проводила его в туалет и подождала, пока он выйдет обратно. Мы держались за руки, когда я вела его в конференц-зал. Как истинный волшебник, он снова наложил на меня чары. После его ухода у меня еще долго порхали бабочки в животе. Но оставалась одна проблема – он все еще был женат. И, судя по количеству звонков от его жены в тот день, она была так же влюблена в него, как и я.

––––––

Майкл и Лиза-Мари сняли видео на песню авторства Р. Келли You Are Not Alone через несколько месяцев после выхода альбома. Меня позвали в конференц-зал на просмотр первой смонтированной версии. Сэнди, Джим и прочие руководители «Сони» хотели узнать мое мнение. Я была единственным человеком в нашем офисе, который был явным и открытым фанатом. Кроме того, я – молодая и чернокожая, а Майкл переживал, что теряет именно эту ключевую аудиторию. В зале притушили свет, включили звук на максимум и запустили клип.

Я целых пять минут сидела, не веря своим глазам. Майкл и Лиза были почти голыми, резвясь в кадре в набедренных повязках. В одной из сцен голая грудь Лизы вообще ничем не прикрыта. В другой сцене Майкл полностью обнажен, кроме крохотной тряпочки, прикрывавшей его интимные места, а его голая задница целиком видна на экране; вдобавок, у него были крылья, как у ангела. Видео, похоже, обрабатывали и корректировали цвета, чтобы его кожа выглядела более гладкой и светлой. Он был похож на херувимчика. Его лицо было покрыто толстым слоем грима, в дополнение к длинным накладным ресницам, красной помаде и новому коротко стриженному парику. Он выглядел более женственным, чем Лиза. Я была в полном шоке.

Когда видео закончилось, я приняла участие в конференц-звонке с президентом Epic Records Дэйвом Глю, Сэнди, Джимом и Полли Энтони, чтобы поделиться с ними впечатлениями. Они задавали конкретные вопросы: «Что ты думаешь о цвете его кожи?», «Как афроамериканка, что ты чувствуешь, когда видишь, что у него такая белая кожа?», «Что ты думаешь о его новой прическе?», «Тебе нравится сцена с крыльями?», «Не хочется ли тебе вырезать какую-то из сцен?»

Я все еще пребывала в шоке после просмотренного, так что мне пришлось немного собраться с мыслями. Я боялась излишне критиковать, поскольку не знала, что об этом видео думает компания. Еще я боялась, что Майкл тоже может слушать меня сейчас. Впрочем, я никогда не умела подслащивать пилюлю, так что просто сказала им, что думаю.
– Мне кажется, ему надо придать больше цвета, он выглядит слишком бледным. И крылья мне не нравятся. Люди скажут, что он выглядит слишком женственно, а нам этого не нужно. Люди будут смеяться из-за крыльев и не воспримут остальные сцены всерьез. И мне хотелось бы видеть больше кадров с Лизой-Мари и их взаимодействие. Она красивая, хотя мне кажется, что тот кадр с голой грудью не годится для телевидения.

Их удовлетворило мое мнение, и они согласились со всеми замечаниями. Позднее мне сказали, что Майкл требовал оставить крылья – ему они нравились. Он также спорил, требуя оставить кадры с голой грудью Лизы – это ему тоже нравилось. В «Сони» беспокоились, что это видео испортит Майклу карьеру, если они оставят все эти сцены. К счастью, окончательная версия была компромиссом для всех, и клип стал большим хитом, хоть и был несколько спорным. Где-то есть та первая версия, в которой остались все эти сцены, на которых настаивал Майкл.

Просмотр первой версии клипа стал нашим любимым времяпрепровождением в офисе. Мы с ассистентами Сэнди бегали в отдельный кабинет и пересматривали видео снова и снова всякий раз, как у нас было свободное время. Мы словно смотрели порнографическую запись с участием Майкла и Лизы. На Лизе была лишь тонкая полоска ткани, прикрывавшая ее гениталии. Больше на ней не было ничего, и она почти все время прикрывала грудь руками. Майкла, похоже, совсем не тревожила ее нагота, и он явно не смущался, и сам разгуливая практически голышом. Лиза несколько раз легко целовала его в губы, но с его стороны вообще не было никакой страсти. Очень увлекательное видео, мягко говоря. Одно можно было сказать наверняка: им было комфортно находиться без одежды в присутствии друг друга.

Невзирая на то, что говорил Майкл, и отсутствие химии между ними на экране, я начала верить в то, что брак все же настоящий – или же настолько настоящий, насколько это было возможно с Майклом. Лиза определенно старалась сделать его счастливым, но мне показалось, что Майкл просто привык оставаться свободным. Он не хотел отчитываться ни перед кем, включая собственную жену. Он делал все, что хотел и когда хотел. Если он хотел отправиться в Диснейленд в Европе со своими юными друзьями, не ставя жену в известность, он это делал. Этот брак был обречен с того дня.

18 января 1996 года Лиза подала на развод, обосновав свое решение непримиримыми разногласиями. Меня это совершенно не удивило. И хоть я была слегка расстроена, что у них ничего не вышло, в то же время я радовалась мысли, что мы, возможно, могли бы продолжить наши отношения. Я с нетерпением ждала следующей встречи с Майклом. Думаю, он тоже ждал, поскольку взял меня в новую версию так и не законченного фильма Is It Scary, который мы начали снимать три года назад. Новая версия называлась Ghosts.

Он позвонил мне в офис за неделю до съемок, чтобы спросить, буду ли я свободна, а заодно пожаловаться на какие-то неурядицы.

– Привет, это Майкл, – сказал он, когда я подняла трубку.
– Привет, Майкл! Это Шана. Как дела?

Я была так рада слышать его голос. Я не слышала его уже несколько недель.

– Хорошо, – ответил он. А затем понял, что говорит неправду. – Вообще-то, не очень хорошо.

Теперь его голос был сердитым и возбужденным.

– Ох, нет… Что случилось? – спросила я, удивленная его тоном. Он всегда говорил, что у него все хорошо, даже если я знала, что это не так. Так что для него признать, что что-то не клеится – тревожный знак.

– У меня не ладятся дела с Сэнди. Не думаю, что он останется моим менеджером надолго.

В его голосе звучала злость, которую я давно уже не слышала. Я нечасто слышала, как он сердится, но уж когда слышала, то это всегда меня нервировало. У него был на удивление тяжелый характер, он мог быть язвительным и мстительным, если кто-то делал что-то, что ему не нравилось. Я не знала, что такого сделал Сэнди, но Майкл был в ярости.

– О, Боже мой. Что случилось? – спросила я, изумленная этим откровением.
– Мне надо с тобой поговорить. Это очень важно. Но я не доверяю вашим телефонам. Нас могут подслушать. Пожалуйста, не говори никому, что я звонил, или что мы с тобой говорили. Это только между нами, ладно?
– Ты можешь мне доверять, Майкл.
– Хорошо. Нам надо поговорить с глазу на глаз.
– Я свободна, когда захочешь. Просто дай мне знать, – ответила я. Меня разбирало любопытство, но еще я была встревожена: что это может быть за важный секрет.

– Знаешь, мы через пару недель начнем снимать новое видео. Помнишь тот фильм, который мы не закончили в 1993-м? Is It Scary? Ну, мы будем переснимать его с новыми актерами. Дети, которых мы снимали раньше, уже выросли, так что мы не можем их снова использовать. Я хотел узнать, может, ты захочешь сняться и в этой версии? Я был бы очень рад, если ты согласишься. Я смотрел те кадры, которые тогда отсняли, и ты очень хорошо смотрелась. Ты единственная, кого я приглашаю вернуться…
– Ух ты! Спасибо! Конечно же, я хочу! Ты что, шутишь? Когда начнем?

Я была так счастлива. Этот человек полон сюрпризов.

– Начнем на следующей неделе. И снимать будем, наверное, около месяца.
– Отлично! Я буду. Жду с нетерпением!
– О, хорошо. Я тоже жду с нетерпением. Я хочу, чтобы этот фильм был лучше и страшнее «Триллера».
– Это так захватывающе! Ты такой милый. Спасибо еще раз.
– Да пожалуйста. Так что поговорим, когда увидимся. Я попрошу своих людей позвонить тебе насчет съемок. И, пожалуйста, не забудь – не говори никому о том, что я сказал про Сэнди. Это будет наш секрет, ладно?
– Не скажу, Майкл, обещаю. Я люблю тебя.
– Я тоже тебя люблю. Скоро увидимся.

Он никогда не переставал изумлять меня. И хотя я переживала, что же могло так рассердить Майкла, я была в восторге от перспективы провести с ним целый месяц.

Все вот-вот разгорится с новой силой.

––––

(дальше вводная про съемки Ghosts, снимали в ангаре аэропорта в долине Сан Фернандо, апрель 1996 года, она рассказывает, как искала нужное место, выражает надежду, что проект на этот раз будет закончен, и вся в восторгах, что проведет с ним целый месяц.)

Мне дали инструкции поискать ангар, стоявший далеко от взлетно-посадочных полос и самолетов. Я поездила по территории, пока не нашла таблички «2Bad», указывавшие на грунтовую парковку и большой ангар. Я отметилась у ассистента, и меня проводили на площадку.

Я едва верила своим глазам. Обычный ангар в аэропорту превратили в страшный особняк с привидениями. На полу лежала черно-белая плитка, мебель была затянута паутиной. Еще там была дымовая установка, беспрестанно выпускавшая дым на площадку, чтобы нагнать еще больше жути. Меня охватило чувство дежавю, потому что это декорации были в точности те же, что и в фильме Is It Scary в 1993 году.

Меня представили режиссеру Стэну Уинстону, который получил множество наград за свои изумительные спецэффекты в таких фильмах, как «Парк юрского периода» и «Чужие». Он был очень дружелюбен и приветлив, и я сразу поняла, почему Майкл выбрал именно его на этот проект. Он смотрел на мир с детским изумлением и был веселый, а Майкл любит эти качества в людях.

Майкл опять взял меня на роль одной из горожанок маленького городка Нормал Вэлли в США. Мы были обычными, очень нормальными людьми, которым не нравилось, что в нашем тихом скучном городке поселился «чудик» по имени Маэстро. Майкл должен был играть Маэстро и еще пять других персонажей. Горожане во главе с мэром городка (которого тоже играл Майкл) решили выкинуть Маэстро из города. Мэр считал, что Маэстро слишком странный и страшный, чтобы подпускать его к нашим детям.

История определенно была построена на недавней битве Майкла с окружным прокурором Санта-Барбары, Томом Снеддоном. Именно мистер Снеддон возглавлял стаю, выдвигавшую против Майкла обвинения. Именно из-за этих обвинений и последующей травли со стороны публики мы не смогли закончить Is It Scary. Теперь Майкл был решительно настроен закончить проект, невзирая ни на что – и доказать Снеддону, что тому не удалось сломать его.

Я всегда подозревала, что персонаж мэра также был проявлением мыслей Майкла. Мэр орал ему оскорбления («чудище», «монстр», «цирковой урод» и т.д.). Это трудно объяснить, но, казалось, так проявлялась личная неуверенность Майкла в себе, и он наконец-то сумел выразить свою непостижимую внутреннюю ненависть к себе. По сей день Ghosts является самым личным творением Майкла и одним из самых грандиозных его достижений. В нем было скрыто глубокое послание, и Майкл надеялся, что публика поймет его. Этот сорокаминутный фильм является эпическим шедевром, и Майкл участвовал буквально во всех аспектах его создания. Он даже сидел в монтажной студии, отбирая каждый кадр. Это изумительное исследование многогранного разума Майкла Джексона.

Снаружи стояла тридцатиградусная жара, но внутри павильона было ненамного прохладнее. Во время съемок нельзя было включать кондиционер, поскольку он слишком сильно шумел. В павильоне стоял огромный переносной вентилятор, направленный на съемочную площадку, но и его можно было включать только в перерывах между сценами. Пока я ждала с другими «горожанами», пытаясь сохранять спокойствие, на площадку пришел Майкл. Он уже был одет в костюм Маэстро, то есть, свою обычную «униформу» Майкла Джексона – черные брюки, белая рубашка с рюшами и черные туфли. У него были длинные вьющиеся волосы, лицо тщательно загримировано и казалось почти фарфоровым. Он выглядел хорошо – очень хорошо. Он немного поправился, и это очень ему шло. Я всегда могла определить, что он поправился, потому что это было сразу заметно по его заду. Эта часть тела всегда увеличивалась первой.

Он сразу заметил меня и помахал мне. Когда наши взгляды встретились, я почувствовала, как все смотрят на меня. Вероятно, все гадали, откуда Майкл мог знать какую-то статистку.

Моим самым любимым занятием было наблюдать за Майклом за работой. Все равно что смотреть, как Леонардо да Винчи создает шедевр. Меня удостоили такой чести, позволив мне изучать его гениальность с такого близкого расстояния. Он был одним из тех редких исполнителей, которые вживую смотрелись даже лучше, чем на видео. Он создавал мощный эффект присутствия, который никто не сможет повторить. Когда он заходил в помещение, его присутствие сразу чувствовалось, даже если он еще не показался на глаза. Изменялась энергетика пространства.

Наблюдать за танцующим Майклом было похоже на присутствие при религиозном обряде. За мгновение до начала сцены он стоял рядом со мной, и мы хихикали и шутили. Затем Стэн велел Майклу выйти на точку. Майкл подошел к наклеенному на полу кусочку скотча. Включились дымовые и ветровые машины, и Стэн крикнул: «Поехали!» Из гигантских колонок, стоявших по обе стороны площадки, загремела песня 2Bad. И Майкл преобразился прямо у меня на глазах. Всего несколько минут назад это был просто Майкл, шутивший и смеявшийся со мной. Но теперь, когда его волосы развевались по ветру, свет идеально выставлен, гремела музыка и заработали камеры… он стал Майклом Джексоном. Он поднял брови, в его глазах появился блеск, которого совсем недавно там еще не было. Человек и миф идеально слились в одно целое. В одно мгновение он включил волшебство, словно тщательно репетировал этого персонажа всю свою жизнь.

Площадку затянула тонкая дымовая завеса. За спиной у Майкла встали танцовщики, одетые вурдалаками. Через несколько тактов они разразились самой волшебной и колдовской хореографией, которую я когда-либо видела. Он казался марионеткой на веревочках и двигался так плавно, что у меня перехватило дыхание. Я стояла всего в нескольких шагах, и он ни разу не ошибся. Он идеально станцевал с первого раза. Когда сцена закончилась, он отправился к экрану, чтобы посмотреть только что снятое. И хотя он станцевал прекрасно, он все равно нашел какие-то крошечные мелочи, которые, по его мнению, были неидеальными. Например, ему не нравилось, как выглядели носки одного из танцовщиков. Поэтому сцену переснимали снова и снова, пока он не остался доволен и пока не исправили все прочие надуманные дефекты. Он был перфекционистом и уделял большое внимание деталям, и именно это делало его великим. Он замечал то, чего не заметило бы большинство людей.

В каждом перерыве между танцами он смотрел на меня и широко улыбался, словно ища моего одобрения. Я улыбалась в ответ, иногда поднимала вверх большой палец. За все эти годы он привык ожидать от меня похвалы после каждого своего выступления. Хоть он и был уверен в своем таланте, он сомневался почти во всем остальном. На сцене, в свете прожекторов, он чувствовал себя комфортнее всего. Именно там он мог быть крутым, уверенным в себе парнем, которым он хотел стать в реальной жизни. Танцевать и выступать перед тысячами людей для него было естественно. А иметь отношения с девушкой – нет. И когда я, зачарованная, смотрела на его безупречное исполнение очень сложной хореографии, я не сомневалась – я все еще влюблена. И я могла лишь надеяться, что он тоже испытывает ко мне те же чувства.

+2

6

В перерыве между дублями Майкл опять подошел ко мне.
– Можно я задам тебе вопрос? – сказал он серьезным тоном. – Сэнди и Джим знают, что ты работаешь на этом проекте?

Я сказала ему, что Джим Мори в курсе и что он был слегка в шоке.

– Они разве не знают, что ты была в первом фильме?
– Знают, конечно, – ответила я.

Я не до конца понимала эти подводные течения, обуславливавшие паранойю Майкла. Он перестал доверять не только компании «Сони», но и Сэнди, и Джиму тоже. У меня было такое ощущение, будто он пригласил меня на этот проект отчасти только для того, чтобы ткнуть их в это носом: мол, вашей девочке с ресепшена разрешается приходить на площадку, а вам – нет. Он запросто мог повести себя так недоброжелательно. До начала съемок он раздал всей команде список людей, которым ни под каким видом не разрешается приходить на площадку в течение всего периода съемок. В списке содержались фамилии всех сотрудников «Сони», «Галлин Мори» и даже его собственной компании MJJ Productions, включая его давних членов «свиты» Боба Джонса и Билла Брэя. Почти вся его команда, кроме людей, которые непосредственно участвовали в съемках. Он не хотел, чтобы кто-либо следил или шпионил за ним. Он хотел чувствовать себя свободно.

Возвращаясь на свое место в кадре, он крикнул мне:
– Будь осторожна, колонки очень громкие! Я не хочу, чтобы ты испортила себе слух.

Я стояла прямо рядом с этими гигантскими колонками. Майкл настаивал, чтобы его музыка играла как можно громче. Иногда я думала, что, может быть, он не очень хорошо слышит, раз просит включить погромче. Музыка порой была настолько громкой, что находиться в помещении было невозможно. Но он хотел ощущать музыку. Он говорил, что чем громче музыка, тем больше это вдохновляло его. Басы в этой песне были настолько мощными, что трек наверняка было слышно на многие километры вокруг.

Как истый джентльмен, он каждый день предупреждал меня, если на площадке была какая-нибудь возможная угроза. Он говорил мне: «Осторожнее, смотри, куда ступаешь. Не споткнись об ту деревяшку». Или: «Тут не слишком дымно? Тебе нормально дышится?» Он вел себя как наседка, всегда беспокоился и старался убедиться, что условия в павильоне были идеальные и безопасные.

В перерывах Майкл обычно сидел рядом с огромным вентилятором, чтобы хоть немного спастись от духоты. Когда он носил костюм мэра, ему было особенно жарко. Если я стояла рядом с ним, он всегда поворачивал этот громоздкий вентилятор в мою сторону, жертвуя собственной прохладой. Он гораздо больше переживал за мой комфорт, чем за свой собственный. Самый известный человек на земле – и всегда заботился о том, чтобы со мной обращались как с принцессой. Благодаря такой заботе я чувствовала себя особенной. Этот парень был слишком хорош, чтобы быть правдой.

Он подозвал к нам своего ассистента, Хауса, чтобы познакомить нас.
– Шана, это Хаус. Хаус, это Шана. Хаус позаботится о тебе, пока идут съемки. Правда, Хаус?
– Разумеется, позабочусь, – кокетливо ответил Хаус.
– Эй, только без грубостей, ладно? – в шутку пожурил его Майкл.
– Да я всегда веду себя безупречно, Майкл, ты же знаешь, – поддразнил его Хаус.

Их игривые взаимоотношения были освежающими. Большинство людей обращались с Майклом как с ранимым ребенком. Но только не Хаус. Он постоянно дразнил Майкла и не боялся смутить его или подшутить над ним при каждом удобном случае. Майклу, похоже, это нравилось, и он беспощадно дразнил Хауса в ответ.

Майкл и Хаус были полными противоположностями друг друга по внешности, но постоянно подшучивали друг над другом по поводу девушек. Низенький, крепкий Хаус был евреем и обожал флиртовать. Он не обладал какой-то сногсшибательной красотой, но компенсировал это юмором. Майкл хотел, чтобы мы с Хаусом подружились, так что я постаралась спокойно относиться к его флирту. Он казался безобидным, и я знала, что Майкл тут же вмешается, если его ассистент перейдет рамки дозволенного. Благодаря Хаусу атмосфера в павильоне была легкой и веселой, с ним было весело. И, что важней, он смешил Майкла, чем вносил в рабочий процесс много приятных моментов.

С тех пор Хаус стал не только личным ассистентом Майкла, но и моим тоже. Я чувствовала себя особенной, поскольку меня считали обычной статисткой, и при этом ко мне относились как к равной Майклу. Я больше чем уверена, что другие статисты никак не могли взять в толк, почему со мной обращались так по-особенному. Я была единственной, кому разрешали оставаться на площадке и смотреть, как Майкл снимает свои сцены, в которых не было статистов. Остальным приходилось ждать в отдельном ангаре. Некоторые все-таки спрашивали Майкла и меня, нет ли между нами каких-то отношений. Они не могли понять, кем мы являемся друг другу. А мы лишь переглядывались и улыбались.

Когда Хаус приносил Майклу апельсиновый напиток «Гаторейд», пока мы ждали начала следующей сцены, он обычно прихватывал бутылку воды для меня. Он всегда околачивался на краю площадки, держа в одной руке «Гаторейд» для Майкла, а в другой - воду для меня. Если он приносил Майклу полотенце, то нес одно и мне. Спустя какое-то время Майкл и я уже привычно смотрели на Хауса одновременно, когда заканчивался дубль. Он уже знал, что нужно нести «Гаторейд» и воду. Это было довольно забавно. Иногда Майкл смеялся и говорил мне: «Ты только посмотри на него». Мы начинали хохотать от одного вида Хауса. Майкл также тащился, наблюдая, как он прислуживает мне, и театрально качал головой.
– Но ты же сам сказал мне заботиться о ней, – оправдывался Хаус.

К концу первой недели Майкла нарядили в костюм толстяка и сделали полную маску на лицо, превратив его в мэра. Он выглядел как пожилой белый мужчина в костюме, с выпирающим толстым животом и огромной задницей. На носу у него были очки. Он был неузнаваем. Я видела, что ему очень нравится быть кем-то другим, а не Майклом Джексоном. Он полностью вжился в эту роль, изменилась даже его походка. Он также изменил голос, чтобы играть мэра. Теперь он звучал гораздо ниже и был больше похож на его настоящий голос, а не тот высокий тихий тон, которым он пользовался на публике. Я предпочитала его естественный, низкий голос. Он был сексуальным. Не знаю, почему он так настаивал на том, чтобы пользоваться своим «детским» голосом на публике или в присутствии незнакомых людей.

На следующий день он взволнованно рассказывал мне, что после окончания вчерашних съемок он ездил в свой фамильный дом в Энсино на Хейвенхерст-авеню, где все еще жила его мать. Энсино находился всего в нескольких милях от нашего павильона. Майкл вырос в этой части долины. Он ездил туда в полном костюме мэра, и его мать не узнала его. Он притворился кем-то другим и поддерживал эту иллюзию так долго, как только мог. Он рассказал мне, что обожает маскироваться под кого-то другого, потому что только так люди относились к нему как к обычному человеку. «Я не люблю, когда ко мне относятся как к знаменитости», – сказал он. Он и не вел себя как звезда, и это было очень здорово. Ему нравилось вливаться в коллектив и просто быть как все.

Когда он переодевался в мэра, я тоже обнаружила, что отношусь к нему иначе. Глаза Майкла всегда казались мне гипнотизирующими – такие большие и яркие, с искрящейся в них определенной магией. У него была манера так глубоко заглядывать мне в глаза, что мне казалось, будто он буквально смотрит мне в душу. Он мог увидеть там все мои надежды, мечты и желания. Он всегда смотрел мне в глаза, не моргая, и разговаривал со мной, не отводя взгляд, словно пытался рассмотреть, что у меня внутри. Это было еще одним признаком того, что он не так застенчив, как хотел казаться. Впрочем, я была до боли застенчива, и такой мощный зрительный контакт порой причинял мне дискомфорт. Иногда меня это пугало. Костюм и грим персонажа почти полностью скрывал лицо Майкла, и было легко забыть о том, что это его глаза. Благодаря этому мне было гораздо проще с ним беседовать.

На следующий день он должен был танцевать сольный танец прямо передо мной. Это выступление должно было послужить руководством для инженеров по спецэффектам, которые намеревались создать цифровой скелет Майкла Джексона уже после завершения съемок. Майкл был одет в обычную одежду – расстегнутую красную рубашку, белую футболку, черные брюки, шляпу и черные туфли. Его волосы были завязаны в хвост на затылке. Весь его облик был идеально несовершенен. На нем не было сценических костюмов или грима, и он выглядел гораздо симпатичнее, чем когда-либо. Он не нуждался в толстом слое косметики или сверкающих пиджаках. Он был естественно красив и даже в повседневной одежде излучал харизму.

Прежде чем начать, я видела, как он мысленно проходит придуманный танец. Он изобразил несколько движений без музыки и ухватился за промежность. Одна из актрис, стоявшая рядом со мной, завопила: «Он хватается за свои яйца!» Майкл, разумеется, услышал это:
– О-о, кто это сказал?

Все показали на эту женщину. Его это позабавило. Как ребенок, пытающийся свалить вину за шалость на кого-то другого, он настаивал:
– Это делает скелет, а не я.

А затем, все еще смеясь, он повернулся к Стэну Уинстону и недоверчиво спросил:
– Ты слышал, что она сказала?

Буквально через несколько секунд из колонок оглушительно грянула 2Bad. Майкл разразился импровизационным сольным танцем. Я была очарована. Он исполнял все свои фирменные движения, включая лунную походку. Разумеется, пару раз хватался за промежность. Я и еще несколько актеров стояли всего в нескольких метрах от него, и он совершенно не стеснялся исполнять такие провокационные танцы на глазах у всех. Он обожал, когда все внимание было направлено на него.

Когда он закончил, мы все зааплодировали. Он снял шляпу и поклонился, после чего вышел из павильона и уехал отдыхать. Был вечер пятницы, и меня охватило чувство тревожного ожидания, как обычно бывает, когда ждешь следующую серию любимого сериала. Все выходные мне оставалось лишь прокручивать в памяти эту изумительную неделю. Майкл произвел на меня грандиозное впечатление. Вообще-то, вряд ли я могла бы влюбиться еще сильнее. Чем больше времени я проводила с ним, тем сильнее влюблялась. В те выходные, едва звонил телефон, я молилась, чтобы это был Майкл. Каждая минута без него казалась мне невыносимой. Я так привыкла проводить с ним каждый день за последнюю неделю, что пережить даже двухдневный перерыв было очень трудно. У меня был его номер телефона, но я не решалась звонить ему. Мне казалось, что я должна позволить ему сделать первый шаг.

Мы вернулись в павильон после выходных, и снова началось веселье и смех. В то утро Майкл сидел в режиссерском кресле, на спинке которого было написано его имя, и смотрел какую-то отснятую сцену на мониторе. Я прошла перед монитором в очень тесных черных джинсах. Пройдя мимо, я обернулась, чтобы посмотреть, смотрит ли он на меня – таким образом я всегда проверяю, интересуется ли мной мужчина. Он пялился на мою задницу. Он так смутился, когда я поймала его на этом, и сразу заулыбался. Я улыбнулась в ответ и одарила его понимающим взглядом. Он вел себя как озорной подросток.

На этой неделе Майкл был одет в костюм Маэстро. Никаких костюмов толстяка или пиджаков с галстуками, лишь его традиционный стиль Майкла Джексона, который также перенесли и на персонажа – и этого персонажа он репетировал и оттачивал всю свою жизнь. На нем была белая рубашка с рюшами, черные брюки и туфли. Его волосы лежали на плечах длинными вьющимися прядями, а лицо идеально загримировано. После каждого дубля его стилист-парикмахер, Дженет Зейтун (которую он иногда дразнил «Дженет-мультяшка» – Janet Cartoon) подходила к нему и обрызгивала его волосы водой, чтобы они блестели. Его гримерша, Карен Фей, тоже подходила в каждом перерыве, заново припудривала ему лицо или промакивала мокрый от пота лоб.

Майкл принадлежал к типу раскрепощенных людей, не стесняющихся прикасаться к другим людям. Ему нравилось держаться за руки, он придумывал любой повод, чтобы прикоснуться или обнять кого-то. Каждый раз, как Карен или Дженет подходили к нему, он пытался стянуть с них майки (они обычно носили свободные майки или футболки с глубокими вырезами). Его «миссией» было оттянуть майку так, чтобы показались шлейки бюстгальтеров. Когда они отходили, он хватал их за талии или трогал цепочки и ожерелья, лежавшие на груди. Рядом с ним надо было всегда держать ухо востро. Если бы какой-то другой босс попытался сделать что-то подобное, это определенно расценили бы как сексуальное домогательство. Но с Майклом это было просто мило и весело. Неудивительно, что большинство окружавших его девушек западали на него, даже если были замужем – независимо от возраста. Он притягивал их будто магнитом. Противостоять его обаянию было практически невозможно.

Как-то раз между дублями Дженет Зейтун сидела на складном стульчике, держа в руках стаканчик с водой, и Майкл сказал ей:
– Ты как будто отдыхаешь в тенечке где-нибудь на барбекю, потягивая лимонад.

Он всегда все подмечал, а его мозг постоянно работал в режиме грез наяву. И он всегда ко всему подходил с юмором.

После одной из сцен Майкл уселся в свое кресло перед мониторами, чтобы посмотреть отснятый материал. Я уже заняла позицию у него за спиной, но сделала шаг назад, чтобы не мешать ему. Он повернулся и потянулся за моей рукой, подтягивая меня ближе – так он дал мне понять, что не возражает, чтобы я стояла рядом с ним. Я быстро выяснила, что мне нужно дать ему возможность самому сделать первый шаг. Я никогда не вела себя настырно и действовала в соответствии с его настроением. Благодаря этому он чувствовал себя комфортно, это помогало ему выйти из своей раковины. Он часто вел себя со мной так, словно я была единственным человеком в комнате. Его восторг при виде меня всегда дарил мне ощущение, что я особенная.

Позднее к нам подошел Хаус, чтобы поболтать со мной. Он хотел подшутить над Майклом. Он сказал мне:
– Подойди к Майклу и шепни ему на ухо: «Правда же, Хаус такой милашка?»

Поначалу я боялась это делать. Майкл, похоже, был очень занят, просматривая отснятый материал на мониторе. Хаус подошел к Уэйну Наджину, давнему начальнику охраны Майкла, и рассказал ему об этой шутке. Я спросила Уэйна, можно ли мне такое сделать, и он ответил: «Да, пожалуйста, сделай». Эти ребята всегда искали повод подшутить над Майклом и вызвать его смех. Думаю, это одна из причин, по которой он любил находиться в их компании.

Я подошла к Майклу сзади и наклонилась поближе к его уху, ухватив его за крепкий бицепс. И шепнула:
– Правда же, Хаус такой милашка?

Майкл едва ли не подпрыгнул на своем месте и, шокированный, повернулся ко мне. Затем он расхохотался, когда увидел, что это именно я. Он обернулся и увидел, как Хаус и Уэйн буквально умирают со смеху.

– Это подстава, – сказал он. – Ты только глянь на Хауса! Посмотри, как он покраснел!

Хаус и впрямь покраснел от смущения. А Майкл все хохотал:
– Я так и знал, что это подстава, Шана никогда бы не сказала такого. У нее совсем не такая натура.

Мне понравилось, что он так хорошо изучил меня. Он знал, что я была застенчива и никогда бы не сделала ничего подобного, так что это делало ситуацию еще смешнее.

Чуть позже Карен Фей и Дженет Зейтун сидели рядом с Майклом. Они разговорились и, похоже, обсуждали что-то очень серьезное и важное. Они были очень поглощены разговором. Я стояла неподалеку и услышала, как Майкл сказал: «А давайте спросим ее».

Майкл повернулся ко мне:
– Шана, подойди сюда.

У меня каждый раз едва не останавливалось сердце, когда я слышала, как он зовет меня по имени. Я была так рада, что он решил привлечь меня к этой важной дискуссии. Я подошла к ним, и Майкл сказал:
– Шана, это Карен, а это Дженет. Ты же знакома с ними?

Он был самым вежливым человеком, какого мне доводилось встречать.

Карен повернулась ко мне и заговорила со мной. Ее тон и поведение были такими серьезными, и мне казалось, что она сейчас задаст мне какой-то очень-очень важный вопрос. И тут она спросила:
– Правда ведь, рубашка, которую носит Майкл, смотрится очень сексуально? Тебе не кажется, что рюши на мужчинах выглядят сексуально?

Я так удивилась этому вопросу, что расхохоталась. Неужели она это всерьез? Я думала, они спросят у меня что-то очень важное, но нет, это всего лишь про сексуальность рюшечек… и Майклу было интересно мое мнение. Мой смех рассмешил его, но Карен была серьезна. Она и впрямь хотела знать мое мнение.

Наконец, я смогла выдавить сквозь хихиканье:
– Да, очень сексуальная рубашка. Но на Майкле все выглядит сексуально.

Карен и Дженет посмотрели на него и улыбнулись. Майкл покраснел. Его так легко было смутить, и от этого он становился еще привлекательнее.

–––

Майкл был всерьез настроен сделать этот фильм самым лучшим и страшным видео, которые он когда-либо создавал. Он всегда приезжал вовремя – иногда даже слишком рано, в полшестого утра или даже раньше. Чаще всего мне требовалось приезжать к половине девятого утра. Актеры и персонал работали по двенадцатичасовым сменам, так что, если мы работали до половины девятого вечера накануне, то по закону нам разрешалось снова приходить на работу только через двенадцать часов. Поскольку Майкл был главной звездой фильма, то ему и одному из продюсеров можно было не беспокоиться об этих ограничениях. Майкл работал очень старательно, и было так здорово видеть, что он вернулся к работе и совершенно здоров. Он был внимателен, сосредоточен и счастлив.

На следующий день, когда мы готовились снимать общую сцену, Майкл, одетый мэром, спросил меня:
– Кто заменяет тебя на работе?

Он, похоже, был в восторге от того, что я смогла так надолго отпроситься с работы, и несколько раз спрашивал меня об этом.
– Ты довольна тем, что тебе не нужно там быть?
– О да, слава Богу, – ответила я. – Меня подменил один из наших курьеров. Ты не говорил с Джимом или Сэнди в последнее время?
– Да, вообще-то, Сэнди звонил мне сегодня, а вчера мы с ним виделись, – он грустно посмотрел на меня. – Надеюсь, все образуется.
– Я тоже. Мне тебя будет очень не хватать, если ты от нас уйдешь, – сказала я, тоже расстроившись.
– Я тоже буду по тебе скучать. Я сказал Сэнди, что забочусь о тебе, пока ты здесь. А он сказал, что мне надо было жениться на тебе, а не на Лизе-Мари, – хихикнул он.
– Я согласна! – рассмеялась я.

Мы все еще не говорили о том, что такого сделал Сэнди, что так рассердил его. Я решила, что пусть он лучше сам начнет этот разговор, когда будет готов. Последнее время он был в хорошем, беззаботном настроении, и мне, конечно же, хотелось, чтобы он оставался таким и дальше.

–––

Хаус придумал очередную шутку, чтобы с моей помощью разыграть Майкла. Он велел мне подойти к Майклу и сказать: «Майкл, дай мне немного свободы» (give me some freedom). Хаус уведомил о своем розыгрыше Уэйна и еще одного телохранителя Майкла, Янника. Оба с нетерпением ждали, как я в очередной раз выставлю себя на посмешище. Я понятия не имела, что означает эта фраза, но решила, что все-таки поучаствую в розыгрыше. Было здорово, что ребята таким образом принимали меня в свою компанию и привлекали меня к участию в розыгрышах и приколах. Я решила, что у слова «свобода» никак не может быть много значений, так что не почуяла никакого подвоха в том, чтобы сказать такое Майклу.

Я дождалась перерыва в съемках и подошла к Майклу, окруженному танцовщиками в костюмах упырей. Я взглянула на Хауса и Уэйна и кивнула, давая знак, что я сейчас выполню их план. Они хитро улыбнулись.
– Майкл, может, ты дашь мне немного «свободы»?

Это застало его врасплох. Он на мгновение замер. Затем он озадаченно посмотрел на меня, широко раскрыв глаза:
– Что?

Я повторила вопрос невинным тоном. Он начал хихикать:
– Это Хаус тебя надоумил, да?

Я утвердительно кивнула, все еще не понимая, что все это значит. Он напряженно посмотрел мне в глаза, пытаясь сдержать смех:
– А ты знаешь, что означает эта фраза?
– Э-эмм… не совсем, – ответила я. Вот теперь я заволновалась. Во что я вляпалась?

Майкл, никогда не упуская возможность продемонстрировать драматический жест, ухватил меня за руку:
– Пойдем со мной.

Держась за руки, мы отошли на противоположный край площадки. Нам пришлось перелезть через паутину, обойти старую мебель и пробраться сквозь дым, заволакивавший пространство. Я оглянулась и увидела Хауса, Уэйна и Янника – они хохотали до колик, сложившись пополам. Я одарила их убийственным взглядом. Майкл отвел меня в самый дальний темный угол, какой только сумел найти, чтобы нас никто не подслушал.
– Ты точно уверена, что хочешь знать, что означает эта фраза? Это очень нехорошая вещь.

Теперь я уже умирала от любопытства:
– Да, пожалуйста, скажи мне.
– Ну, не знаю… Может, мне не стоит, – поддразнивал он.
– Майкл, пожалуйста! – умоляла я. – Ты должен мне сказать. Я должна знать.

Он опять начал смеяться.
– Ладно, – он выдержал драматическую паузу, – это означает «пукнуть».

Я уронила челюсть на пол. Я буквально умерла от смущения, потеряла дар речи и могла только смеяться, не зная, как еще реагировать. Я никогда не думала, что слово freedom может означать такое. Определенно, они подшутили надо мной, а не над Майклом. Ну спасибо тебе, Хаус.

Майкл улыбался:
– И что, не жалеешь, что он вынудил тебя сказать такое?
– Очень жалею, – ответила я, покраснев от смущения. – Я убью его прямо сейчас.

Внезапно он превратился в нашкодившего ребенка, которого вот-вот отругают. Он стал обороняться:
– Это не я придумал.
– Я уверена, что именно ты, – поддразнила я его.
– Нет, клянусь, не я! – протестовал он уже серьезным тоном.

У меня было ощущение, будто я сейчас разбираюсь с подростком, который пытается выкрутиться и избежать наказания за шалость.
– Ну, а кто же тогда это придумал? – спросила я, ни чуточки не веря ему.
– Да дети, – ответил он. – Помнишь, я был в Нью-Йорке? Они это придумали, когда мы жили в Трамп-тауэре.

Он имел в виду своих юных друзей. В то время у него еще не было своих детей. И хотя я была на двенадцать лет моложе Майкла, в данный момент я чувствовала себя более взрослой и зрелой. Он был мудрее и опытнее по жизни, но я была более зрелой. Порой общаться с ним было все равно что взаимодействовать с четырнадцатилетним мальчишкой. И он не прикидывался. Он и был таким. Он словно перестал взрослеть в эмоциональном плане в тот момент, когда на него обрушилась слава и украла у него детство. В бизнесе он действовал трезво и рассудительно, подходил ко всему творчески, но во всех прочих аспектах он застрял в четырнадцатилетнем возрасте. Ему нравилось тусоваться с мальчишками такого возраста, потому что они были его ровесниками. Им нравилось делать то, что нравилось ему – играть в видеоигры, болтать о девчонках и слушать музыку. Чем больше времени я проводила с ним, тем больше сомневалась, что наши отношения когда-нибудь выйдут за пределы нынешних. Способен ли он вообще на взрослые, реальные отношения?

+3

7

На съемках Майкл не требовал никакого особого отношения к себе. Никакой особой еды или личного повара, который готовил бы ему гурманские блюда. Он ел то же, что и мы. Для нас каждый день привозили обед, состоявший из рыбы или курицы, зеленого салата, каких-нибудь простых гарниров вроде пасты или картофеля, а на десерт – мороженое. Майкл не перебирал харчами, ничего такого. Он был одним из нас.

Когда я приехала в павильон на следующее утро, Майкл уже был в игривом настроении. Я быстро проглотила чашку слабого кофе и принялась искать на полу отметку из скотча, отмечавшую мое место. Ассистенты и техники устанавливали и регулировали свет для первой сцены, намеченной на этот день. Потом нам пришлось ждать, когда привезут сухой лед, используемый для создания тумана. Это был привычный ритуал, повторявшийся перед каждой сценой. Я стояла с остальными горожанами, Майкл, переодетый мэром, возглавлял нашу группу. Нас было около пятнадцати человек, все разного возраста и рас. Наверное, мы выглядели как оборванцы – одетые в простые платья и плохо сидящие костюмы, купленные для статистов в секондхэндах. Мой костюм состоял из синей плиссированной юбки длиной ниже колена, белых носков, коричневых туфель без каблука, которые были всегда покрыты пылью от декораций, белой футболки и белой кофточки на пуговицах. Я выглядела как обычная девушка из крохотного американского городка.

Майкл сразу заметил меня в толпе и подошел ко мне с обеспокоенным выражением лица:
– Только что звонил Сэнди, он тебя разыскивает!

Обычно он говорил мне «доброе утро» или спрашивал, как у меня дела. Я занервничала. С чего бы Сэнди стал искать меня? Неужели я сделала что-то не то? О, Боже, неужели мне придется уехать отсюда и вернуться на работу из-за какого-то срочного дела? Я не могла придумать ни единого сценария, в котором эта новость оказалась бы хорошей.

– Ты шутишь, – ответила я взволнованным голосом, с тревогой глядя на Майкла.
– Да, я шучу, – застенчиво ответил он. Я одарила его убийственным взглядом. Он опять меня подловил. Еще не было и восьми утра, а он уже начал свои шуточки.

Когда сцена закончилась, Майкл взглянул в мою сторону и начал смеяться. Я подошла к нему – он стоял в окружении статистов – и ткнула кулаком ему в плечо.
– Какой ты гадкий, – отругала я его.
– А, так ты думала, что это правда, да? – продолжал смеяться он.
– Да, я так подумала. Я не хочу видеть Сэнди или возвращаться на работу в ближайшее время.
– Что, с тебя уже хватит?

Он всегда знал, что я чувствую. Нет, не подумайте, я любила Сэнди и свою работу, но по сравнению с пребыванием на съемочной площадке все остальное просто меркло. Я не хотела возвращаться в реальный мир. Меня вполне устраивал этот свет, и этот туман, и эта жуткая мебель, и танцовщики, одетые как вурдалаки. Каждое утро моим макияжем и прической занималась целая команда стилистов. Что может быть лучше? Мне совсем не хотелось возвращаться к сидению за столом по восемь часов каждый день.

Пытаясь спастись от духоты в пыльном ангаре, мы с Майклом сидели на своих обычных местах перед большим вентилятором. Майкл заметил Хауса по ту сторону площадки.
– Когда он нас увидит, он сразу подойдет сюда, смотри, – шепнул он мне. Он мог очень точно предсказать чье-то поведение. – Он всегда ревнует, когда видит, как я разговариваю с тобой. Он не даст нам сидеть одним слишком долго.

Разумеется, менее чем через минуту Хаус направился к нам, пробираясь сквозь дымовую завесу, до сих пор висевшую в воздухе. На нем была простая синяя рубашка, расстегнутая у ворота. Майкл серьезно посмотрел на него и принялся отчитывать его:
– Ты только посмотри. Это очень и очень плохо. Тебе не следует ходить тут в таком виде.

Хаус никак не мог взять в толк, в чем дело. Майкл повернулся ко мне:
– Правда же, ужасно выглядит?
– Что именно? – переспросила я, тоже не понимая, о чем он.
– Да волосы у него на груди! – воскликнул Майкл.

Я повернулась к Хаусу: точно, из-под рубашки у него на груди торчали густые волосы. Я бы их даже не заметила, если бы Майкл не указал на них. Он всегда замечал всё.
– Да, вообще-то это выглядит как шерсть гориллы, – хмыкнув, согласилась я. Майкл начал истерически хохотать:
– Горилла! Ты слышал, Хаус? Она сказала, что ты похож на гориллу! Это выглядит ужасно. Тебе надо всегда носить рубашки застегнутыми.

А затем гордо заявил:
– У меня такого нет. У меня на груди нет никаких волос.
– Я знаю, – сказала я, соблазнительно погладив Майкла по груди. – Майкл такой сексуальный. У него не грудь, а просто идеал.

Мы, конечно, хватили через край. Чтоб добить его окончательно, Майкл мурлыкнул:
– Охх…

Теперь уже мы с ним спелись, чтобы высмеять Хауса. Майкл продолжал хохотать и дразнить его:
– Знаешь, у Арнольда Шварцнеггера тоже гладко выбритая грудь. Даже он знает, что это смотрится куда лучше.

Хаус к тому моменту уже буквально побагровел. Но Майкл был беспощаден. Он задрал Хаусу штанину, чтобы посмотреть, нет ли волос и на ногах. Естественно, они там были.
– Ты только взгляни на эту ногу! Да тебе вообще должно быть стыдно, Хаус!

Майкл повернулся ко мне и покачал головой в мнимом отвращении.

Затем мы принялись обсуждать других актеров, задействованных в фильме. «Горожане» как раз собрались на площадке, ожидая, когда настроят камеры. Мы стояли на некотором расстоянии от них, на темном краю площадки. Я заметила, как Майкл уставился на Кендалла, симпатичного десятилетнего светловолосого мальчишку, игравшего главную роль в фильме.

– Он такой милый, – сказала я Майклу.

Майкл не ответил. Он просто уставился в пространство задумчивым, отсутствующим взглядом. Внезапно он показался мне грустным. Я попыталась поднять ему настроение и сказала, что одной из девочек в группе статистов было всего тринадцать лет. Она выглядела очень взрослой для своего возраста – как минимум на шестнадцать. Майкл мне не поверил:
– Да не может быть, чтоб ей было тринадцать. Не может быть. Вот эта девочка? – он показал на нее пальцем. Хаус сказал ему, чтоб не тыкал пальцами в людей – мол, это невежливо. Я заверила Майкла, что ей действительно тринадцать.

– Ну, девочки созревают быстрее, чем мальчики, – заявил Майкл.
– Это точно, потому как ты до сих пор не созрел, – поддел его Хаус. И я вынуждена была с ним согласиться.

Майкл, Хаус и я разговаривали и смеялись так громко, что к нам через всю площадку подошел разъяренный Стэн Уинстон и вышвырнул нас вон:
– Вообще-то, мы тут пытаемся работать!

Мы так увлеклись шутками, что забыли, что вокруг есть и другие люди. Смутившись, мы покорно покинули площадку и нашли себе новое место, чтобы продолжить смеяться уже там. И хотя Майкл был звездой этого фильма, он не протестовал. Думаю, ему нравилось, что к нему относятся как к обычному человеку. Хаус прикинулся, что винит нас за то, что нас выгнали с площадки, и принялся щекотать меня в качестве наказания. Майкл стал ругать его:
– Хаус! Что это такое, а ну прекрати щупать ее.

Я рассмеялась и сказала:
– Правильно, Майкл. Спасибо, что охраняешь меня.

Хаус опять покраснел. Мы расхохотались еще громче. У Майкла было чувство юмора как у озабоченного подростка. Он ухитрялся обратить любую ситуацию в какую-то пошлость и всех рассмешить. Он был прирожденным комиком – это еще один из его многочисленных талантов.

Майкл рассказал мне, что поначалу у Хауса была кличка Outhouse (Сортир). Я спросила, откуда он взял это имя. Гадко улыбаясь, он ответил:
– А ты что, не знаешь? Попроси его, пусть расскажет. Давай, Хаус, расскажи ей, откуда у тебя прозвище. Но я хочу, чтоб ты рассказал прямо сейчас.

И ущипнул меня за нос. Хаос принялся рассказывать:
– На самом деле, меня зовут Скотт. Когда я познакомился с Майклом, он сказал мне, что у меня изо рта воняет как из уличного сортира. И с тех пор он стал звать меня Хаусом. Впрочем, Майкл оплатил стоматолога для меня, чтобы тот исправил мне зубы, поэтому теперь у меня уже нет этой проблемы.

Майкл громко рассмеялся, когда Хаус закончил свою историю, и я тоже смущенно хихикнула. Мне показалось, что это очень жестоко, что это очень обидное прозвище. Но Хаус, похоже, гордился своими новыми зубами и отсутствием запаха изо рта, так что, наверное, это что-то да значит.

Мать Майкла, Кэтрин, часто приходила в павильон, чтобы убедиться, что ее сын пораньше уезжает с работы и высыпается как следует. Он каждый день работал до поздней ночи, а потом снова возвращался на площадку к шести утра. Как и любая мать, она беспокоилась, что он не отдыхает. Пока мы ждали начала следующей сцены, Майкл ухватил меня за руку и подвел к своей матери:
– Я хочу, чтобы ты познакомилась кое с кем. Мама, это Шана. Она играет одну из горожанок и еще работает у моего менеджера.

Миссис Джексон вежливо улыбнулась и пожала мне руку. Для меня было большой честью наконец-то познакомиться с женщиной, давшей жизнь этому удивительному человеку. Я также очень обрадовалась, что Майкл посчитал нужным представить ей меня.

Миссис Джексон обычно сидела в режиссерском кресле на краю площадки и наблюдала за сыном. Она всегда носила стильный брючный костюм и была очень красивая, излучая спокойствие и деликатность. Сразу было видно, от кого Майкл унаследовал свою доброту. Также было заметно, что он хотел впечатлить ее, чтобы она могла им гордиться.

Весь день мы с Майклом смотрели друг на друга сразу после окончания каждой сцены и хихикали – словно у нас был общий смешной секрет. Вряд ли мы понимали, почему смеемся. Думаю, у нас обоих просто кружилась голова от того, что мы наконец-то могли беспрепятственно смотреть друг на друга целый день. Между нами действовало мощное притяжение. Когда я смотрела ему в глаза, по моему телу словно бежал электрический ток. Иногда это ощущение было таким сильным, что мне казалось, будто я сейчас просто взорвусь от желания. Я видела, что он тоже борется с этими чувствами. По какой-то причине он был напуган. Мне всегда казалось, что Майкл считал себя недостойным того, что красивая девушка хочет его. Что бы с ним ни случилось в детстве, это очень сильно подорвало его уверенность в себе. Мы флиртовали уже почти пять лет. Уже можно было бы догадаться, какие чувства я питаю к нему.

Несколько раз в тот день Майкла начинал разбирать смех прямо посреди сцены, и съемки срывались. Он изо всех сил старался не смеяться, но не мог остановиться. Он постоянно хихикал с каких-то мелочей. Например, он снимал сцену с танцовщиками. Все они были покрыты пылью, так что, когда они начинали двигаться, камера снимала, как с них летит пыль. Так они хотели показать, что эти призраки восстали после длительной спячки в могилах. По какой-то причине всякий раз, как с них летела пыль, Майкл начинал хихикать. Эта сцена должна была быть очень серьезной, ведь она переходила в главный танец фильма. Но Майкл не мог сдержать смех, и приходилось делать еще один дубль, и еще, и еще, пока он не сумеет сосредоточиться.
– Я не виноват! – повторял он каждый раз. Но, разумеется, это была его вина. Он был такой хорошенький, когда смеялся. Когда он улыбался, у него на лбу проявлялись две крупные вены. Было так мило видеть подобное на его обычно безупречном, чистом лице.

А еще он обожал похабные шутки. Если они и не были похабными изначально, он делал их такими. Одна из актрис беззаботно заметила, что ей нравилось ездить на камере. Она имела в виду, что ей нравилось сидеть на сиденье, прикрепленном к передвижной камере, и кататься на ней по площадке. Разумеется, похабный мозг Майкла мгновенно извратил эту невинную картину. Он хохотал без остановки. Ему даже не надо было что-либо говорить. Он просто смотрел на меня, и я уже знала, о чем он думает.
– Майкл, прекрати, – только и могла сказать я. У него был такой заразительный смех, что я тоже начинала смеяться. Та актриса никак не могла понять, что нас так развеселило. Разумеется, мы ей так и не признались.

Другая статистка как-то исполнила для Майкла небольшой забавный танец. Хаус подошел к Майклу и сказал:
– Интересно, как бы она выглядела, если бы танцевала это голышом?

Майкл расхохотался. Мне казалось, что с этими ребятами я опять попала в среднюю школу. Впрочем, это неудивительно: одним из любимых комедиантов Майкла был Бенни Хилл. Майкл обожал смотреть его классическое ТВ-шоу, «Шоу Бенни Хилла», до отказа переполненное пошлым британским юмором.

Как-то раз, когда мы скучали на площадке, Майкл решил обучить детей-актеров языку жестов. Он медленно показывал им символы, а трое мальчишек смотрели, открыв рты. Он повторял жесты до тех пор, пока они не научились идеально их показывать. Затем он научил их той же фразе на двух других языках. Они спросили его, что значит эта фраза, и он сказал им, что это плохая фраза, и им не стоит повторять ее на людях. Они умоляли его рассказать им, что это значит, и он ответил:
– Эту фразу можно говорить только тогда, когда вы действительно рассержены.

Этот ответ удовлетворил их, но не меня. Я училась у него языку жестов вместе с ними и тоже хотела знать, поэтому оттащила его в сторону:
– Ну ладно, мне-то ты можешь сказать. Что на самом деле означает эта фраза?

Он склонился к моему уху и шепнул:
– Это означает «иди нахрен».

Я с недоверием уставилась на него. Он пояснил, что выучил эти жесты для клипа They Don't Care About Us, режиссером которого был Спайк Ли. Я хорошо помнила то видео. Его запретили в США, и одной из причин запрета была эта фраза на языке жестов, показанная в клипе. Нашей компании пришлось разруливать этот скандал, когда вышел клип. Звукозаписывающая компания Майкла тоже была недовольна.

Майкл продолжал:
– Иногда я показываю на сцене какую-то фразу на языке жестов, хоть и не знаю, что говорю плохие вещи. Очень часто оказывается, что на каком-то другом языке это плохой жест, а я об этом даже не предполагал.

Он был перфекционистом и всегда уделял внимание деталям, так что я не слишком в это поверила. Кроме того, он же наверняка знал, что означает этот жест. Тут в нем внезапно проснулось раскаяние:
– Эти дети учатся на этих съемках всем этим нехорошим вещам.

Мое ошарашенное лицо, видимо, помогло ему осознать это. Я сказала:
– Да, и именно ты учишь их плохому.

Он отвел взгляд, глядя куда-то в пространство:
– Ты права. Я учу их этому.

Он вдруг словно устыдился своего поведения. Я начала понимать, что Майкл не слишком соображает, где и как проложить границы между собой и детьми. И хотя он по большей части вел себя как подросток, ему вообще-то было тридцать семь лет. Он, казалось, не понимал, что дети – не взрослые, и им нельзя делать все, что они хотят, не придерживаясь никаких правил. Большинство вещей, о которых Майкл говорил или шутил с ними, просто не задерживались у них в головах, поскольку они были слишком юными, чтобы понимать, и мне кажется, это плюс. А он, в свою очередь, не осознавал, что есть вещи, которые не годятся для детей. Думаю, все проблемы, которые у Майкла в итоге возникли с детьми, возникли из его наивности, которую я тогда наблюдала. Он действительно считал, что нет ничего страшного в том, чтобы позволить детям нарушить правила, и сам с удовольствием присоединялся к ним и поощрял их это делать. Впрочем, это не было действиями хищника – Майкл находился на одном уровне с ними. Он был их сверстником. У него было такое суровое детство, ему приходилось постоянно работать, и вокруг были только правила, обязанности и ответственность. Так что теперь он считал, что детство не должно быть таким. Детям нужно давать свободу. И дети любили быть с ним благодаря такому отношению. У него был совершенно иной тип мышления, совершенно другой взгляд на вещи, поэтому он и не скрывал так называемое плохое поведение, потому что считал, что оно абсолютно нормально. Он был суперзвездой с десятилетнего возраста. Ни один из нас никогда не сумеет полностью понять и прочувствовать, каково ему было. По моему мнению, он никогда бы нарочно не причинил вреда ребенку и не испортил бы детство кому-либо. Наоборот – он хотел, чтобы дети оставались детьми, и чтобы у них было самое лучшее детство, потому что чувствовал, что был лишен своего. Я знаю, для большинства людей это трудно понять, но если бы вы познакомились с Майклом и провели с ним немного времени, вы бы поняли.

(дальше еще немного про детей на сете, кроме мальчиков там была тринадцатилетняя чернокожая девочка, которая подметила «химию» между Майклом и Шаной и решила свести их вместе. Девочка «шпионила» за Майклом, чтобы узнать, как он относится к Шане, и каждый день докладывала ей результаты.)

Поедая леденцы, с которых того и гляди мог начать капать разноцветный сок и испачкать их одежду, дети спросили Майкла, можно ли им прийти к нему в трейлер поиграть на приставке Sony Playstation. Они уже приходили к нему играть вчера.
– Конечно, – ответил Майкл. – Приходите, когда захотите. Мне одиноко в моем трейлере, и мне не с кем поиграть.

Сказав это, он посмотрел на меня. Это был явный намек, чтобы я тоже приходила к нему в трейлер. Он играл с детьми в Mortal Combat вчера. Один из мальчиков, Кендалл, сказал:
– Ты же специально мне вчера поддался, да?

Майкл заверил его, что ничего подобного не делал:
– Клянусь моей матерью и всеми детьми мира, что я не поддавался.

Меня не интересовали видеоигры, но я встряла в разговор и сказала ему, что дома у меня есть приставка Sega Genesis, на которой я основном играла в «Марио». Майкл настаивал, что мне лучше перейти на Sony Playstation, поскольку эта приставка гораздо круче, по его мнению. А затем сказал:
– Ты бы как-нибудь пришла ко мне в трейлер. Можем поиграть вместе.

Поскольку я уже знала, что Майкл всегда отпускает какие-то похабные шутки, я надеялась, что в этот раз он имел в виду что-то большее, чем просто видеоигры. Я улыбнулась и ответила:
– С удовольствием приду.

К тому моменту я уже смирилась с тем, что мне доведется быть Майклу только другом. Он бы давно сделал первый шаг, ведь прошло столько времени. Ему ничто не мешало. Он был разведен и одинок, так что брак – уже не проблема. Наша романтическая болтовня происходила много лет назад. Я уже начала сомневаться, правильно ли я все поняла. Возможно, именно мои действия не давали нам продвинуться дальше. Может, мне нужно быть более настойчивой? Он отправлял мне смешанные сигналы, и это расстраивало меня. На площадке он флиртовал со мной, и все вокруг говорили мне, что он на меня запал. Не говоря уж о том, что он лично отобрал меня для этого фильма. Но у него был мой номер телефона. Он давно мог бы позвонить мне на выходных и пригласить куда-то. Я не знала, что и думать. Мы почти каждый день разговаривали, а флиртовали – уже пять лет, но он все равно уклонялся от дальнейших отношений. Он был так близко и вместе с тем так далеко. После всех этих лет я так и не стала понимать его лучше.

На следующий день у нас опять был длинный перерыв между сценами, что уже стало привычным. Каждый раз, когда персоналу требовалось сменить освещение, это могло занять час, а то и больше. Это означало, что нам приходилось просто ждать. Статисты уходили в свою зону отдыха и играли в карты, читали или перекусывали, чтобы как-то убить время. Вопреки всеобщим убеждениям, жизнь на съемочной площадке лишена гламура. Иногда Майкл просто садился на краю площадки и дремал. Но в этот день я увидела, как он уходит в свой трейлер. Это ясно был знак, чтобы я следовала за ним.

+3

8

На самом интересном месте. Хочется продолжения банкета.

0

9

Я выскользнула из дверей ангара, молясь, чтобы больше никто не надумал присоединиться к Майклу. Он говорил детям, снимавшимся в фильме, что они могут приходить к нему в трейлер в любое время. Раз уж он не возражал, они часто являлись без предупреждения. Он был таким скромным, вежливым и приветливым; детям было очень комфортно рядом с ним. Майклу было трудно сказать кому-либо «нет», особенно детям.

Пока я взбиралась по трем ступенькам, ведшим к дверям его трейлера, прокручивая в уме все наихудшие варианты развития событий, у меня начали трястись коленки. Сейчас или никогда, сказала я себе. Я знала, что это может оказаться моей единственной возможностью остаться с ним наедине. Меня настолько сбило с толку все, что происходило между нами, что я не могла больше терпеть ни дня, я должна была выяснить, в каких мы отношениях. Мне необходимо было знать, чувствует ли он ко мне то же, что я чувствую к нему.

У меня отчаянно колотилось сердце, когда я постучала в дверь. В окне сбоку слегка приоткрылись жалюзи, и в щелочку кто-то выглянул. Через мгновение щелкнул замок, и дверь открылась. Слава Богу, подумала я. Это был Майкл – и он был один.

Он, казалось, был удивлен, но рад меня видеть. Я переступила порог и оказалась в прохладном трейлере. Вся комната пахла духами Майкла, Bal a Versailles. И вокруг царил беспорядок. Видеокассеты с мультиками и фильмами валялись вперемешку с документами и большими конвертами – определенно присланными из офиса и так и не вскрытыми. Я заметила на тарелке недоеденный бейгель без начинки – похоже, это был его завтрак. Повсюду были разбросаны обертки от жвачки Bazooka. Он часто жевал по три-четыре пластинки за раз. «Если жевать только одну, вкус уходит слишком быстро», – сказал он мне как-то. У него также были неограниченные запасы конфеток Tic-Tac. Майкл всегда носил в карманах целые пригоршни этих маленьких карамелек и бросался ими в персонал на площадке, когда ему становилось скучно. Больше всего ему нравились апельсиновые.
– Можно мне одну? – как-то попросила я.
– Залезь ко мне в карман и достань сама, – ответил он, игриво улыбаясь. Я, разумеется, только этого и ждала.

Он показал мне свои видеоигры и приставку, лежавшую возле телевизора, и спросил, не хочу ли я поиграть.
– Конечно, – соврала я. Видеоигры сейчас находились в самом конце моего списка желаний, но если это означало возможность провести с ним время, то ради этого я готова была стать маньяком по видеоиграм. Мне было так неловко стоять сейчас перед ним, и я слишком нервничала, чтобы почувствовать себя комфортно.
– Садись, – предложил он мне. – Хочешь чего-нибудь выпить?
– Да.

Я выбрала яблочный сок в стеклянной бутылке в форме яблока. Он взял себе апельсиновый «Гаторейд», уселся рядом со мной на маленьком диванчике и принялся рассказывать о том, как он перестал пить воду «Эвиан», поскольку прочел где-то, что она была далеко не такой чистой, как о ней говорили. Он также поведал мне с чисто детским восторгом, что какая-то японская компания собиралась приехать на съемочную площадку Ghosts, чтобы обсудить видеоигру по мотивам фильма.

На нем все еще был костюм из фильма – белая рубашка с рюшами и черные брюки. Он расстегнул рубашку, под которой, как всегда, была белая футболка с V-образным вырезом, и придвинулся ко мне поближе. Он наконец-то сумел расслабиться. В то утро он приехал на площадку в 5:45. День был долгий и трудный, но до вечера было еще очень далеко.

Он спросил, нравится ли мне сниматься. Я ответила утвердительно. Мы посплетничали о супружеской паре, которую оба знали. Я сказала, что муж пытался приударить за мной.
– У тебя, наверное, такое часто случается, – сказал он, с восхищением глядя на меня.

Он был мастером флирта. Он мог обратить во флирт любой разговор, даже совершенно левый. По какой-то причине мне всегда хотелось посплетничать с Майклом. С ним было так легко говорить, и у него всегда был интересный взгляд на вещи или мнение о ком-либо. Он умел слушать и всегда давал идеальную оценку или совет. У него была врожденная способность понимать и симпатизировать собеседнику и ситуации, в которую он попал. Ему было тридцать семь, но он уже обладал мудростью человека, прожившего тысячу жизней.
– Тебе нравится заниматься этим… я имею в виду, быть актрисой? – спросил он. Я ответила, что очень нравится.
– Я вижу, что нравится, – добавил он. – Во всех наших сценах у тебя прекрасная мимика. Ты бы хотела заниматься именно этим и дальше? Больше, чем всем остальным?
– Стопроцентно, – выпалила я. – Я не хочу обратно на работу, это уж точно. Будет очень нелегко.
– Еще бы, – ответил он. – Мне тоже это очень нравится. Я хочу снимать фильмы и заниматься только этим. В сентябре мне надо ехать в тур, а я не хочу. Звукозаписывающая компания всегда заставляет меня что-то делать. Знаешь, а ведь они отказались оплатить этот фильм. Я был вынужден оплатить его сам! Я больше им не доверяю. Сэнди дружит с Томми Моттолой, так что в нем я теперь тоже не уверен.

Он выпрямился, словно у него наступило какое-то озарение, и выдавил:
– Думаю, я скоро уволю Сэнди. В последнее время много чего происходит, и я больше не могу ему доверять. Шана, поклянись мне, что ты ни единой живой душе не скажешь то, что я сейчас тебе рассказываю.

Я пообещала ему, что не скажу, и заверила, что Сэнди и Джим вовсе не злодеи. Он стал таким параноиком. И все это началось, когда в «Сони» отказались оплатить съемки Ghosts.

– Я давно ждал подходящего момента, чтобы поговорить с тобой об этом, – продолжал он. – Ты сидишь там с ними каждый день, так что мне нужно твое честное и откровенное мнение. Я сейчас тебе кое-что расскажу… Я владею каталогом песен «Битлз», а «Сони» хочет украсть его у меня. Все то, что происходило со мной раньше – это заговор с целью уничтожить меня. Они думали, что я буду вынужден продать им каталог. Именно так эти компании пытаются управлять нами. Они загоняют нас в долги, чтобы ты делал все, что они велят – например, ездил в туры. Я ненавижу ездить в туры, но это единственный способ заработать денег, чтобы они не забрали каталог.

Он вздохнул и покачал головой:
– Я боюсь за свою жизнь, Шана. Правда боюсь. В этом бизнесе множество нехороших людей.

Я ошарашено молчала, слушая его. Он определенно накапливал эти чувства уже довольно долгое время.

– Я всегда знал, что закончу этот фильм, невзирая ни на что, – продолжал он. – Помнишь, как мы начинали тогда? И не могли закончить?

Я надеялась, что он не станет снова вспоминать те ужасные дни. Он проявил упрямство и непреодолимое намерение закончить фильм, несмотря на то, что, по его словам, звукозаписывающая компания не хотела, чтобы он его заканчивал. Он и так сильно задолжал им, а это еще больше загоняло его в долги, не оставляя ему другого выхода. Я слышала, что он должен «Сони» 300 млн. долларов. А бюджет Ghosts составлял 7,5 млн., так что вполне понятно, почему компания не хотела его оплачивать. Бухгалтер Майкла, Маршалл Гелфанд, говорил ему, что он не может себе позволить лично оплатить эти съемки. Но Майкл был мечтателем и фантазером, и поэтому делал то, что хотел.

Мне было неловко слушать, как он рассказывает такие вещи. Хоть я и была на все сто верна ему, мои начальники, оплачивавшие мои счета, теперь явно стали врагами, просто потому, что поддерживали дружеские отношения с «Сони», а точнее – с Томми Моттолой. Я не понимала, как это произошло. Я думала, что Майкл просто чрезмерно подозрителен. Я сказала ему, что уверена в Сэнди и Джиме, что они нормальные ребята, которые любят его.

– Они никак не могли сговориться с «Сони», чтобы отнять твой каталог, – заверила я его. Я проработала у них больше пяти лет, и для меня они были как члены семьи. Я бы знала, если бы в компании творилось что-то подозрительное.

Его страхи и паранойя не были похожи на бред сумасшедшего. Он мыслил абсолютно трезво и действительно верил в этот заговор. Невзирая на беспокойство, он все же чувствовал себя прекрасно и был здоров, и я радовалась его здравомыслию.

К счастью, он сменил тему:
– Знаешь, я вот смотрел на тебя и думал, что ты могла бы играть в видео «Триллер». Даже твой костюм напоминает тот, который был там. Помнишь его, и эти коротенькие носочки?
– Как же я могу забыть? Я смотрела то видео миллион раз подряд. Помню, как бежала домой со школы, только чтобы успеть на премьеру на MTV. Я представляла себе, что это я та девушка из клипа. А что с ней потом случилось?
– С Олой Рэй? Не знаю.
– Я слышала, что сейчас у нее дела не очень ладятся.

Ну вот, я опять сплетничаю.

– Я тоже слышал. А ты откуда знаешь?

Майклу надо было стать юристом, он мастерски ставил вопросы в лоб и сажал собеседника в лужу.
– В программе Hard Copy, – неохотно призналась я. Это было популярное таблоидное телешоу, которое в прошлом показывало немало негативных сюжетов о Майкле.
– Ой, они ужасные. Они платят людям, чтобы те врали на камеру, – сказал он.
– Я знаю, но они брали у нее интервью, и она говорила, что разорилась или что-то в этом роде. А Татьяна, из клипа The Way You Make Me Feel? С ней-то что случилось?
– Татьяна, – вздохнул он. – Не знаю. Она была шикарна. Все ее обожали. Она умела подать себя. Я не знаю, что с ней произошло, – он отвел взгляд, и в его голосе появились сердитые нотки. – Я дал им обеим такие возможности продвинуться дальше. И ты только посмотри, как они это использовали. Да никак.

Его настроение было изменчивым, как ртуть. То он смеялся и шутил, как подросток, а через мгновение уже злился и вел себя вызывающе. Иногда, когда он был на площадке, я замечала, как он глубоко задумывался. Он мог уставиться на детей, умолкал и становился мрачным. Мне казалось, что в такие моменты он вспоминал весь тот ад, который ему пришлось пройти с обвинениями от Чандлеров. Дети были его спасательным тросом, его ключом к счастью. Он сам говорил, что без них он не хотел бы жить. Но сейчас я все же рассчитывала снова вернуться к вопросу о нас двоих. Он повернулся ко мне с хитрой улыбкой:
– Помнишь, как я звонил тебе и диктовал те песни?
– Как же я могу забыть? – хихикнула я, сконфуженная этими воспоминаниями.
– Ты все еще обещаешь мне, что никому не расскажешь об этом?

Я сказала ему, что все эти годы молчала об этом, так что и дальше никому не скажу.

– Клянешься?
– Клянусь.

Эти слова он постоянно повторял как мантру. Он всегда заставлял меня «поклясться, что я не скажу ни одной живой душе», будто мы были маленькими детьми, заключавшими между собой пакт перед тем, как нашкодить. Разумеется, я ему всегда подыгрывала, но мне казалось, что все это совершенно излишняя драма.

Он склонился ко мне. У меня так сильно забилось сердце, что я испугалась, как бы оно не выпрыгнуло из груди. Я чувствовала запах апельсиновых конфеток Tic-Tac в его дыхании. В воздухе висел запах его духов, напоминавший детскую присыпку. А затем его губы раскрылись, и он поцеловал меня.

Ощущение его мягких губ, прижатых к моим, напоминало старую, знакомую подушку – теплую и заманчивую. Он опустил руку мне на затылок и гладил мои волосы, пока мы целовались. Он поцеловал меня более страстно, чем раньше, и все мое тело начало пульсировать. По моим рукам пробежали мурашки, когда я погладила его мускулистое бедро. Между нами стояли годы отчаянного желания и сдерживаемого разочарования. С этого момента я уже никогда не смогу быть прежней. Теперь я навсегда принадлежу ему, подумала я. Никто и ничто уже не изменит моих чувств. Я начала дрожать, и он обвил меня обеими руками и прижал к себе.

– Тебе нравится, когда я так тебя целую? – шепотом спросил он.
– Нравится, – пробормотала я.
– Прости, если я опять буду на тебя пялиться, но ты такая красивая, – выпалил он.

В дверь громко постучали:
– Майкл, мы начинаем работу через двадцать минут!

Майкл закрыл глаза и вздохнул:
– Похоже, скоро за мной придут, чтобы помочь мне подготовиться.

Все еще дрожа, я согласилась и сказала, что пойду обратно на площадку. Он подал мне руку, помогая мне встать с дивана. Затем приоткрыл жалюзи и выглянул в окно, чтобы убедиться, что вокруг никого нет, и только потом открыл мне дверь.

Мы так и не поиграли в видеоигры.

Я вышла на ослепительное солнце долины, опалявшее мою кожу. После получаса, проведенного с Майклом, солнце казалось мне ярче, а небо – более синим, чем раньше… и внутри меня тоже все ощущалось совершенно по-новому.

–––

– Леди и джентльмены, объявляю проект Майкла Джексона законченным! – объявил Стэн Уинстон после завершения последней сцены с главной звездой фильма. Все зааплодировали Майклу. Я стояла рядом с ним, когда остановились камеры, завершая наш месяц в раю. Он повернулся к людям и улыбнулся. Я с грустью посмотрела на него и сказала:
– До свидания.

Он крепко обнял меня.

– Мне будет недоставать тебя, – сказала я, прижимая его к себе. С Майклом никогда не знаешь, когда снова появится возможность увидеться.
– О, ну ты же будешь неподалеку, – ответил он уверенно.
– Смотри, позвони же мне, – напомнила я ему.
– Позвоню.

Он обошел всех и каждому пожал руку, лично поблагодарив всех за работу. Было 12:45 утра, и мы очень устали. Но, невзирая на усталость, момент после последнего кадра всегда был грустным. Мы провели вместе много часов, день за днем, а теперь пришло время прощаться. Прежде чем уехать, я подарила Майклу на память свою фотографию с автографом. Я написала на ней: «Майклу. Я люблю тебя. Шана».

В тот день мне пришлось работать 16 часов, меня вызвали к 8:30 утра. Майкл приехал в 4:45 и провел на площадке почти двадцать часов. Дни были длинными, но всегда проходили очень быстро, поскольку нам всегда было весело. Проведя с Майклом целый месяц, по двенадцать часов в сутки, я ощутила, что мои чувства к нему полностью изменились. Раньше я была просто увлечена им, но чувствовала, что между нами слишком большое расстояние. Раньше ему удавалось отдаляться всякий раз, едва мы начинали сближаться. Но за последний месяц у него не было такой возможности. Мы были вынуждены находиться бок о бок каждый день, и я была уверена, что он не исчезнет без предупреждения. Думаю, это расстояние вынудило меня вообразить его как идеального парня. На самом деле, я была влюблена в воображаемого Майкла, а не в настоящего. Но теперь, проведя с ним так много времени, я видела только Майкла-человека. Моя любовь к нему стала гораздо более глубокой.

Майкл назвал последний день съемки «днем приколов». Он отправил Хауса в свой любимый магазин приколов на Голливудском бульваре и велел скупить все дешевые фокусы и волшебные штучки, какие там только были. Хаус притащил обратно большой бумажный пакет, набитый классическими фокусами – вонючими пульками, искусственными пауками и пищалками, которые срабатывали при рукопожатии. Еще там была зажигалка, которая била тебя током, когда ты пытался открыть ее. Дети обожали эту штуку. Я боялась трогать ее, чтобы меня не ударило током, но Майкл все подначивал меня, чтобы я попробовала.
– Она не так уж сильно бьется, попробуй!

Нас даже сняли на камеру, когда мы нападали друг на друга с этими зажигалками. Где-то должна быть эта запись.

От всех этих приколов на Майкла нахлынули воспоминания о детстве.
– Помнишь, когда-то были такие карты с девушками? Ну, когда прикасаешься к ним, с них пропадает одежда? – спросил меня Майкл.
– Конечно, не помню. Я бы никогда не стала смотреть на такие вещи, – пошутила я.
– Мой отец постоянно таскал нам эти карты, – продолжал он. – Он доставал карты и предлагал их нам, а когда мы вытаскивали одну, с девушки на карте пропадала одежда. Мы с братьями были в восторге, когда видели голую девушку.

Хоть он и возмущался, что его отец показывал ему вещи, годившиеся только для взрослых, похоже, он и сам перенял у отца эту дурную привычку вести себя так с детьми, даже не осознавая этого. Он во многом был похож на своего отца. Он обладал деликатной, мягкой натурой, передавшейся ему от матери, а в бизнесе – холодным безжалостным расчетом, унаследованным от отца.

Я сказала ему, что помню другие сувениры – ручки, на которых были изображены девушки в купальниках, но если перевернуть эту ручку вверх ногами, девушки оказывались голыми. Он сказал, что тоже их помнит. Поди догадайся, каким образом его мозг перескочил с зажигалок на карты с голыми женщинами. Хоть он постоянно упоминал какие-то сексуальные штучки, у него это получалось невинно и мило, и совершенно не обидно. Ему удавалось сохранять эту ауру невинности, даже когда он говорил какую-то похабщину. Ходячее противоречие.

Чуть позже он спросил меня, смотрела ли я когда-нибудь «Трех балбесов». Со всем восторгом увлеченного фаната он гордо указал на край площадки, где в режиссерских креслах сидели несколько человек.
– Видишь вон ту даму? – он указал на пожилую женщину, которой, вероятно, было уже за семьдесят. – Это дочь Мо, Джоан. Она написала книгу о своем дяде Карли в восьмидесятых, а я написал для этой книги предисловие. Я обожаю «Трех балбесов».

Я приучилась всегда осматриваться по сторонам и подмечать, кто сидит у края площадки и смотрит на нас. У него всегда были интересные гости.

В конце дня дети отправились к трейлеру Майкла, чтобы вручить ему прощальные подарки. Моя тринадцатилетняя подружка Кейша тоже пошла с мальчиками. Едва выйдя из трейлера, все четверо детей подскочили ко мне, широко улыбаясь, словно знали какой-то неизвестный мне секрет.
– Чего это вы так разулыбались? – спросила я с подозрением. Десятилетний Кендалл, звезда нашего фильма, выпалил:
– А ты кое-кому нравишься.

Кейша взволнованно поведала мне о случившемся. Она так торопилась мне рассказать, что тараторила без умолку. Она сказала, что они сидели в трейлере с Майклом, и он вдруг спросил:
– Ну, ребята, как вам Шана?

Все дети ответили ему, что я хорошенькая, а Кейша сказала, что я очень красивая и добрая. Затем Майкл принялся откровенничать с ними:
– Я думаю, что она очень красивая. Это самая красивая девушка, которую я когда-либо видел! Она такая милая. Она работает в офисе у моего менеджера, и я каждый день говорю с ней по телефону. Вы знали, что она была в первой версии этого фильма? У нас было много детей в той версии, но я пригласил на повторную съемку только Шану.

Кто-то из детей сказал ему, что Хаус на меня запал, и Майкл раздраженно ответил:
– Я знаю.

Моя союзница Кейша хотела дать Майклу понять, что он единственный, кто мне нравится:
– Ей не нравится Хаус. Она просто считает его милым. Я уверена, если бы ты пригласил ее на свидание, она бы пошла.

Она сказала, что они хотели поиграть в видеоигры, но Майкл все говорил и говорил обо мне. Мальчишки пытались сменить тему, чтобы поговорить о видеоиграх, но Майкл все возвращался к разговорам обо мне и продолжал рассказывать, какая я красивая. Мальчикам в таком возрасте еще не нравятся девочки, так что им было скучно это слушать. Они были слишком малы, чтобы понять эти взрослые чувства. Кейша была постарше, поэтому она все поняла и знала, что я буду рада услышать эти откровения.

Мальчишки просто стояли рядом и смущенно улыбались, пока она пересказывала мне их разговор. Они не знали, как реагировать. А я едва могла сдержать свою реакцию. Я была на седьмом небе от счастья, слушая это. Я чуяла, что Майкл все эти годы мечтал обо мне, как и я мечтала о нем. Он ведь даже преувеличил свой рассказ, сказав детям, что звонил мне каждый день. Да, бывали времена, когда мы говорили по телефону по несколько раз в день, но после его женитьбы он звонил уже не так часто. Мне было грустно думать о том, что он так долго мечтал обо мне и в то же время так долго ждал, чтобы попытаться воплотить эти мечты в реальность. Так много времени потрачено впустую. Я поняла, что он предпочитал жить в мире фантазий, где ему никто не мог причинить вреда. Он предпочитал говорить и мечтать о девушке, которая ему нравилась, чем вступить с ней в реальные отношения. Он явно пытался предпринять какие-то шаги и призвал на помощь все свое мужество, но большинство мужчин продвигаются в отношениях куда быстрее. Не знаю почему, но после этого мне стало жаль его. Он словно прятался под своей волшебной маской Майкла Джексона, а под ней оставался все тем же перепуганным, неуверенным в себе маленьким мальчиком, мечтавшим стать нормальным.

––

Через несколько недель я увидела видео выступления Майкла на церемонии World Music Awards, где он исполнял песню Earth Song. Номер был оформлен так, что Майкл казался едва ли не Иисусом Христом. Его фигуру заливал белый свет, его окружали дети, а зал, битком набитый знаменитостями, смотрел на все это с открытым ртом. Это было сногсшибательное выступление, подвластное только ему одному. Фаны толпами осаждали его. Было так странно видеть его в подобных ситуациях. Мне казалось странным, что люди так орали, увидев его. Когда я была с ним, я старалась вспомнить этот восторг, который вызывал у людей этот Король поп-музыки. Я пыталась вспомнить всю эту шумиху и безумие. Я пыталась вспомнить, что я чувствовала, когда и сама мечтала сделать что угодно, только бы встретиться с ним. То, что я чувствовала, когда видела его на сцене или смотрела его видео, было изумительным, но я уже не могла представить, что снова почувствую нечто подобное. Теперь, когда я видела его, я видела только Майкла, а не образ, которым я была одержима в подростковом возрасте. Это было грустно, потому что это волнение, которое ты чувствуешь в таком наивном возрасте, на самом деле потрясающее. Это безопасно и уютно… тогда твои кумиры кажутся идеальными и неприкосновенными… там ты можешь вылепить из них идеальную мечту. А теперь я видела только мужчину, в которого влюбилась и который порой вел себя по-идиотски, которому нравились шутки и приколы, который обожал жвачку Bazooka и апельсиновый Tic-Tac, а еще отлично умел целоваться. Но он не был идеален… он был настоящим, как и мои чувства.

----
продолжение следует

Народ, если честно, мне уже и продолжать не хочется. Девушка, которая считает, что правду надо искать в таблоидах, и не стесняется откровенно говорить о том, что ей нравится сплетничать, смотрит Hard Copy - ну елки... А дальше там и вовсе жесть. Майкл после съемок вообще никак не давал о себе знать, не появлялся, не звонил и не спрашивал о ней - и вдруг внезапно перед отъездом в тур позвонил, пригласил к себе в отель, там они выжрали две бутылки вина под попкорн и якобы тавоэтово, да еще и сцена глупая до ужаса, хуже чем в мексиканских сериалах (и, нет, сам процесс не описывается). И он, конечно же, сто раз переспросил, не скажет ли она кому-нибудь о том, что тут происходит. Что за детский сад? Для таких вещей подписываются договоры о неразглашении, как бы цинично это ни звучало. И тем более неправдоподобно выглядит, что он лишил ее девственности, после чего окончательно бросил и продинамил, а потом еще и на Дебби женился (потому что на момент всей этой "интимной" истории она уже была беременна). Ну и в какое положение такая история ставит Майкла? Это реабилитация такая, да? Забабахать ребенка другой, трахнуть девственницу и после этого списать ее в утиль - в каком свете это его рисует? А дальше он один раз (опять-таки внезапно) приглашает ее на концерт на Гавайях (где она с ним не видится вообще, и обижается, что за эти несколько дней он не нашел времени с ней пересечься или хотя бы позвонить), потом приглашает ее в Неверленд, где она опять-таки с ним не видится, хотя он явно на ранчо (и она опять на него за это обиделась). Потом они мельком видятся в 2003 на его дне рождения в Неверленде, где он, по ее словам, был слегонца пьян и вдруг предъявил ей претензии, что она-де с Хаусом гуляла (это ж когда было-то и сколько лет прошло с тех пор?). Потом она один раз видела его во время суда, подержала за руку. А потом - эта мутная история в 2006 году, когда он с детьми пришел на шоу Копперфильда и опять же, совершенно внезапно, "очень обрадовался", да так, что даже завел ее в какой-то темный угол и опять поцеловал. После этого - опять ничего, и больше она его не видела и не говорила с ним. Ну, либо Майкл лютый динамщик и вообще все это воспринимал как какую-то ерунду - ну, поцеловал, ну чо тут такого, это ж не повод для дальнейшего знакомства; либо она все выдумала, от и до.

http://justice-rainger.livejournal.com/778425.html

+3

10

Думаю, кроме глав про Ghosts, самая нормальная часть в книге - это эпилог. Трогательно и "по-нашему".

--------

Нечасто доводится становиться свидетелем собственной смерти, но Майкл видел свою на съемках Ghosts. Этот момент навсегда запечатлелся в моей памяти и будет преследовать меня вечно. Майкл бесформенной кучей лежал на полу. Мы все плакали, глядя на его безжизненное тело.
- Посмотрите на мертвое тело Майкла, - сказал нам Стэн Уинстон, режиссер. - Представьте, что он только что умер.

И у меня на глазах тут же выступили слезы. Нам было совсем нетрудно заплакать по-настоящему - все участники фильма полюбили Майкла. Мы все считали его другом.

- Представьте, что вы больше никогда не увидите его...

Мне не нужно было представлять. Одной лишь мысли о том, что я потеряю Майкла, было достаточно, чтобы у меня по лицу покатились слезы. Затем кто-то протянул руку, чтобы вытереть мое лицо, и тихий голос шепнул мне на ухо:
- Я здесь.

Это был Майкл, переодетый в костюм мэра. Он стоял рядом со мной, когда мы снимали сцену с мертвым телом Маэстро, лежавшим на полу. "Он жив. Это не по-настоящему, - сказала я себе. - Он рядом со мной, там, где и всегда... там, где, надеюсь, он всегда будет".

Пока мы стояли и смотрели на его воображаемое тело, без движения лежавшее на полу, меня словно разрывало надвое. Все выглядело так по-настоящему. Меня охватила тревога и одновременно чувство облегчения. Мысль о том, что Майкл умер, была непостижима. Он был так энергичен и полон любви и жизни. Я посмотрела на него, прежде чем заработали камеры. Он был словно в трансе, глядя на свое "тело", лежавшее перед нами.

- Ой, да ты умер, - пошутила я, пытаясь поднять ему настроение. Я не знала, что еще сказать или сделать. Он выглядел грустным, и мне просто хотелось, чтобы он улыбнулся. Обычно развеселить его и заставить смеяться не составляло труда, но не в этот раз. Он просто стоял, глядя на меня самым печальным взглядом, и не говорил ни слова. Я почувствовала себя бессердечной дурой.

Когда заработали камеры, Стэн снова прошел с нами весь спектр необходимых эмоций:
- Представьте, что это ваш друг Майкл лежит перед вами на полу. Его больше нет, и вы больше никогда не увидите его. Вы никогда больше не будете смеяться с ним, улыбаться с ним, веселиться с ним. Он ушел навсегда.

В павильоне не было ни единой пары сухих глаз. Лорен, чернокожий мальчик, плакал вовсю, его лицо было залито слезами. Остальные актеры сбились в кучу, словно им было больно. Я не хотела играть в эту игру и притворяться, но нам пришлось отснять эту сцену несколько раз и пережить боль от смерти Майкла снова и снова. Майкл стоял рядом со мной, ощущая наши эмоции. Режиссер велел ему, одетому в костюм мэра, сердито отвернуться и уйти.
- Пойдемте отсюда! - крикнул он нам. Нам было велено проигнорировать его и продолжать смотреть на мертвого Майкла, лежавшего на полу перед нами. С глазами, полными слез, я стояла и смотрела. Затем кто-то легонько похлопал меня по плечу. Я повернулась и увидела Майкла, одетого мэром, в нескольких сантиметрах от моего лица. Он смотрел мне в глаза.
- Я сказал - пойдемте отсюда! - выпалил он мне. Это была такая неожиданная перемена. Чистая импровизация. На репетиции он этого не делал. Я так удивилась, что улыбнулась и испортила дубль. Мы снимали эту сцену шесть раз. Каждый дубль был такой же, как предыдущий. В какой-то момент мне показалось, что камеры вокруг исчезли. Майкл и я словно остались вдвоем. Я с безмолвной мольбой заглянула ему в глаза, пытаясь выразить взглядом, что мне не хотелось уходить - что это последнее, чего я сейчас хочу. Я хотела остаться там и всегда защищать его. Но Майкл просил, чтобы я ушла.

Теперь же то, что когда-то было сценой в фильме, костюмированной репетицией самого печального дня моей жизни, стало невыносимой реальностью. Порой, когда я сижу одна, подальше от требовательного мира, отвлекающего мое внимание, в полной тишине, от которой мурашки бегут по коже, мне вспоминаются слова Стэна. "Вы больше никогда не будете смеяться вместе с ним. Вы никогда не услышите, как он позовет вас по имени. Вы никогда не посмотрите в другой угол комнаты и не увидите там его улыбающееся лицо. Майкл мертв. Он ушел навсегда".

И я все еще жду, что сейчас он крикнет: "Стоп, снято!"

http://justice-rainger.livejournal.com/

+3


Вы здесь » MJisALIVEru » Книги, фильмы, мемуары, исследования » "Michael and Me" Шана Мангатал (перевод Justice Rainger)