MJisALIVEru

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » MJisALIVEru » Книги, фильмы, мемуары, исследования » Jermaine Jackson: «You Are Not Alone»


Jermaine Jackson: «You Are Not Alone»

Сообщений 1 страница 82 из 82

1

Несколько девочек решились перевести книгу Джермейна, я решила открыть отдельную тему для нее. Так как могут еще появится люди желающие помочь с переводами, я авторов переводов пропишу по окончании перевода, что бы никого не забыть.
http://forever-michael.livejournal.com/ тег you are not alone

ПРОЛОГ
2005

Небольшой гостиничный номер в Санта Марии, Калифорния. Я вглядываюсь в зеркало, запотевшее от горячего пара. Склонившись над раковиной, завернутый в полотенце, я вывожу на стекле, которое сейчас представляет собой лишь полотно для выражения собственных мыслей,  установку. «МАЙКЛ ДЖЕКСОН. НЕВИНОВЕН НА 1000%». Точка. Превращаю ее в «смайлик». Вера в счастливое завершение.

Я сосредотачиваюсь на этих словах. Я ясно представляю себе результат: победа, правосудие, оправдание.
На календаре 10-е марта 2005-го года: день одиннадцатый. Одиннадцатый день балаганного судилища над моим братом, в котором его видят обвиненным в деле по совращению малолетнего.
«МАЙКЛ ДЖЕКСОН. НЕВИНОВЕН НА 1000%», снова читаю я, наблюдая, как в верхнем углу зеркала растворяется «смайлик». Прикованный к месту, я мысленно переношусь в 1982-ой год, в ванную комнату Майкла в Хейвенхерсте, Энчино, и знаю, что я в точности повторяю его в 2005-м году. Тогда он вывел черным маркером на зеркале своей ванной: «ТРИЛЛЕР! РАСПРОДАНО 100 МИЛЛИОНОВ КОПИЙ... АНШЛАГ НА СТАДИОНАХ».

Думай, представляй, верь, претворяй в жизнь. Воплощать мечту в реальность: так нас учили мама, Кэтрин, и отец, Джозеф.

«У тебя все получится... все получится». Я слышу голос Джозефа на первых репетициях Джексонс Файв: «Мы будем повторять раз за разом, пока не добъемся нужного результата. Думай, повторяй, представляй... И все произойдет». «Сфокусируйся на мысли всем своим существом», мягко добавляет Мама.

За годы до популяризации программ позитивного мышления подобного рода установки были впрессованы в наши головы. Не допускать сомнений или растерянности.

Майкл представлял степень размаха, новаторства и успеха, которую он жаждал получить от альбома «Триллер», поэтому идея эта, с ее положительным зарядом, запечатленная на зеркале, дала старт всему происходящему. Спустя годы, уже после его перезда в Неверленд, слова изчезли, но магическим образом появлялись вновь, еле видимые глазу, когда зеркало запотевало.

Мутное и запотевшее стекло с тех пор постоянно напоминает мне о честолюбивых замыслах моего брата.

Начиная с восьмидесятых, люди вокруг него не имели представления о подробностях его задумок до их осуществления, но сама идея или ее концепция уже были отмечены там, где он мог бы их видеть ежедневно либо зачитаны на диктофон, чтобы помочь ему визуально представлять их перед собой.

Он не делился ни с кем своими наработками, потому что не хотел, чтобы ему мешали, полагаясь на внутреннюю силу своих установок. С ноября 2003 года (арест и предъявление обвинений) по сегодняшний день, в марте 2005 года, он нуждался в этой силе.

Просыпаясь каждый день в 4.30 утра, он мысленно готовил себя себя к очередному дню ритуальных унижений.
Вчера, 9-го марта, Гэвин Арвизо, 15-летний подросток, представленный в деле как «жертва», начал давать удивительные показания, потрясающие своими красочными подробностями.

Я сидел на своем месте, позади Майкла, с самого начала слушаний. Снаружи брат казался безразличным: отстранен, равнодушен, почти холоден. Внутри же, с каждым днем, уходил из-под его ног тот фундамент, который помогал ему держаться.

Я смотрю на зеркало и на слова, исчезающие с каждой секундой, но установка остается неизменной: Майкла признают невиновным. Если бы я мог, я бы выгравировал эти слова на надгробном памятнике нашей бабушки. Думай, представляй, верь, претворяй в жизнь.

Однако, несмотря на все мое желание, одного его недостаточно для того, чтобы облегчить боль и беспокойство нашей семьи. Я постоянно возвращаюсь во времена, когда мы верили, что Голливуд и есть та самая «мечта», когда мы все верили в Дорогу Из Желтого Кирпича.
По телевидению передают новости, я же, в преверии одиннадцатого дня слушаний, думаю о Майкле в Неверленде. Машины заедут во внутренний двор. Он проснулся четыре часа назад, позавтракал в свой комнате (хоть ненадолго побыть одному, наедине со своими мыслями), перед тем, как спуститься вниз. Сорок пять минут между отъездом и прибытием, все рассчитанно и организованно, будто расписание какого-то концерта.

Я думаю обо всем, чего он достиг и о том, через что ему приходится проходить сейчас.

Как что-то такое невообразимо прекрасное можно было переиначить и исказить до безобразного?
Причиной тому послужила слава? Это ли завершающая фаза американской мечты: чернокожий человек и его успех, человек, достигший небывалых высот? Это то, что происходит, когда артист становится больше, чем его звукозаписывающая компания? Дело в издательских правах? Разрушить жизнь человека, но сохранить машину по производству денег?

Вопросы, о которых я думаю постоянно.

Друзья из Голливуда, доверенные лица «на раз», сторонники и продюсеры, их нет рядом, потому что отношения с источником их финансовых средств подобны ядерной бомбе?
Где все эти люди, которые нашептывали во внимающие им уши, что он должен держаться подальше от нас, от его семьи?
Почему же они сейчас не нашептывают слова поддержки?

Майкл понимает, на чьей стороне его друзья и что значит семья. К этому моменту на кону находится его свобода. Все, что он создавал, может быть уничтожено. Я хочу повернуть все вспять: приподнять иглу проигрывателя и вернуть нас во времена самой первой записи Джексонс Файв – во времена общности, сплоченности и братства.
«Один за всех, и все за одного», как говорила Мама.

Я играю в такую игру «А что, если бы...», и думаю о том, что мы могли... Нет, должны были... Поступать по-другому, особенно с Майклом. Мы слишком долго находились вдали от него, когда ему необходимо было личное пространство. Мы позволили хищникам заполнить вакуум. Мы впустили людей со стороны. Я должен был стараться больше. Стоять на своем. Прорываться сквозь ворота Неверленда, не обращая внимания на людей, которые этому препятствовали. Я обязан был предвидеть то, что может произойти, и стоять рядом ним, защищать его. Я чувствовал, что нарушил свой долг, узы братства оказались под угрозой.

Звонит мобильный телефон. Это Мама. «Майкл в больнице... Мы все здесь... Он поскользнулся и упал. Спина.»
«Уже еду», - я  у двери.
Гостиница находится на одинаковом расстоянии от здания суда и от Неверленда, а госпиталь совсем рядом. Меня встречают у бокового входа, чтобы избежать излишней суеты у главного. На втором этаже – много медсестер, пациентов, при моем появлении шум стихает. Телохранители, одетые в привычные темные костюмы, толпятся у закрытой двери в палату. Меня впускают.
Окна зашторены. В приглушенном свете я вижу Майкла, на нем синие брюки  и черный пиджак. «Привет, Эрмс,» - еле слышно говорит он.

«С тобой все в порядке?» - спрашиваю я.
«Просто ушиб спины» - вымученно выдавливает улыбку.

Этот ушиб (он выходил из душа) причиняет ему неимоверную боль и кажется последним ударом, которым так щедро награждает его судьба. Но он же растлитель детей, верно? Он же этого заслуживает? У полиции ДОЛЖНЫ быть неопровержимые доказательства, иначе, его бы сейчас не судили, ведь так?

Людям предстоит многое узнать об истинном положении вещей.

Справа от меня сидят Мама и Джозеф, как и я, они не знают, чем помочь. Быть рядом с ним и казаться сильными. Майкл морщится от боли в груди и спине, но чувствуется, что его душевные страдания намного сильнее.
В течение всей последней недели я был свидетелем, как ухудшается его физическое состояние. В сорок шесть лет его худое тело танцора становится похоже на хрупкую оболочку, походка становится неуверенной. Он излучал свет, а осталась вот такая вымученная улыбка. Выглядит он изможденным, уставшим.

Ненавижу то, что с ним происходит. Хочу, чтобы это прекратилось. Хочу кричать так, как не может кричать Майкл, вместо него. Он поднимается и начинает говорить о вчерашнем дне слушаний: «Им нужно, чтобы со мной было покончено... Таков их план – настроить всех против меня. Таков их план».
Эмоциональная составляющая никогда не была сильной стороной моего отца. Пока говорит Майкл, Джозефу не терпится завести разговор о концерте в Китае.

«Сейчас не время, Джо!» - напоминает ему Мама.
«А когда, если не сейчас?» - говорит он.

Таков Джозеф. Прямой, использующий своего рода «окно» для обсуждения планов, не относящихся к судебному разбирательству. «Это его отвлечет» - добавляет он. Майкла такое поведение не удивляет, не ставит в тупик. Как и все мы, он уже привык и понимает, кем является его отец. Я же предполагаю, что Джозеф пытается таким образом абстрагироваться от событий, которые он не может контролировать, сконцентрироваться на будущем, когда Майкл будет свободен и сможет выступать. Указать на «свет в конце туннеля». Но звучит неуместно. Несмотря на это, брат продолжает: «Что я сделал, кроме добра? Не понимаю...»

Я знаю, о чем он думает. Все, что он делал, это создавал музыку, приносил радость людям. Распространял послание любви, надежды, гуманности. Особенно это важно для детей, а его обвинили в причинении вреда ребенку. Это сродни истории, если бы Санта Клаусу вменяли в вину то, что он оставляет подарки в детских спальнях.

В этом деле нет ни следа доказательств вины моего брата. ФБР это знает. Полиция знает. Сони знает. В документах ФБР за 2009-ый год будет подтверждено: за 16 лет расследований не было обнаружено никаких свидетельств какого-либо неподобающего поведения с его стороны. В 2005-ом году дело фабрикуется. Думай, представляй, верь, претворяй в жизнь. Версия «со знаком минус».

Майкл поднимает глаза. Выглядит мрачнее чем когда-либо, но я вижу, что ему надо выговориться. До этого момента он редко показывал свои эмоции. Он держал себя в руках, полный решимости, говорил о своей вере, о вере в Господа, а не в судью в одеяниях. Но сейчас силы покидают его, причиной тому, без сомнения, стали вчерашние показания и травма спины. Слишком много для одного человека.

«Все, что они говорят обо мне – неправда. Почему же так происходит?»
«О, милый...» - начинает Мама, но Майкл поднимает руку. Он еще не закончил.
«Обо мне говорят ужасные вещи. Я такой. Я сякой. Отбеливаю кожу. Причиняю боль детям. Я бы никогда... Это неправда, неправда..»,- голос его дрожит. Он пытается сорвать с себя пиджак, желая высвободиться, будто обиженный ребенок, шатается на ногах, не обращая внимания на боль в спине.

«Майкл...» - снова начинает Мама.
Но уже текут слезы. «Обвинять и заставить мир поверить в обвинения... Они неправы... Так неправы.»
Джозеф парализован таким всплеском эмоций. Мама закрывает глаза руками. Майкл тянет за пуговицы, пиджак свисает с плеч, обнажая грудь.

Он рыдает. «Взгляните на меня! Взгляните на меня! Все, что бы я ни делал, понимается превратно в этом мире!». Он сломлен.
 
Майкл стоит перед нами, голова опущена, будто он стыдится чего-то. До сегодняшнего дня он тщательно скрывал состояние своей кожи даже от своей семьи. Настоящее положение вещей меня шокирует. Туловище его светло-коричневого цвета, грудная клетка - в больших белых пятнах. Участки белого цвета покрывают ребра, живот, бок. Пятна помельче – на плече, на верхней части руки.

Белого больше, чем темного, естественного цвета кожи. Он выглядит белым мужчиной, который пролил на себя кофе. Такова природа витилиго, болезни, которую не принимал циничный мир, предпочитая верить в то, что он отбеливает кожу.

«Я хотел вдохновлять... Я старался учить...» - голос его затихает,  Мама подходит, чтобы утешить.
«Господь видит истину. Господь видит истину» - повторяет она.
Мы все собираемся вокруг него, из-за травмы не получается обнять, но поддерживаем, как можем. Я помогаю ему одеть пиджак. «Будь сильным, Майкл,» - говорю я. «Все будет хорошо».
Он собирается с силами, извиняется. «Я выдержу. Я в порядке».

Я оставляю его с родителями, обещаю вернуться после своей поездки зарубеж. Братья  вскоре меня сменят, через пару дней приеду сам. Секьюрити передают послание из зала суда, от адвоката Майкла, Тома Мезеро. Судья не доволен, Майкл опаздывает, если он не появится в течение часа, залог будет отозван. Ему даже сейчас не верят.

В отеле я пакую вещи, по телевидению передают репортаж из суда. Скрываясь под зонтом, чтобы уберечь кожу от влияния солнца, брат, еле передвигая ногами, входит в здание. Выглядит он также, как и когда я его оставил: в пижамных брюках и в пиджаке, под ним  - белая футболка. Джозеф и один из охранников идут рядом, поддерживая его с обеих сторон.

Майкл всегда тщательно выбирал одежду, желая появляться в суде в безупречном виде, полным чувства собственного достоинства. А вот так... Наверняка, все внутри у него переворачивается. Цирк затягивается ... А прошло всего лишь десять дней.

Я поднимаю телефонную трубку. Человек на том конце провода подтверждает: «Да, все в силе. Да, частный самолет может прибыть в аэропорт Вэн Наиз. Да, мы готовы отправиться туда, куда необходимо. Все, что нам нужно – это предупреждение за день, и четырехмоторный DC-8 взметнется в воздух с Майклом на борту, держа путь на восток – в Бахрейн – где он начнет новую жизнь, вдали от ложного американского правосудия. Когда подойдет к концу этот фарс, я буду счастлив избавиться от своего гражданства и увезти Майкла и его семью в место, где до него уже нельзя будет добраться. Нам поможет близкий друг. Все готово. Пилот на старте. Невиновый человек не сядет в тюрьму за то, чего не совершал. Там он не выживет, а я не могу сидеть, сложа руки, и даже в мыслях не собираюсь представлять себе последствия трагедии.

«План Б» был организован без его участия, он о нем не знает. Хотя как-то я упомянул о том, что у нас все под контролем и чтобы он не переживал, думаю, он мог что-то заподозрить. Но знать он не должен. Пока. Не должен.

Я решил, что план будет приведен в исполнение, если Том Мезеро посчитает, что дела складываются не в нашу пользу. Вылетим из аэропорта долины Сан Фернандо, рядом с Лос-Анжелесом. Мы вывезем его из Неверленда, тайком, ночью. Или придумаем еще что-нибудь. Но пока я откладываю свои замыслы, основываясь на словах Тома. Адвокат дает оценку каждому дню: «Да, день был достаточно неплох», даже если он и казался провальным. Мезеро внимательно следит за свидетельскими показаниями, он знает, когда обвинение совершает ошибки.

Мы же научились абстрагироваться от уродливых медиа-репортажей, освещающих слушания. Поэтому я жду, а пока мною движет вера в справедливость, я вывожу слова на зеркалах ванных комнат.

Я задумываюсь, откуда Майкл черпает веру и силы, которые помогают ему проходить через такого рода испытание. Я безмерно горжусь им, в то время как СМИ уже представляют его виновным до окончания суда. Они  с радостью раскрывают подробности своеобразных и будоражащих фантазию свидетельских показаний, а аргументированные доказательства защиты оставляют только в качестве комментариев. Я помню, что сказал Майкл в 2003-ем году, в самом начале судебного разбирательства: «Ложь проходит короткие дистанции, у правды же – долгий путь... Победит правда.» Слова, вернее которых нет. Которые никогда не появятся в его песнях.

Я начинаю представлять, как он выходит свободным из здания суда. Вырисовываю эту сцену, яркую, будто из кинофильма. Когда все закончится, я сделаю все возможное, чтобы очистить его имя. Худшее останется позади. Больше они его не потревожат. Я буду стоять рядом с ним, потому что знаю, что им движет, что заставляет его жить. Я помню мальчишку, который живет в нем. Я помню брата с улицы Джексон, 2300. С младенчества мы были вместе: в мечтах, в славе, в горестях, в творчестве, в конфликтах, в трудностях. Шли разными дорогами. Он плакал вместе со мной. Я кричал на него. Он отказывался от встреч со мной. Он умолял меня не покидать его. Мы оба понимали причины  взаимного, пусть и невольного, предательства, как и преданности друг другу. Я знаю его и его душу. Потому что мы – братья.

Однажды, повторяю я себе, когда 2005-ый год останется позади, люди позволят ему отдохнуть и попробуют понять его, а не судить. Они будут относиться к нему с таким же вниманием и состраданием, с какими он всегда относился к ним. Они отбросят в сторону предубеждения и увидят его душу, душу не только артиста, но и человека: несовершенного, сложного, совершающего ошибки. Кого-то, отличного от своего внешнего имиджа.

Однажды, правда пройдет долгий путь...

http://uploads.ru/t/s/5/X/s5XN9.jpg

+7

2

ГЛАВА 1
Вечный ребенок

Был канун Рождества. Майкл стоял рядом со мною — мне было 8, ему едва исполнилось 4 — облокотившись на подоконник и положив подбородок на сложенные руки. Свет в спальне был выключен, и мы завороженно смотрели из окна, как на улице падает снег. Он валил так густо и так быстро, что казалось, будто в небесах кто-то распотрошил подушку, перья кружились в свете уличных фонарей, и снежный туман заволакивал всю округу. На трех соседских домах было по паре гирлянд из разноцветных лампочек, но еще один – это был дом семьи Уайтов – был весь украшен яркими огоньками, а на лужайке перед домом стоял Санта и его олени со сверкающими носами. Поток мигающих белых огней стекал с крыши, нависал над окнами и тянулся вдоль тропинок — до самой прекраснейшей Новогодней елки, какую мы когда-либо видели.

В нашем крошечном доме на углу Джексон-стрит и 23-й улицы не было ни елки, ни гирлянд, ничего. Он был единственным, не украшенным к Рождеству. Нам казалось, что наш дом был одним таким во всем Гэри, хотя мама уверяла, что есть и другие, где живут другие Свидетели Иеговы, которые не празднуют Рождество, например, семья миссис Мейсон в двух кварталах от нас. Однако это объяснение не помогало нам справиться с разочарованием: мы видели чудесные вещи, от которых захватывало дух, но нам говорили, что празднование Рождества — это грех, что это не божья воля, а коммерциализация. В преддверии 25 декабря мы чувствовали себя так, будто мы подглядываем в замочную скважину, пытаясь попасть на праздник, на который нас не звали.

Из нашего холодного серого мира мы будто заглядывали в витрину магазина, где все было живым, радостным и искрящимся всеми цветами радуги, там дети играли на улицах со своими новыми игрушками, катались на новых велосипедах или врезались на новых санках в сугробы. Мы пытались представить, что они чувствуют, глядя в их счастливые лица. Мы с Майклом стояли у окна и играли в нашу собственную игру: в свете фонаря замечали одну из снежинок и следили за ней до тех пор, пока она не приземлится. Мы наблюдали, как отдельные снежинки, весело порхающие в воздухе, на земле превращаются в сплошную белую массу. В тот вечер нам пришлось долго играть в эту игру, прежде чем мы успокоились.

Майкл выглядел грустным — кажется, я и сейчас смотрю на него с высоты 8-летнего мальчика и чувствую ту же грусть. И вдруг он запел:

"Jingle bells, jingle bells, jingle all the way
Oh what fun it is to ride,
In a one horse open sleigh..."

Тогда я впервые услышал, как он поет, это был голос ангела. Он пел тихонько, чтобы не услышала мама. Я присоединился к нему вторым голосом, и мы спели “Silent Night" и "Little Drummer Boy". Два мальчика, тайком поющие рождественские песни, услышанные нами в школе, тогда мы еще не знали, что пение станет нашей профессией.

Мы пели — и Майкл светился от радости, мы оба были безмерно счастливы, потому что в этот момент нам удалось заполучить частичку волшебства. Но потом мы остановились и еще острее почувствовали, что нам все равно придется смириться и следующее утро будет таким же, как и все остальные. Я много раз читал, что Майкл не любил Рождество из-за того, что наша семья его не праздновала. Это неправда. Это было неправдой с того момента, как 4-летний Майкл сказал, уставившись на дом Уайтов: «Когда я вырасту, у меня будут гирлянды. Лампочки будет повсюду. Каждый день будет как Рождество!»

«Быстрее! Еще быстрее!» — пронзительно визжал Майкл. Он сидел в тележке из супермаркета, поджав коленки к подбородку, в то время как Тито, Марлон и я бежали и толкали ее вниз по 23-й улице. Я держался за ручку, два моих брата подталкивали ее с боков, колеса тарахтели и подпрыгивали на неровной дороге. В тот летний день мы разогнались и неслись вперед, представляя себя командой по бобслею. Кроме того, мы любили играть в поезд. Находили две или три тележки для покупок из ближайшего супермаркета «Джайентс» и соединяли их вместе. «Джайентс» находился в трех квартал от нас, напротив спортивного поля с задней стороны нашего дома, но их тележки часто оказывались брошенными на улицах, так что раздобыть их не составляло труда. Майкл был нашим «машинистом».

Он сходил с ума от игрушечных поездов фирмы Lionel — маленькие, но увесистые паровые локомотивы и вагоны, упакованные в оранжевые коробки. Всякий раз, когда мама приводила нас в магазин Армии Спасения покупать одежду, он устремлялся наверх в отдел игрушек — посмотреть, не выставил ли кто на продажу подержанную железную дорогу Lionel. В общем, в его воображении наши тележки для покупок превращались в небольшой поезд, а 23-я улица в прямой отрезок железной дороги. Этот поезд был слишком скоростным для того, чтобы подбирать пассажиров, он страшно грохотал на спуске, Майклу очень нравились такие звуковые эффекты. Мы резко жали по тормозам, когда 23-я улица упиралась в тупик ярдах в пятидесяти от нашего дома.

Когда Майкл не играл в поезд на улице, он сидел на коврике в нашей общей спальне и мечтал о поезде от Lionel. Наши родители не могли себе позволить купить ему новый поезд, не говоря уже о целом наборе с электрической железной дорогой, рельсовыми путями, станциями и сигнальными будками. Вот почему мечта иметь собственную железную дорогу родилась в его голове задолго до мечты выступать на сцене.

Скорость. Я убежден, самым волнительным для нас, когда мы были детьми, было возбуждение от скорости. Что бы мы ни делали, мы старались делать это как можно быстрее, пытаясь обогнать друг друга. Если бы наш отец понимал, до какой степени мы любили скорость, он, конечно, запретил бы такие игры: нам нельзя было рисковать, ведь травмы могли похоронить нашу карьеру.

Когда мы переросли поезда из тележек для продуктов, мы начали строить «автомобили» из коробок, поставленных на колеса от детской коляски и деревянные доски с соседней свалки. Тито был «инженером» нашего братства, он отлично разбирался в том, что и как конструировать. Он постоянно разбирал и потом собирал часы и радио на кухонном столе или наблюдал за Джозефом, ковыряющимся под капотом его Бьюика припаркованного возле дома, так что он знал, где находятся все отцовские инструменты. Мы сколотили три доски для формирования днища и ходовой части. Спереди мы прибили гвоздями открытое сидение — квадратный деревянный ящик, взяли бельевую веревку для нашего рулевого механизма и, протянув через передние колеса, закрепили ее как поводья. По правде говоря, маневренность нашего автомобиля была примерно как у нефтяного танкера, поэтому мы всегда путешествовали только по прямой.

Широкая аллея позади нашего дома — ряд двориков с газонами с одной стороны и забор в виде натянутой цепи с другой — была нашей гоночной трассой, а гонки были тогда нашим главным увлечением. Мы часто устраивали соревнование между двумя нашими «автомобилями» на 50-ярдовой дистанции: Тито толкал Марлона, а я толкал Майкла. Между нами постоянно было чувство соперничества: кто быстрее, кто победитель.

"Давай, давай, давай, ДАВАЙ!” — орал Майкл, наклоняясь вперед в отчаянном рывке к победе. Марлон тоже ненавидел проигрывать, так что у Майкла был сильный конкурент. Марлон был парнем, который никак не мог понять, почему он не может обогнать собственную тень. Я таким и представляю его сейчас: несется по улице, не видя ничего вокруг, с соревновательным задором на лице, который сменяется раздражением, когда он понимает, что не может сократить расстояние между собой и своей неотступной тенью.

Мы гоняли на этих «автомобилях», пока металлические крепления не оказывались разбросанными по всей улице, колеса гнулись или отлетали вовсе, Майкл валялся с одной стороны, а я с другой, потому что хохотал так сильно, что мои ноги подкашивались сами собой.

Карусель на школьной площадке была еще одним рискованным приключением. Пригнувшись к центру металлической основы, Майкл вцеплялся в нее и просил братьев раскручивать карусель так сильно, как они могут. «Быстрее! Быстрее! Быстрее!» — Майкл кричал с зажмуренными глазами и громко смеялся. Он обычно садился верхом на металлическую трубу, словно на коня, и кружился, кружился, кружился... Глаза закрыты. Ветер в лицо.

Мы все мечтали управлять поездами, гонять на машинках и кружиться на большой красивой карусели в Диснейленде.

Мы были знакомы с мистером Лонгом задолго до того как узнали про Роальда Даля. Для нас он был настоящим волшебником, афроамериканским Вили Вонкой, со светлыми волосами, худощавый, с обветренной темной кожей. Он выходил из своего дома на 22-й улице, в квартале от нашего дома, и продавал самодельные конфеты.

По дороге до начальной школы на дальнем конце Джексон-стрит многие дети сворачивали к дверям мистера Лонга. Его младший брат Тимоти ходил в нашу школу, а знать Тимоти — это был хороший расклад, это означало от двух до пяти центов за мешочек, набитый лакричными конфетами, сладкими тянучками, лимонными конфетами, банановыми — что угодно, все было у него аккуратно разложено на топчане в прихожей. Мистер Лонг не улыбался и мало говорил, но мы с нетерпением ждали момента, чтобы увидеть его утром перед школой. Мы выхватывали у него из рук наши покупки, а он неторопливо наполнял следующие пакеты. Майкл ЛЮБИЛ конфеты, и этот утренний ритуал озарял начало каждого дня. Как он добывал деньги — совсем другая история, мы к ней еще вернемся.

Каждый из нас охранял свой коричневый бумажный пакет с конфетами, словно это был слиток золота. А когда мы возвращались домой, мы прятали их в нашей спальне, где у каждого было свое тайное место, и обычно мы всегда старались вычислить друг друга. Мое тайник находился под кроватью или под матрасом, но куда бы я не запрятал свои сокровища, я всегда бывал разоблачен, зато Майкл прятал свои запасы так хорошо, что мы ни разу их не нашли. Когда мы выросли, я не раз пытался выведать у него эту страшную тайну, но в ответ он лишь тихонько смеялся. Вот так Майкл и смеялся на протяжении всей жизни: это мог быть сдержанный смех, сдавленный смешок или тихое хихиканье; всегда скромный, часто застенчивый.

Майкл любил играть в магазин: он строил прилавок, укладывая доску на стопки книг, сверху скатерть, на нем он раскладывал свои конфеты. Этот магазин располагался в дверном проеме нашей спальни или на нижнем уровне двухъярусной кровати, и он сидел на коленках за прилавком, ожидая покупателей. Мы торговались друг с другом, выменивали одно на другое или использовали сдачу, полученную от мистера Лонга, а иногда монетки, найденные на улице.

Но Майклу на роду было написано стать великим артистом, а не великим бизнесменом. Это стало понятно, когда однажды наш отец попросил у Майкла отчет, почему он задержался после школы.

— Где ты был? — спросил Джозеф.
— Я ходил за конфетами, — ответил Майкл.
— Сколько ты заплатил за них?
— Пять центов.
— И за сколько ты собираешься их продать?
— За пять центов.

Джозеф дал ему подзатыльник: «Ты не должен продавать что-либо по той же цене, что и купил!» Типичный Майкл: он всегда был слишком честным и никогда — достаточно жестким. «Почему я не могу их отдать за пять центов?» — вопрошал он в спальне. Логика разбивалась об него, он не понимал, за что получил оплеуху, от этого было обидно вдвойне. Я оставил его на кровати бормочущим что-то себе под нос, он раскладывал свои конфеты по кучкам и в воображении, несомненно, продолжал играть в магазин так, как нравилось ему.

Через несколько дней Джозеф увидел Майкла на заднем дворе, он раздавал конфеты детям, выстроившимся на улице вдоль забора. Это были дети из семей еще более бедных, чем наша.

— Почем ты продавал конфеты? — спросил Джозеф.
— Я не продавал. Я раздал просто так.

Почти в двух тысячах миль от этого места и более 20 лет спустя я посетил ранчо Майкла Неверленд в долине Санта Инез, в Калифорнии. Он потратил кучу времени и денег, чтобы превратить эту огромную территорию в тематический парк, к тому времени все основные работы были закончены, и семья прибыла посмотреть на результаты. Неверленд всегда изображали как некое экстравагантное место, созданное «воспаленным воображением», помешанным на Диснее. Отчасти это так, но идея была намного глубже, я сразу же понял это, когда увидел его ранчо собственными глазами.

Здесь воплотились все наши детские мечты: яркие рождественские огоньки обрамляли дорожки, лужайки, деревья, балки и водостоки его английского тюдоровского особняка. Они не выключались круглый год, чтобы быть уверенным, что это «Рождество, которое наступает каждый день». Настоящий большой поезд с паровым котлом ездил между магазинами и кинотеатром, а другой, поменьше, курсировал по всему городку, включая зоопарк. Пройдя сквозь парадные двери главного дома (там вас встречала фигура дворецкого в натуральную величину), вверх по широкой лестнице и вниз по коридору, вы оказывались в игровой комнате. Внутри обращали на себя внимание большие фигуры Супермена и Дарта Вейдера возле дверей и огромный стол посреди комнаты. На нем находился винтажный набор железной дороги Lionel: два или три поезда постоянно курсировали по путям с включенными огнями, окруженные моделями горного ландшафта, деревень, городов и водопадов. Внутри дома, как и снаружи, Майкл построил для себя самую большую игрушечную железную дорогу, какую вы только можете представить.

Вернемся на улицу, там был полноценный профессиональный картодром с зигзагообразными препятствиями и крутыми поворотами, и карусель кружилась под музыку, прекрасная карусель с разукрашенными лошадками. Был там и магазин конфет, где все было бесплатно, и Рождественское дерево, переливающееся огоньками круглый год. В 2003 году Майкл сказал, что он создавал ранчо, «чтобы получить то, чего у него никогда не было в детстве». Это не совсем так, потому что это было именно то, что радовало его в детстве, но слишком короткий срок, теперь все это воплотилось с небывалым размахом. Он сам называл себя «фанатиком фантазии», это было его постоянным свойством.

Неверленд возвращал нас в наше прошлое, и причина была в том, каким он ощущал свое детство — потерянным; его внутренний ребенок скитался по его прошлому, ища путь, чтобы воссоединится с ним в будущем. Это не был отказ от взросления, он просто не мог повзрослеть, потому что никогда не чувствовал себя ребенком. От Майкла-малыша ожидали, что он будет вести себя взрослее взрослого, и когда, наконец, он получил возможность выбирать, он вернулся в свое детство. В нем было больше от Бенджамина Баттона, чем от Питера Пена, с которым он любил себя сравнивать. Я часто пытался напомнить ему о смешных эпизодах из нашего детства, но обычно он очень неохотно вспоминал об этом, словно для него это было связано с чем-то мучительным. Думаю, дело еще и в том, что я старше на 4 года, все-таки многие вещи мы воспринимали по-разному.

Друг, племянник и я взяли квадроциклы, чтобы осмотреть 2700 акров Неверленда, которые казались бесконечными, уходящими за зеленый горизонт с разбросанными тут и там дубовыми рощами. Пыльная горная дорога привела нас на самый высокий холм вдалеке от людных мест, на плато, обеспечивающее полный обзор местности. И когда я смог охватить одним взглядом все разом — ранчо, тематический парк, озеро, чертово колесо, поезда, растительность — это наполнило меня благоговением и гордостью. «Неужели это все создал мой брат!» — восклицал я мысленно, а позже повторил это ему лично. «Это место бескрайнего счастья», — ответил он.

Удивительно, насколько позднее извратили восприятие Неверленда, пытаясь оценивать мир Майкла по его стоимости и основываясь на неправдивых заявлениях других людей. Всех интересовали только скандалы вокруг него и его ранчо, но никто не задался вопросом «почему?» Мы все родом из детства, его прошлое и его детство сделали его таким, каков он есть. А слава, особенно статус иконы, прилипший к моему брату, создали общественный барьер, огромный как плотина, перед его стремлением быть понятым. Но чтобы действительно его понять, вам нужно побывать в его шкуре, посмотреть его глазами на все, что его окружало. Как сказал Майкл в 2003 году, обращаясь к фанатам в шоу Эда Брэдли на канале CBS: «Если вы хотите понять меня — вот песня, которую я написал. Она называется “Childhood”, песня, которую вам стоило бы послушать…»

Самое искреннее свидетельство того, что Майкл был взрослым человеком с душою ребенка, вы найдете в тексте: «Говорят, что я странный, потому что люблю самые обыкновенные вещи… но знаете ли вы мое детство?» Он раскрывал свою душу, он хотел донести это до людей, рассказать о том, через что он прошел.

Многие пытались заглянуть через окно нашего детства, чтобы увидеть, что на самом деле стоит за грязными сплетнями СМИ и статусом поп-иконы. Но я уверен, что вам пришлось бы прожить эту жизнь, чтобы узнать правду и понять ее. Наш мир был уникальным, мы были братьями и сестрами в одной большой семье, в маленьком доме под номером 2300 на Джексон-стрит, названной в честь президента Эндрю Джексона — мы тут ни при чем. Это место, где начиналась наша история, наша музыка и наши мечты. Там же берут начало его песни — именно там, я надеюсь, вы сможете лучше понять, каким был Майкл.

+6

3

ГЛАВА 2
Джексон-стрит, 2300

Все началось возле кухонной раковины, в тот день, когда мы случайно обнаружили, что наши голоса неплохо звучат вместе.

Для нас это было больше, чем просто мытье посуды — это был целый послеобеденный семейный ритуал. Мы дежурили по хозяйству каждую неделю, разделившись по парам: двое ребят мыли посуду, двое других убирали ее, наша Мама стояла в центре, в переднике поверх платья, руки по локоть в мыльной пене. Она всегда насвистывала или напевала какую-нибудь мелодию, но песней, которую она впервые предложила нам спеть вместе, была “Cotton Fields” — старый негритянский блюз, написанный Лидом Белли. Эта песня была ей очень дорога, потому что она выросла в поселке Ифола, в Алабаме, где в мае 1930 года она родилась под именем Кэти Скруз.

Ее бабушка и дедушка работали на хлопковых полях, не зря Алабаму называют «хлопковым штатом», а ее прадед был рабом у плантаторов по фамилии Скруз. И он, так же как и ее отец, любил петь. По словам Мамы, «его голос разносился из церкви по всей округе». Она говорила, что хороший слух и голос достался ей от предков, которые были баптистами и пели в церковном хоре; ее тоже крестили в баптистской церкви. Нам говорили, что в нашем роду хорошие голоса были у многих. Отец моего отца, Сэмюэль Джексон, который был учителем и директором школы, был также непревзойденным исполнителем спиричуэлов, у него был «высокий красивый голос», который перекрывал весь церковный хор. Когда Мама училась в школе, она училась играть на кларнете и фортепиано, а Джозеф играл на гитаре.

Наши родители встретились в 1949 году, и их таланты соединились, создав какой-то особый ген, унаследованный нами. По всей видимости, в этом не было ничего случайного, но Мама настаивала, что мы получили подарок от Бога. Или, как позднее говорил Майкл, «божественное сочетание песни и танца».

Мы все любили слушать, как поет наша Мама. Стоя возле кухонной раковины, она уносилась мыслями в поля Алабамы, и от ее голоса у меня мурашки бежали по коже, так выразительно и чисто она пела. Так тепло, мягко и нежно звучал ее голос, он рассказывал нам удивительные истории. Однажды наш черно-белый телевизор был отправлен в ремонт, мы начали петь на кухне, чтобы развлечь себя, и в тот день я попытался спеть с мамой в два голоса. Мне было что-то около пяти, но я смог поймать нужную тональность и найти свою партию. Продолжая петь, она удивленно посмотрела на меня сверху вниз. После того, как это произошло, мои братья, Тито и Джеки, и сестра Риби тоже присоединились к нам в наших кухонных концертах. Майкл был еще грудным малышом, который в то время лежал в кроватке, но когда посуда была убрана и столы вытерты до блеска, мама садилась, начинала качать его кроватку и пела ему колыбельные. «Хлопковые поля» была песней, с которой я начал петь и которую Майкл первой услышал в своей жизни.

Мои первые воспоминания о Майкле — когда он был в колыбели. Я не могу вспомнить, как он родился, или тот момент, когда Мама принесла его из роддома. Рождение нового ребенка было не очень большим событием в нашей семье. Мне было пять, когда я начал менять ему подгузники. Я делал то, что мы все делали — помогал нашей Маме, добавляя еще одну пару рук для того, чтобы ухаживать за семьей, состоявшей из 9 человек.

Майкл с пеленок был непоседой, с неуемной энергией и любопытством. Если его хотя бы на секунду упускали из виду, он тут же заползал под стол или под кровать. Когда мама включала нашу старенькую стиральную машинку, он приседал и притопывал под ее дребезжание. Менять ему подгузники было все равно, что пытаться удержать в руках мокрую скользкую рыбу — извивающуюся и брыкающуюся. Искусство надевания подгузников было тестом на взрослость, но мне было всего пять, и чаще всего Риби или Джеки приходили мне на помощь. У Майкла были очень длинные, тонкие пальцы, которыми он хватался за мой большой палец, и огромные глаза, которые будто говорили: «Мне очень нравится создавать тебе трудности, приятель». Но я понимал, что это мой маленький брат, за которым нужно ухаживать. Мы заботились друг о друге, мы все были так воспитаны, но я чувствовал свою личную ответственность за Майкла. Наверное, потому что я постоянно слышал одно и то же: «Где Майкл?», «Что он натворил?», «Ему поменяли подгузники?»

«Да, Мама… Мы присматриваем за ним… он здесь, — отвечал кто-нибудь из нас. — Не волнуйся, с Майклом все в порядке».

Мамина мама, бабушка Марта, обычно купала нас детьми в большой кастрюле, наполненной мыльной водой. Я наблюдал за тем, как Майкл стоял в этом блестящем баке, обреченно задрав подбородок, его отмывали с утомительной тщательностью с головы до пят. Мы должны были быть чистыми до блеска. Думаю, это внушали нам еще до того, как мы начинали ходить или говорить. И нет ничего хуже, чем хозяйственное мыло, которым нас отмывали. Оно давало мало пены, поэтому нас намыливали, а затем терли, терли, и терли. Мама была буквально помешана на чистоте, чтобы все было аккуратным и сияло. Что бы там ни случилось, но все должно быть чистым. И мы, дети, тоже должны были выглядеть как новая копейка.

Микробы казались нам невидимыми монстрами. Микробы приводили к болезням. Микробы — это то, что приносят другие люди. Микробы есть в воздухе, на улице, на любой поверхности. Мы постоянно чувствовали, что мы под прицелом. Если один из нас чихнул или кашлянул, нам тут же давали касторку: мы все выпивали по ложке, чтобы не дать инфекции распространиться. Я с уверенностью могу сказать о Майкле, Ла Тойе, Дженет и себе, что мы росли с почти невротическим страхом микробов, и нетрудно понять, почему.

В кухне, помимо пения, каждый из нас проходил еще более важный урок: «Посуду моем только чистой водой… ЧИСТОЙ водой!» И еще: «Берите самую горячую воду, какую могут выдержать руки, и побольше мыла». Каждая тарелка была покрыта целой горой пены. Каждый стакан отмывался и оттирался до блеска, а потом проверялся на свет, чтобы удостовериться, что на нем не осталось ни одного пятнышка от воды. Если оно было замечено, все начиналось сначала.

Приходя с улицы, мы должны были проходить дезактивацию. Первые слова, которые произносила Мама: «Ты помыл руки? Иди мыть руки!» Если она не услышит через секунду, как открывается кран, у тебя будут проблемы. По утрам перед школой гигиенические процедуры всегда проходили одинаково: «Ты помыл лицо? Ты помыл ноги? А между пальцами? А локти?» Затем была проверка: кусочек ваты смачивался спиртом, она терла им наши шеи сзади. Если он становился серым, значит, ты помылся недостаточно хорошо. «Марш в ванную, умойся как следует». Если мы хотели взять шоколадный кекс или что-то такое, наши руки снова проверялись. «Но я уже помыл их!» — возмущался я. «Ты брался за дверную ручку, детка — иди, и помой их еще раз!»

Мы никогда не носили одну и ту же одежду больше двух дней, затем она должна была быть постирана и выглажена. Ни на ком из нашей семьи никогда не было ни единого пятнышка. С шестилетнего возраста дети должны были учиться управляться с утюгом. Это все было неотъемлемой частью твердо установленного распорядка, который помогал управляться с таким количеством детей — и потенциального хаоса.

Когда в 2007-м я переехал в Англию для участия в британском сериале «Big Brother», все смеялись над тем, насколько воинственно я был настроен против микробов; я постоянно спрашивал моих соседей, помыли ли они руки перед тем, как готовить еду. Моя жена, Халима, к этому привыкла. Она называет меня «микробофобом», и мне трудно это отрицать. До сегодняшнего дня я стараюсь не прикасаться к дверным ручкам в публичном туалете, потому что я знаю, как много людей дотрагивались до них, не помыв руки. Я стараюсь не касаться перил на лестницах и на эскалаторах. Я всегда использую салфетку или платок, чтобы взяться за ручку насоса, когда заправляю свою машину. Я всегда протираю спиртом дистанционные пульты в номерах гостиниц, прежде чем начаться пользоваться ими.

И Майкл был таким же. Иногда я замечал, что ему неприятно подписывать автографы чужими ручками, не говоря уже от тех случаях, когда толпа фанатов окружала его плотным кольцом. Но в основном его нервозность была связана с теми микробами, которые передаются по воздуху. Люди издевались над ним из-за того, что он носит хирургическую маску. Строили догадки, что он пытается скрыть следы пластических операций, но я всегда улыбался, когда видел в статьях упоминания о маске, понимая, что Майкл просто переживает о своем здоровье. И все это было связано с нашими детскими страхами — Майкл боялся заразиться. Должно быть, в те времена он был угнетен чем-то или чувствовал, что его иммунная система ослабла. Так же как и у меня, у него в жизни были невидимые враги — микробы. В конце концов, каким бы ни было происхождение хирургической маски, которую он носил, позже она стала просто аксессуаром, позволяя ему «прятаться», иметь хотя бы такую минимальную защиту, когда на тебя неотрывно смотрят тысячи глаз; это была защита своего личного пространства.

Сколько я помню, Мама постоянно была беременной. Перед моими глазами стоит картина, как она тяжело идет по улице, неся в обеих руках два пакета продуктов из магазина или одежды из секондхенда. Между 1950 и 1966 она родила девять детей. Это мало соответствовало тому плану, который был у них с Джозефом, когда они поженились. Они хотели иметь максимум троих.

Моя сестра Риби родилась первой, потом Джеки (1951), Тито (1953), я (1954), Ла Тойя (1956), Марлон (1957), Майкл (1958), Рэнди (1961) и Дженет (1966). Нас было бы 10, но еще один наш брат Брэндон, появившийся на свет вместе с Марлоном, умер при родах. Вот почему на прощании с Майклом в 2009 году Марлон сказал: «Прошу тебя передать моему брату-близнецу Брэндону объятие от меня». Близнецы до конца жизни сохраняют связь между собой.

Будучи детьми, мы получили достаточно объятий от нашей матери. Вопреки сложившемуся мнению, что у нас было суровое, несчастливое детство, наша семейная жизнь была полна любви, так как Мама всегда обнимала и целовала нас, и говорила о том, как сильно она нас любит. Мы до сих пор чувствуем силу ее любви. Я был настоящим маменькиным сынком, так же как и Майкл, и наше поклонение ей началось с ревности, которая существовала между мной, ним и Ла Тойей. Мы боролись за то, чтобы занять место на диване с двух сторон от Мамы, прислониться к ее ногам или ухватиться за ее юбку. Ла Тойя делала все, что могла, чтобы отпихнуть меня подальше.

Когда мамы не было дома и мы, братья, дрались между собой, мы умоляли, чтобы она нас не выдавала. «Обещай, что ты не скажешь Маме. Поклянись!»

«Клянусь, — говорила она очень убедительно. — Я ничего не скажу!» Но как только Мама переступала порог, все обещания тут же забывались и начиналась драматическая сцена. «Мама, а Джермейн дрался!» Мы хотели проучить ее, потому что она ябедничала на всех. Она всегда потихоньку за нами подглядывала, собирая компромат, чтобы позднее все доложить Маме. Дело было даже не в том, что ей доставляло удовольствие причинять мне неприятности, просто она хотела побыть в маминых любимчиках, пока я был отстранен в виде наказания. Но, несмотря на все ее усилия, в другое время я все-таки оказывался победителем, потому что я всегда был «маминым котиком», как говорила Риби.

«Это он — мамин любимчик!» — говорил Майкл, несколько преувеличивая, потому что, без сомнения, он тоже им был.

Я не чувствовал себя каким-то особенным, но был случай, когда я чуть не умер; это случилось, когда Мама была беременна Майклом. Мне было 3 года, когда я решил, что это хорошая идея — съесть пакет соли, потом у меня отказали почки, и я попал в больницу. Я ничего не помню об этом происшествии. Я был крепким ребенком, но тогда я провел в больнице три недели. Мама и Джозеф не могли приходить ко мне каждый день. Когда они приходили, нянечка рассказывала, что я постоянно орал что есть мочи и звал их. А потом они опять уходили, и я снова стоял в кровати, вопя. Я даже рад, что не помню маминого лица в тот момент, когда она должна была уходить. Она говорила, что это было «самым ужасным чувством».

Наконец меня выписали домой, но думаю, что именно после этого случая я стал таким плаксой и чрезмерно привязчивым — я боялся, что такое может произойти снова. В мой первый день в школе я выскочил из класса и побежал по коридору к дверям, чтобы догнать свою Маму. «Ты должен быть здесь, Джермейн… Ты должен ходить в школу», — сказала она спокойно и мягко, и ее голос вселил в меня уверенность, что все будет хорошо. Ее великодушие брало начало в религии, вера означала для нее самодисциплину и давала уверенность в справедливом устройстве мира. Конечно, у нее были свои слабые места, но ее спокойная уверенность действовала лучше всего в любой трудной ситуации.

Она много натерпелась из-за нас, за свою жизнь она была беременна в общей сложности 81 месяц. Но и в такое время она была прекрасна, у нее были волнистые черные волосы и самые чистейшие домашние платья, она красила губы ярко-красной помадой, оставлявшей отметины на наших щеках. Мама была для нас словно луч солнца в доме на Джексон-стрит, 2300.

Когда она уходила на свою работу на полставки в универмаге «Сирз», мы не могли дождаться ее возвращения. Я чувствовал тепло по мере того, как она приближалась к входным дверям, пробираясь через глубокий снег, потому что зимы в Индиане были снежными. Она стояла там, топая ногами на коврике, чтобы отряхнуть снег, и тряся головой. Потом Майкл — он подрос и стал еще проворнее — бежал и обхватывал ее, просовывался под ее руку, а за ним бежали я, Ла Тойя, Тито и Марлон. Перед тем, как мы забирали у нее пальто, Мама вытаскивала руки из карманов — и там всегда было лакомство, два пакетика горячего жареного арахиса.

Между тем, Джеки и Риби прибирали на кухне, чтобы Мама могла начать готовить ужин для Джозефа, чтобы он успеть к тому времени, когда тот придет с работы. Мы всегда называли его Джозефом. Не отец, не папа и не папочка. Просто «Джозеф». Он сам так хотел. Он считал, что так проявляется уважение.

Был когда-то детский стишок про старую женщину, которая жила в ботинке, «у нее была куча детей, и она не знала, что делать». При такой большой семье и стесненных жилищных условиях, это кажется лучшим описанием нашей жизни, потому что наш домик на Джексон-стрит, 2300, был не больше, чем коробка для обуви. Девять детей, двое родителей, две спальни, одна ванная комната, кухня и гостиная, где все теснились на площади 30 футов в ширину и 40 в длину. Снаружи это был похоже на домик, каким его рисуют дети: входная дверь, окно рядом с ней и труба, торчащая сверху. Этот дом, простроенный в 1940 году, был обшит деревянными досками и увенчан покатой крышей, слишком ненадежной для настоящей крыши; мы не сомневались, что ее унесет при первом же торнадо. Наш дом смотрел на угол Джексон-стрит — туда, где она в виде буквы Т встречалась с 23-й улицей.

От входной калитки короткий путь вел по дорожке, пересекавшей маленький газон, к тяжелой входной двери, когда она захлопывалась, сотрясался весь дом. Один шаг внутрь, и гостиная — коричневый диван, где спали сестры, дальше, слева, кухня и кладовка. Прямо вперед шел коридорчик, длиной примерно в два больших шага, ведущий в спальню мальчиков, направо, и наших родителей, налево, он упирался в двери ванной.

Джексон-стрит была частью тихого района на окраине, граничащего на юге с шоссе Interstate-80, которое тянется через весь континент, и с железной дорогой на севере. Наш дом было легко найти, ориентиром служила Средняя Школа Теодора Рузвельта и спортивная площадка. Ее внешним забором из натянутых цепей оканчивалась 23-я улица, открывая вид на беговую дорожку слева, тут же, справа, было бейсбольное поле и небольшая трибуна на дальней стороне. Джозеф говорил, что мы были счастливчиками, имея такой дом. Другим в нашем районе повезло меньше. Мы никогда не считали себя бедняками, ведь люди, которые жили в районе Делани Проджектс — мы видели его с нашего заднего двора через стадион, по другую сторону от средней школы — жили в съемных домах, построенных государством по типовому проекту. «В любом случае это хуже, чем иметь собственный дом, мало ли что может случиться», — говорили у нас в семье. В общем, лучший способ описать нашу ситуацию: постоянно не хватало денег, чтобы купить хоть что-нибудь новое, но мы как-то выкручивались и выживали.

Мама приспособилась делать запасы еды, чтобы ее хватало надолго: в черных семьях холодильник всегда был важнее, чем машина или телевизор. Сделать большой запас еды, заморозить, разморозить, съесть. Мы часто ели одно и то же много-много дней подряд: вареная фасоль и суп с фасолью, цыпленок, цыпленок и еще раз цыпленок, бутерброд с яйцом, макрель с рисом. И мы ели так много спагетти, что я до сегодняшнего дня не могу смотреть на вермишель без отвращения. Мы набалтывали себе напиток из пакетиков «Кулэйд». Мы даже выращивали свои собственные овощи, когда ближайший общественный сад выделял Джозефу участок, где мы сажали стручковую фасоль, картошку, черные бобы, капусту, свеклу… и арахис. С раннего возраста мы научились выращивать овощи вместе с арахисом, оставляя достаточно пространства между рядками, чтобы они могли свободно расти. Если мы жаловались — и мы часто делали это — что грязь въедается в наши руки и коленки, Джозеф напоминал нам, что его первой работой, когда он был подростком, была работа на хлопковых плантациях, «где каждый день он собирал по 300 фунтов». Он говорил Маме, что она была «классной, лучшей поварихой во всем городе!» И действительно, каждый день, что бы ни случилось, накрытый стол ждал его, как только он ступал на порог. Она содержала дом в безупречной чистоте. Все всегда сияло. Он считал ее идеальной женой.

Он никогда не ругал Риби, потому что она выполняла часть обязанностей по дому вместо мамы, когда мама работала — готовила еду, убирала в кухне и в доме, и все остальное. Риби была самой старшей сестрой, превратившейся в няньку для младших детей, и она старалась быть похожей на Маму — строгой, но заботливой, методичной, ничего не упускающей из виду. Если я вспоминаю Риби, я всегда вижу ее, стоящей на кухне, она что-то готовит или печет для нас всех. Но при этом она была и первой из детей, кто проявил свои способности. Если верить Джозефу, она принимала участие в конкурсах танцев. Она и Джеки танцевали дуэтом и приносили домой грамоты и призы.

Мама работала по будням, а иногда и по субботам, кассиром в «Сирз». Она не могла позволить себе устроиться в магазин на полный рабочий день. Когда она получала зарплату, часть денег всегда клала в банк под проценты. Мы, бывало, ходили вместе с ней и видели, как мама отдает деньги в окошко и уходит с пустыми руками. Это казалось непонятным. Еще много раз в жизни мы сталкивались с вещами, которые мы не в силах были понять. Но не Мама. Она просто шла по жизни с верой в Бога. И если у нее когда-нибудь выдавался момент, чтобы присесть, она читала Библию.

В 2 года она заболела полиомиелитом, который привел к частичному параличу, после этого до 10 лет она ходила на деревянных костылях. Я не знаю, насколько сильно она страдала из-за этого, но она перенесла несколько операций, часто пропускала школу и на всю жизнь осталась хромой, потому что одна нога стала короче, чем другая, но я никогда не слышал, чтобы она жаловалась. Вместо этого она всегда говорила, как благодарна, что ей удалось перенести болезнь, которая убила многих других. Она мечтала стать актрисой, но из-за болезни, сделавшей ее инвалидом, у нее не было шансов. Когда она была подростком, ей пришлось вынести немало жестоких насмешек со стороны других детей, и она стала неуверенной в себе и очень стеснительной. Однажды, когда она только познакомилась с Джозефом, ей было 19, они пошли на танцы. Он пригласил ее на медленный танец, обнял и вдруг почувствовал, что она вся дрожит.

— Что случилось, Кэйт? — спросил Джозеф.
— На нас все смотрят, — ответила она, опустив голову и не смея поднять глаза.

Он оглянулся, они были единственной парой на танцполе. Он заметил, что люди рассматривают их и делают замечания за их спиной, судача о том, что у мамы одна нога короче, что ее каблуки разной высоты, чтобы помогать ей сохранять равновесие. Она всегда испытывала ужас перед вечеринками и незнакомыми людьми, но Джозеф проигнорировал взгляды и обратил все в шутку. «Мы здесь самая крутая пара, Кэйт, — сказал он. — Давай танцевать дальше».

Мама переехала из Алабамы в Индиану еще ребенком, когда Папа Принц получил работу на сталелитейном заводе. Она мечтала, что в один прекрасный день она встретит музыканта, так что Джозеф, который играл на гитаре, оказался воплощением мечты. Их роман продолжался в течение весны и лета, а потом они поженились. Первое «свидание» было случайным, на улице. Точнее сказать, мама была на улице, а Джозеф сидел дома возле окна, когда она проезжала мимо на велосипеде. Они обратили внимание друг на друга, и потом она несколько раз снова проезжала по этой дороге. В один из дней он не выдержал, вышел на улицу и представился. После этого они начали встречаться, ходить в кино и на вечеринки с танцами. Кэти Скруз — девушка с золотистой кожей, такая робкая, что она боялась взглянуть кому-то в лицо — влюбилась в Джозефа Джексона — тощего, дерзкого рабочего парня. В ноябре 1949 года они пошли к мировому судье и за 8,5 тысяч долларов, вложив свои сбережения и заняв денег у отчима матери, купили дом в Гэри, где и прошло наше детство.

Отредактировано Dinara (07-12-2011 19:20:56)

+9

4

Глава вторая (продолжение)

Когда в семье их стало уже не трое, а четверо, потом пятеро и так далее, родители начали откладывать немного денег из заработка матери в надежде, что однажды Джозеф сможет пристроить к дому еще одну спальню. Штабель кирпичей на заднем дворе служил постоянным напоминанием о маминой мечте о большем и лучшем жилище.

У меня сохранилось множество разных воспоминаний о нашем маленьком доме. Из-за тесноты — мы жили буквально на головах друг у друга — мы испытывали много неудобств, но это также давало чувство единения и близости. Кроме того, что мы были одной семьей, мы действительно были очень привязаны друг к другу. Семья давала нам силу. Это было привито нам с пеленок. Это было причиной того, что мы вместе двигались к общей цели. Немногие в Гэри могли гордиться такой семейной сплоченностью. Это был рабочий городок, построенный в 1906 году силами афроамериканских эмигрантов, которые помогли превратить северо-западную часть территории Индианы из пустынных песочных дюн в центр национальной металлургической промышленности.

Вспоминая прежние дни, старики часто рассказывали о кровавом поте и тяжком труде. В Гэри никто не боялся тяжелой работы. «Если ты работаешь по-настоящему тяжело, ты сможешь чего-то достичь — говорил Джозеф. — Ты получаешь то, чего заслуживаешь». В глазах его прадедов получать плату за работу и владеть домом — было уже «достижением», но он всегда мечтал о том, чтобы его дети достигли большего. Отец научил нас плыть против течения и не останавливаться на достигнутом. Он хотел, чтобы у нас была мечта и чтобы мы добивались ее.

Почти 90% населения Гэри и многие люди из других городов Индианы работали на сталелитейном заводе «Инлэнд Стил», расположенном в получасе езды от Восточного Чикаго. Джозеф был оператором крана, который перемещая стальные слитки из одного цеха в другой. Это была тяжелая работа с суровыми условиями, одна смена продолжалась от восьми до десяти часов. Сидя в стеклянной кабине наверху крана, он вспоминал свою юность, проведенную в Дармотте, на юге от Литтл-Рок, в Арканзасе. Когда он был юношей, он очень любил ходить в кино на немые фильмы, иногда ему даже казалось, что он мог бы стать первым черным актером-звездой. Провести всю свою жизнь на заводе не было его мечтой. Это был рабский труд, напоминавший труд многих поколений черных людей до него. «Я должен двигаться вперед, а не возвращаться к рабству», — думал он.

До встречи с мамой, сразу после приезда в Индиану, он работал на железной дороге. Потом он устроился на завод и работал на пневматическом молоте в доменном цеху. «Жарко?!  Это не то слово. Люди теряют сознание, — рассказывал он. — Мы работали по 10-минут, сменяя друг друга, больше не выдержишь, там пол раскаляется докрасна». Он был тогда кожа да кости. Сколько бы он ни съел, он не мог набрать ни фунта, потому что эта работа высасывала из него все соки. Ну и обмен веществ, который унаследовало большинство его детей, особенно, Майкл. Но это были еще цветочки по сравнению с тем периодом, когда Джозефа перевели в уборщики окалины возле горна. Его худоба пришлась там весьма кстати: его опускали в корзине на канате в трубу дымохода диаметром три фута. Когда я слышал эти рассказы, я думал, что работа крановщика была просто классной по сравнению с этой.

Я никому не позволю говорить, что Джозеф не знал, что такое тяжелая работа. Он был таким человеком, который брался за любую работу — физически и морально сильным — и он был готов работать как проклятый, когда жизнь бросала ему вызов. Думаю, что за это он вправе был требовать уважения. С ранней юности он работал на низкооплачиваемой работе под чужим началом, его предки со стороны матери были рабами, но у него было чувство собственного достоинства, и от своей семьи он требовал уважения. Со своей стороны он прекрасно знал, что такое ответственность. У него была большая семья, он работал сверхурочно, чтобы принести домой лишнюю копейку. Когда появился Майкл, он пошел на вторую работу, начал подрабатывать в сменах на консервном заводе.

Мы были еще детьми, но мы чувствовали, что он изо всех сил борется, чтобы сводить концы с концами. Вместе наши родители получали примерно 75 долларов в неделю. Они никогда не заставляли нас подрабатывать, но зимой Тито и я по своей инициативе ходили убирать снег у соседей, за это нам давали что-то из продуктов. Мы всегда знали, когда Джозеф получил зарплату, в эти дни на столе появлялась дополнительная буханка хлеба и свежее мясо. Несколько раз Джозефа увольняли с завода по сокращению, но потом принимали обратно. Во время таких перерывов он нанимался убирать картофель. Мы всегда знали, когда на заводе опять произошло сокращение, потому что все, чем мы питались в эти дни, была картошка — жареная, вареная, тушеная, печеная.

Для многих семей работа на «Инлэнд Стил» была пределом мечтаний. Как говорили, в Гэри было только три места, куда можно податься: сталелитейный завод, тюрьма и кладбище. Последние два варианта были связаны с бандами, которые третировали местных жителей. В любом случае судьбе, казалась, было на нас плевать, но Джозеф был полон решимости это изменить. Каждый день на работе он обдумывал план, как устроить нам всем побег.

Джозеф был одним из шести детей — четверо мальчиков и две девочки. Больше всего он любил свою старшую сестру, Верну Мэй, которая присматривала за ним с самого рождения. Наша сестра Риби напоминала ему Верну, он говорил, что та была такой же ответственной, доброй, замечательной маленькой хозяйкой, мудрой не по годам. Джозеф вспоминал, как Верна Мэй заботилась об остальных детях, как эта семилетняя девочка читала ему и его братьям Лоуренсу, Лютеру и Тимоти сказки на ночь, сидя под масляной лампой. Но когда она заболела, Джозеф ничем не мог ей помочь. Врачи не смогли даже поставить диагноз, чтобы спасти ее. Верна Мэй не жаловалась. «Все хорошо. Я поправлюсь», — говорила она. Но сквозь двери спальни, где она лежала, Джозеф видел, как жизнь покидала ее. Она не смогла побороть болезнь и умерла. Джозеф горевал, не в силах смириться с потерей. Насколько я знаю, что это был последний раз, когда он плакал. Ему было 11 лет.

Но я и Майкл, мы были всего лишь детьми, и мы ненавидели его за то, что он был с нами так суров. Никто из детей не мог припомнить случая, чтобы он открыто показал нам свою любовь. Даже после порки, он никогда не проявлял к нам снисхождения — он лишь дразнил: «Чего ты тут хнычешь?»

Все подростковые годы Джозеф провел, тоскуя по сестре. На ее похоронах, когда повозка, которая до этого везла гроб, привезла их обратно домой, он кричал, что больше никогда не хочет видеть, как кого-то кладут в могилу. И Джозеф сдержал свое слово, он действительно больше никогда не ходил ни на чьи похороны. До 2009 года.

В школе у Джозефа была очень строгая учительница. «Почтение к учителям» было буквально вбито в Джозефа, потому что его отец Сэмюэль, директор средней школы, добивался железной дисциплины при помощи порки. В конце концов, учительница так запугала Джозефа, что он начинал дрожать, лишь только она произносила его имя. Я слышал историю о том, как однажды она вызвала его к доске читать перед классом. Он прекрасно умел читать, но буквы прыгали у него перед глазами и от страха он не мог вымолвить ни слова. Учительница спросила его снова. Когда он опять не смог ответить быстро, наказание последовало незамедлительно: деревянная линейка ходила по его голой спине. Эта штука имела специальные отверстия, чтобы сдирать кожу. И при каждом ударе учительница напоминала, почему его наказывают: он не подчинился, когда ему было приказано читать. Он ненавидел ее за это, но при этом все равно уважал. «Потому что я получил хороший урок, она желала мне добра», — говорил он.

Точно так же он думал и тогда, когда его порол Папа Джексон. Так он и рос — с мыслью, что для того, чтобы заставить себя уважать или слушаться, прежде всего нужно заставить себя бояться. Эти уроки оставили на нем неизгладимый отпечаток.

Прошло несколько недель, та же учительница устроила конкурс талантов среди тех, кто умел рисовать, делать поделки, писать стихи или рассказы, или ставить сценки. Джозеф не умел рисовать, он не был силен в писательстве, недаром он больше любил немое кино. Но ему очень нравилось как его отец пел “Swing Low, Sweet Chariot”. Поэтому он решил спеть эту песню, однако выйдя на сцену, он так смутился, что голос его дрожал и срывался — весь класс начал смеяться. Он был унижен и стоял, опустив голову и ожидая следующих насмешек. Когда учительница подошла к нему, он весь сжался. «Ты очень хорошо спел, — сказала она. — Они смеются, потому что ты нервничал, не потому что ты плохо поешь. Хорошая попытка».

По дороге из школы домой Джозеф думал: «Я им всем еще покажу», с тех пор начал мечтать «о жизни в шоу-бизнесе». До недавнего времени я не знал этой истории. Он откопал ее из своего прошлого, пытаясь как-то выразить свои чувства после прощания с Майклом. Я даже не думал, что мы так мало знаем об истории семьи Джексонов, он почти ничего нам не рассказывал. Майкл признался однажды, что он совсем не знает Джозефа. «Очень печально, когда ты не можешь понять собственного отца», — писал он в 1988 году в своей автобиографии «Лунная походка».

Наверное Джозеф виноват в этом сам. Слишком трудно было пробраться через барьеры, которые он выстроил вокруг себя, возможно, из страха потерять уважение или из желания упрочить в семье свою роль лидера. Никто из нас не сможет вспомнить его держащим на руках ребенка, никто не вспомнит его объятия или его слова: «Я тебя люблю». Он никогда не дурачился с нами и не укладывал нас в кровать; у нас никогда не было доверительных разговоров о жизни, как у отца с сыновьями. Мы помним страх и запреты, тяжелую работу и его команды, но не любовь. Мы знали, что наш отец таков, каким он был: он требовал от своей семьи уважения и добивался его любыми способами.

Мы понимали, что на него наложило отпечаток патриархальное воспитание, и сколько бы Майкл ни восставал против Джозефа, в душе он всегда жалел его и не осуждал. Мне жаль, что он уже никогда не узнает историю, которой я сейчас поделился с вами. Думаю, многие люди знают своих родителей только как «мать» и «отца», не понимая их как людей, что на самом деле является более важным. Но если мы больше узнаем о том, какими были наши родители в молодости, мы сможем лучше понять, почему они такими стали. Мне хотелось бы думать, что рассказы о школьных днях Джозефа смогли бы многое объяснить.

Не проходило и дня, чтобы Джозеф не вспоминал о Калифорнии: он был уже сыт по горло жизнью в Индиане. Поэтому его мечты устремлялись к закатам над Тихим океаном и знаку Голливуда, стоящему на холмах. В возрасте 13-ти лет он ездил из Арканзаса в Окленд, расположенный в бухте Сан-Франциско, а оттуда поездом в Лос-Анджелес. Он уехал со своим отцом, который бросил учительство и нанялся на верфь, когда узнал, что мать Джозефа, Кристел, изменяла ему с военным. Вначале Сэмюэль Джексон уехал один, но через три месяца, после умоляющего письма от сына, он вернулся и велел собираться. Джозеф сделал «трудный выбор» и поехал на запад. Затем началась переписка между Джозефом и его матерью. Должно быть, наш отец и в том возрасте мог быть убедительным, потому что несколько месяцев спустя Кристел Джексон бросила своего нового мужчину и вернулась к мужу, с которым она недавно развелась.

Сложилось так, что через год она снова вернулась на восток, чтобы начать в Гэри новую жизнь с другим мужчиной. Я предполагаю, что Джозеф чувствовал себя канатом, который его родители перетягивают между собой. Я не знаю, как соотнести это с его убежденями насчет «единства семьи». Все, что я знаю — он приехал в Гэри один, проделав весь путь от Окленда на автобусе. По прибытии он увидел «маленький, грязный, уродливый» городок, но его мать была там, и (читая между строк) я думаю, что там он почувствовал себя «первым парнем на деревне». Он прибыл не из Арканзаса, а из Калифорнии, и его рассказы о жизни на Западном побережье пользовались большим успехом у местных девушек. В общем, в возрасте 16-ти лет Джозеф окончательно переехал к матери в Индиану, но при этом держал в голове план когда-нибудь вернуться в Калифорнию. «Мы поедем на Запад», — часто говорил он нам, продолжая рисовать в своем воображении это великое путешествие.

Лицо Джозефа вытянулось и покрылось морщинами, годы тяжелой работы оставили след, у него были густые брови, казалось, что они всегда были нахмурены, и колючие глаза, которые пронзали тебя насквозь. Когда мы были детьми, ему достаточно было лишь взглянуть, чтобы привести нас в ужас. Но разговоры о Калифорнии смягчали его черты. Он рассказывал о «золотом калифорнийском солнце», пальмах, Голливуде, и утверждал, что Западное побережье «это лучшее место для жизни». Никакой преступности, чистота на улицах, масса возможностей преуспеть. Мы смотрели по телевизору сериал «Маверик», и он указывал те улицы, которые помнил. Постепенно этот город стал для нас прообразом рая, отдаленной планетой — поехать в ЛА было для нас все равно, что слетать на Луну. Когда солнце садилось в Индиане, мы говорили друг другу: «Скоро солнце будет садиться в Калифорнии». Мы всегда знали, что это лучшее место и лучшая жизнь, чем то, что мы имели.

Задолго до рождения Майкла, когда мама была беременна мною, Джозеф впервые попытался осуществить свой план «сделать это». Как гитарист, он организовал блюз-бенд под названием «Фальконз» (Соколы) вместе со своим братом Лютером и несколькими друзьями. К тому времени, когда я появился на свет, у них была своя отрепетированная программа, с которой они выступали на местных танцплощадках и мероприятиях, чтобы положить пару долларов в свои карманы. Работа на кране была уже доведена до автоматизма, поэтому во время смены голова Джозефа была занята сочинением песен, слова к ним он придумывал на ходу.

Джозеф говорил, что в 1954-м, в год моего рождения, он написал песню, которая называлась «Тутти-фрутти». Через год Литтл Ричард выпустил свою песню под таким же названием. Пока мы росли история о том, как Литтл Ричард «украл» песню нашего отца, стала легендой. Конечно, это было неправдой, но важным было то, что черный мужчина из городка у черта на куличках смог создать песню, которая переопределила музыку — «звук зарождающегося рок-н-ролла». Эта история запала глубоко в наше сознание, чтобы позднее дать ростки.

Я почти не помню репетиций «Фальконз» — они определенно были не такими, как наши! Но я хорошо помню дядю Лютера — он всегда улыбался — приходил с парой банок пива и своей гитарой, потом играл риффы с Джозефом, а мы сидели вокруг, впитывая музыку в себя. Дядя Лютер играл блюзовый квадрат, а Джозеф вставлял свои соло между его гитарой и гармошкой. Иногда мы засыпали под эти звуки.

Музыкальная мечта Джозефа разбилась, когда одного из их музыкантов, Пуки Хадсона, переманили в новую группу, после этого «Фальконз» распались. Но приходя домой, Джозеф по-прежнему расчехлял свою гитару, а потом прятал ее в обычное место, под задней стенкой платяного шкафа в спальне. Тито увлекся игрой на гитаре, он просто глаз не спускал со шкафа, будто это был сейф, набитый золотом, но мы знали, что это предмет особой гордости Джозефа, поэтому никто не решался ее трогать. «Не смейте даже думать о том, чтобы взять мою гитару!» — предупреждал он всех нас, уходя на работу.

+4

5

Все мальчики жили впятером в одной спальне — лучшая костюмерная, какая когда-либо у нас была. Несмотря на тесноту, мы росли лучшими друзьями. Братская привязанность крепла с каждым годом. Уж мы-то точно знали все друг о друге. «Помнишь, какими мы были. Помнишь, как мы жили вместе. Помнишь, как мы росли».

Как говорил мне позднее Клайв Дэвис (легендарный американский продюсер, бывший президент Columbia Records, в настоящий момент один из исполнительных директоров Sony Music – прим. перев.), кровь — не вода. В Гэри мы были неразделимы, постоянно вместе, день и ночь. Мы делили металлическую трехъярусную кровать. Ее длина была такой, что она занимала всю дальнюю стену нашей комнаты, а высота такой, что от верхнего яруса, где валетом спали Тито и я, оставалось всего четыре фута до потолка. Посередине спали Майкл и Марлон, а Джеки в самом низу, один. Джеки был единственным из братьев, кто не привык просыпаться и видеть чужие пятки возле своего лица. Девочки, Риби и Ла Тойя, спали на диване в гостиной (позднее к ним присоединился брат Рэнди и малышка Дженет), так что каждая комната был набита под завязку. Вообразите, что у Риби, старшей из сестер, никогда не было собственной комнаты!

Все братья проводили много времени в нашей спальне, с ее единственным окном, выходящим на 23-ю улицу. Каждый вечер был похож на пижамную вечеринку с ночевкой. Мы всегда ложились примерно в одно и то же время, в полдевятого или в девять вечера, не считаясь с возрастом, и устраивали бои подушками, боролись на руках или бурно обсуждали, что мы собираемся делать на следующий день, пока все не засыпали.

— У меня есть коньки, так что я пойду кататься!
— У меня бита и мяч, кто со мной играть?
— Давайте построим карт. Кто будет участвовать?

Мы снимали простыни с кровати и кидали матрасы на пол, и строили вокруг греческий пантеон из книг, закладывая их листы так, чтобы получилась крыша. Нам нравилось спать на полу в наших самодельных «берлогах». Мы любили спать на полу, даже когда не строили берлоги — тогда мы представляли, что мы поехали в детский лагерь. По утрам мы все просыпались со звоном будильника. «Ты проснулся, Джермейн?» — звал меня Майкл громким шепотом. «Джеки?» От Джеки дождаться ответа было трудно, потому что он всегда любил поваляться в кровати.

Потом наступал хаос из-за «15-минутного правила ванной комнаты». Когда один брат или сестра вылетал оттуда, другой тут же влетал, я прекрасно помню мамин крик: «ДЖЕРМЕЙН! Твои 15 минут истекли!»

Я любил наши утра. Мне нравился хаос в кухне и спокойные минуты в спальне, когда мы только просыпались. Мы часто начинали утро с того, что проснувшись, лежали в кровати и пели. Мы всегда пели — и тогда, когда красили дом, стирали, подстригали газон или гладили белье. Наши выступления развлекали нас во время нудной работы, в то время мы перепевали хиты, которые слышали дома: Рэя Чарльза, Отиса Реддинга, «Smokey Robinson and the Miracles», и Мейджера Ланса (его клавишник называл себя Регги Дуайтом, теперь он более известен как Сэр Элтон Джон).

Майкл часто упоминал «веселье» и «розыгрыши», которые царили в нашей тесной спальне. Я думаю, он тосковал об этих днях; ему снова хотелось иметь братьев, с которыми каждый вечер можно было устраивать подушечные бои. Он всегда говорил, что скучал по нашей большой компании. Будучи уже взрослыми, когда мы приезжали на семейные встречи, все братья обычно собирались в самой маленькой комнате. Мы привыкли к этому за годы нашей жизни в Гэри, правда, возможно, кто-то заметит, что не очень просто найти комнату таких размеров, какой была наша спальня, в домах Неверленда или Хейвенхерста. Но в каждом из нас это возрождало чувство близости и доверия между нами. Это было для нас естественным, это было нашим «чувством дома».

Было еще кое-что, о чем мы не знали, пока не стали взрослыми: Мама и Джозеф лежали в своей комнате прямо напротив нашей и через стену прислушивались к нашему пению. Младшим участником хора был 3-летний Майкл, а старшим 11-летний Джеки. «Мы слышали, как вы пели по вечерам, и слышали ваше пение по утрам», — рассказывала Мама. Но я не думаю, что уже тогда Джозеф смог расслышать в нашем пении драмбит его калифорнийской мечты. Ничего не происходило, пока однажды Тито не порвал струну на его гитаре — зато потом мы пели в течение всей нашей жизни.

Джозеф купил темно-коричневый Бьюик, который выглядел как сердитая акула, готовая напасть. Форма кузова и передние фары, решетка радиатора и V-образный обод на капоте были похожи на страшное лицо, ухмыляющееся и показывающее свои зубы. Я не знаю, все ли машины тех годов издавали такие звуки, но эта машина — в этом она была похожа на Джозефа — рычала очень устрашающе.

Теперь смешно вспоминать, но в те дни эта сердитая «рыба» была нашей сигнализацией, по ее рычанию мы определяли, что наш отец находится в минуте езды от дома. Мы играли на улице, когда один из нас вдруг слышал его машину на расстоянии и кричал: «Быстрее домой! Убирать все, быстро!» Мы бросали все и кидались в дом, быстро распихивая по местам все вещи в нашей комнате, еще быстрее, чем это делала Мэри Поппинс. В спешке мы хватали всю нашу одежду и совали ее одной большой кучей в кладовку или забивали на полку шкафа, не разбирая где и чья. Мы не могли придумать ничего лучшего, хотя Мама сердилась, когда она находила одежду, засунутую под простыни или сваленную комом. Но мы просто старались создать видимость порядка, чтобы у Джозефа не было повода нас наказать. При этом мы знали, что пока мы будем в школе, Мама зайдет в нашу комнату, вытащит это все, аккуратно сложит нашу одежду, наведет порядок и ничего не скажет.

Она не удивляется, что Майкл и я выросли с привычкой бросать свою одежду на пол там, где мы ее сняли, у нас было оправдание: когда вы растете в тесной комнате в мальчишеской компании, вы понимаете, что как бы вы ни старались, все равно там будет хаос. Со стороны Мамы нам сходили с рук и более серьезные вещи. Не поймите меня неправильно, она тоже была строгой: если мы плохо себя вели, она могла дать крепкую затрещину. Но там, где Мама имела терпение,  Джозеф мигом выходил из себя, особенно, когда он приходил с завода после тяжелой смены. Мы четко усвоили то, что говорила нам Мама: отец — главный в нашем доме, нужно уважать его за то, что он тяжело работает, нужно уважать то, что когда он хочет отдохнуть, наша возня его раздражает.

Стоило ему переступить порог — и воздух наполнял страх, нам казалось, что даже дышать в доме становится тяжелее. Его основное правило было простым: я говорю что-то только один раз, если мне придется это повторить, ты будешь наказан. Детей в семье было  много, и хотя бы для одного из нас ему приходилось повторять. Джеки, Тито и я по своему жестокому опыту знали, что последствия неминуемы. Майкл и Марлон были еще маленькими, но наш страх передавался и им. Когда Джозеф начинал сердиться, ему не нужно было ничего говорить, одного взгляда на его лицо было достаточно. У него на щеке была родинка размером с 10-центовую монетку, она до сих пор стоит у меня перед глазами, совсем близко: если Джозеф впадал в бешенство, эта родинка  и все его лицо наливались кровью. За штормовыми облаками тут же начиналась гроза, ужасный гром: «ИДИ В СВОЮ КОМНАТУ И ЖДИ МЕНЯ!» А затем следовали молнии; слезы лились из глаз, когда кожаный ремень срывал кожу. Обычно мы получали по 10 «хлопков». Я называю их «хлопками», потому что таким был звук, который издавал ремень, он хлопал как кнут в воздухе. Я кричал, призывая Бога, Маму, милосердие, и все, что только мог придумать, но Джозеф кричал еще громче, напоминая, зачем он нас наказывает: он добивался дисциплины, мы повторяли те уроки, которые получил он в свои школьные годы.

Мы кричали, когда он нас порол — это то, что слышал Майкл с раннего детства, и он видел, когда мы раздевались в спальне, красные полосы от ремня и кровоподтеки от пряжки. Это вселило в него страх задолго до того, как он познакомился с ремнем лично. Он любил своих братьев, у него было хорошее воображение, и в его воображении Джозеф выглядел большим извергом, чем он был на самом деле.

Однажды у нас в доме завелась белая крыса, Джозеф поклялся ее поймать, потому что она заставляла девочек визжать от страха. Когда мы слышали жуткий визг, мы знали, что этот грызун снова нанес нам визит. Разгневанный Джозеф не мог понять, откуда она взялась. Тогда он еще не знал, что Майкл нашел себе увлечение на всю оставшуюся жизнь — он полюбил животных.

Тайком от всех он приручил эту крысу, подкармливая ее кусочками салата и сыра. Наверное, можно было бы догадаться: когда Мама визжала, а Джозеф бесился, Майкл был совершенно спокоен, но предпочитал ускользать от них куда-нибудь подальше. Но ему было только три года, кто мог предположить в нем такую хитрость?

В конце концов он попался с поличным. Этот момент наступил, когда Джозеф случайно зашел в кухню и застал Майкла возле холодильника стоящим на полу на четвереньках, он кормил свою крысу.

Стекла затряслись от крика Джозефа «ЖДИ МЕНЯ В СВОЕЙ КОМНАТЕ!»

То, что сделал Майкл в ответ, поразило всех. Он начал убегать. Он начал носиться по всему дому, как испуганный кролик. Джозеф гонялся за ним с ремнем, пытаясь ухватить его за футболку, но мой брат был увертливым и проворным, как маленький вечный двигатель, он извивался и вырывался из его рук, и бежал дальше. Он кинулся в комнату Джозефа, залез под кровать, под самую стену, и сжался в углу, решив, что там пряжка ремня его не достанет.

Я никогда больше не видел Джозефа в такой ярости. Он бросил ремень, выволок Майкла из-под кровати и швырнул его об стену так сильно, что задрожал весь дом.

Мне страшно вспоминать ту жуткую тишину, которая повисала обычно в нашем доме после подобных эпизодов, она нарушалась только маминым успокаивающим бормотанием и тихими рыданиями в подушку того из нас, кто был избит на этот раз.

У Майкла был сильный характер, он был очень упрямым, поэтому он был самым непокорным. Риби вспоминала, что когда ему было 18 месяцев, он швырнул свою бутылочку с молоком Джозефу в голову. Когда в 4 года Майкл в ярости запустил в Джозефа ботинком, тот, должно быть, вспомнил и бутылочку тоже — тогда Майкл получил за оба раза, по совокупности.

Страх Майкла перед поркой всегда заставлял его убегать. Иногда он заползал глубоко под родительскую кровать и забивался там по центру под стену, хватаясь за пружины кровати, от которых его невозможно было отцепить. Это была эффективная тактика, потому что после получаса попыток вытащить его Джозеф был слишком измотан или просто немного успокаивался. В результате Майклу чаще удавалось отсидеться, чем получить ремня.

Страсть Тито к гитаре не проходила. Когда Джеки и я начали разучивать песни, которые мы слышали по радио, он стал ходить на уроки гитары в школе. Но он не мог заниматься дома, не на чем было играть. И однажды, несмотря на все запреты Джозефа, он тайком взял гитару отца из шкафа. За то, чего он не знает, он не сможет его наказать, не так ли?

Тито пользовался моментом, когда Джозеф был на работе. Он учился играть, а мы начали петь под его аккомпанемент. Несколько раз Мама заходила в комнату и заставала нас за этим занятием, но увидев, как сильно мы этим увлечены, она делала вид, что ничего не замечает. Она была гораздо терпимее, чем отец. В один из дней Тито снова взял гитару, и мы начали разучивать песню группы «Four Tops». Тито сидел, подбирая аккорды, а Джеки и я напевали вполголоса, когда внезапно мы услышали резкий звон. Тито весь побелел, когда понял, что одна из струн лопнула. «Ох, что же нам теперь делать!» — воскликнул Джеки, отчасти от разочарования, отчасти от страха.

Мы поставили сломанное сокровище обратно в шкаф, и сидели в нашей спальне, как мыши, когда услышали, что подъезжает отцовская машина. Часовой механизм начал тикать. Каждый громкий шаг по линолеуму отдавался в наших ушах, мы ждали неминуемого взрыва. Один… два… три… «КТО… ИСПОРТИЛ… МОЮ ГИТАРРРУ?» Он орал так громко, что я думал, его услышат даже в Калифорнии. Когда он ворвался в нашу комнату, Майкл и Марлон убежали, остались Джеки, Тито и я, стоящие возле кровати в ожидании того, что произойдет дальше. Мама пыталась вмешаться и взять всю вину на себя, но Джозеф ее не слушал. Мы начали громко рыдать, когда он сказал, что будет пороть нас всех до тех пор, пока виновный не признается.

«Это был я, — наконец произнес Тито едва слышно. — Я играл на ней». Джозеф схватил его — «…но я умею играть. Я УМЕЮ ИГРАТЬ НА ГИТАРЕ!» — кричал Тито.

Я читал описания этого случая, в которых говорилось, что Джозеф тогда избил его до посинения, но на самом деле все было не так. Вместо этого он остановился, нахмурился и сказал: «Давай, играй. Покажи мне, что ты умеешь!» С одной недостающей струной Тито начал играть, а Джеки и я петь, хотя наш вой сквозь слезы трудно было назвать пением. «Doing The Jerk» Ларкса стала нашей мольбой о помиловании, мы запели ее в два голоса, немного не попадая в тональность, но кажется, все звучало не так уж плохо, потому что Джозеф выглядел удивленным. Мы продолжали петь: мы видели, что его голова слегка покачивается в такт, обычно он делал так, когда он сам играл, а потом он невольно присоединился к нам, тоже начав подпевать. Это нас воодушевило, мы перестали дрожать и начали петь увереннее. Наше пение было слаженным, при этом мы щелкали пальцами. Глаза нашего судьи расширились, а потом сузились, для него эта было одновременно и победа, и поражение. Когда мы закончили петь, он не сказал ни слова, но нам удалось избежать грандиозной порки, о большем мы не смели мечтать.

Через два дня Джозеф пришел с работы с красной электрической гитарой и сказал Тито, чтобы он начинал заниматься. Джеки и мне он сказал, чтобы мы были готовы репетировать. Нашей Маме он заявил, что он собирается «поддержать наших мальчиков». Его внимание переметнулось от «Фальконз» к его сыновьям. Мы добились его одобрения, и он хотел использовать то, что нам самим нравилось этим заниматься. Люди говорили, что наш отец «заставлял их петь» или «принуждал мальчиков выступать на сцене», но пение было нашим любимым занятием, свое увлечение мы выбрали сами. Мы пели задолго до того, как Джозеф решил приделать к нам ракетный двигатель. Мы решили, что станем трио, и мы собирались стать лучшим трио во всем Гэри.

+6

6

Глава 3.
Подарок с небес.

Майкл сидел на ковре, зажав между коленями две пустые коробки из-под Куакер Отс. Они скреплены вместе карандашом. Это, объяснил он, его бонго. Несмотря на то, что Майкл еще «слишком мал» и занимает свое место наблюдателя рядом с Марлоном, по нему уже видно -  рвется поучаствовать в общем деле. Ему не терпится, он даже отбивает ритм пальцами рук, вносит свой вклад в общее дело. Брат наблюдает за тем, как полный решимости Джозеф передвигает нас троих как шахматы «на сцене», буквально, берет за плечи и передвигает по гостиной.
Тито с гитарой стоит посередине, я – справа. Мы застыли в ожидании дальнейших указаний.

Мама с сестрами, Риби и Ла Тойей, на кухне. Они  не вмешиваются. Мама уже понимает то, о чем пока мы не имеем представления: эти сессии – не просто игра, это заявка на серьезный бизнес. Единственный микрофон стоит на стенде в центре комнаты.
Никаких расчесок, бутылочек с шампунем - настоящий микрофон, позаимствован у группы «Фальконз» и передан следующему поколению. «Вы должны учиться работе с микрофоном, не бойтесь его, подержите в руках, играйте с ним», - говорит Джозеф.

«ИГРАТЬ с микрофоном?» Думаю, на наших лицах все написано.
Он ставит пластинку Джеймса Брауна, поднимает звук, берет микрофон, выбрасывает его в левую сторону, затем в правую и вперед – микрофон отскакивает и возвращается. Так вот как играют с микрофоном. «Джермейн, ты слышишь, этот голос, ты слышишь его «звук»? Повтори. В точности повтори.» Он проигрывал нам классические сорокопятки, пластинки, мы должны были слушать их снова и снова, по песне за раз, изучать ее, как она спета, как ее надо исполнять. Я помню, как все время играла «Green Onions» Букера Т. и MGs, и «Night Train» Джеймса Брауна. Джозеф следит за нашими движениями, мы начинаем двигаться, инстинктивно щелкая пальцами. Ему не нравится. «Мальчики, нельзя просто петь и раскачиваться. Надо двигаться с чувством! Вот так....»
Он выходит вперед, звучит трек Джеймса Брауна, отец начинает приседать, раскачивая головой из стороны в сторону. Мы не можем удержаться, хихикаем над его неуклюжими движениями.

«Вижу, вам смешно», - говорит он. «Но я не хочу, чтобы вы выглядели любителями». Мы возвращаемся на наши «места», снова начинаем повторять хореографию.
Наверное, работай мы в классе, над дверью висела бы табличка: «Привыкай Двигаться В Верном Направлении»

А пока мы старательно запоминаем указания Джозефа.

«Вы должны развлекать людей. Будьте динамичны. Отличайтесь. Давайте людям то, что им надо!» Мы старательно изучали все песни, повторяли движения, порой, до пяти часов в день. Так проходили многие месяцы. Мы занимались всегда, когда Джозеф не спал или не работал.  «Практика не принесет идеального результата, - твердил он. - Она научит вас систематичности». Мы учились запоминать, но... Иногда не получалось. «Заново... Еще раз... Еще раз, до тех пор, пока не получится так, как надо».
А Майкл все колотит по пустым пачкам. Он колотит и колотит, пока Джозеф не находит ему где-то настоящее бонго, правда, изрядно потрепанное. Мы продолжаем: «Представьте зрителей... Вот они, прямо перед вами... Прочувствуйсте ситуацию... И УЛЫБНИТЕСЬ!»

Из окон нашего дома на Джексон-стрит (а окна выходили на солнечную сторону) были видны площадки, дети играли в тэг-футбол или катались на роликах. Они веселились, смеялись. Однокашники стучали в двери и звали нас на улицу. Джозеф запрещал: «Они заняты, они репетируют». Что, в свою очередь, порождает множество слухов -  люди интересовались, задавали вопросы. Бывало, дети заглядывали в окна, cтараясь повнимательнее рассмотреть происходящее внутри, носами прижимаясь к стеклу. Наверное, так начиналась жизнь в «аквариуме». Некоторые из  ребят даже стучали в окна и подсмеивались над нами.
«А вас заперли! А вас заперли!» - выкрикивали они и со смехом убегали.
Джозеф занавешивал окна.  С улиц в люди не выбиваются. «Сосредоточьтесь», - говорил он. « Вас все время будет что-то отвлекать, сконцентрируйтесь на работе.» Если он мог найти время между сменами на занятия с нами, то и мы выдержим. Мы понимали все без слов.

Со временем способности наши стали раскрываться. Но работа в индустрии развлечений это не просто навыки: это умение привлекать к себе внимание. Мы должны были создать «мистерию Джексонов». Относительно танцевальных движений, они не должны были заучиваться на раз-два-три. «Нельзя просто считать», - говорил он. «Нужно понимать и ощущать, как развивается музыка. Не думайте о числах, думайте о чувствах!»

Когда все только начиналось, Джозеф был терпелив с нами и внимателен. Он понимал, что мы были еще совсем неопытными юнцами и относился к нам со снисхождением. Прогресс виден был все чаще, Джозеф был доволен, в ответ, мы старались, как могли, заслужить его уважение. В гости приезжали родственники, Дядя Лютер и Бабушка Марта, и отец часто просил нас спеть для них. Видно было, что родные радовались и восхищались нами, но ему всегда было мало. «Можно и лучше. Надо лучше!» Да, Джозеф драл с нас семь шкур, но, по крайней мере, за дело, а мы любили свое дело. В отличии от других отцов по соседству он нами занимался. На нас не давили, нас направляли туда, куда мы стремились сами. «Кровь, пот и слезы, мальчики – если хотите стать лучшими, кровь, пот и слезы», - говорил он.

Тито умело справлялся с гитарой, моей сильной стороной был вокал, а коньком Джеки были танцевальные движения, их он оттачивал вдвоем с Риби на конкурсах. Джеки повторял за Джозефом, а мы – за братом, добиваясь синхронности. Нам все удавалось достаточно легко. Кроме совместных сессий с братьями, я занимался и отдельно от них - распевал любимые баллады Мамы: «Danny Boy» и «Moon River» - включал пластинки и выписывал слова.

Джозеф заметил, что у меня не получается выдерживать длительность нот – легкие ребенка не справлялись со сложной задачей.

«Петь надо животом, - cповторял наш учитель по вокалу, хореограф и менеджер. - Представь себе воздушный шар, как он растет, наполняясь воздухом. Так происходит вдох. На выдохе, когда поешь, задержи дыхание и контролируй ноту. Представляй себе волынки». Многие годы я думал о своих легких именно как о воздушных шарах и волынках, техника «живота» научила меня умению дышать и, соответственно, петь.
«Сначала оттачивай мелодию, потом работай со текстом. Запомни ключевые переходы. Попадай в нужные ноты». Голос как мелодия, а мелодия была всем – вот основное правило, которое я выучил на Джексон-стрит, 2300. «Вы должны научиться петь песню без музыки».

Тренировалось даже наше «ухо». А когда мы начали танцевать без подсказок Джеки, без «счета» в головах, стало понятно, что все получается так, как надо. Выступление стало казаться самой естественной вещью на свете.

В детстве к нам часто приезжала Бабушка Марта она жила в Хаммонде (Восточное Чикаго), что находилось в минутах двадцати от нас. Бабушка Марта появлялась не одна, вместе с ней обязательно приезжал и торт весом в целый фунт. К торту прилагались настоящие «бабушкинские» поцелуи, звонкие и смачные, которыми она щедро одаривала всех нас. Джозефу очень хотелось похвастаться перед тещей, а ведь было чем, труда в наше трио было вложено немало. Сюрприз, который последовал за одним таким показом, удивил всех.

Мы выстроились в ряд перед нашими зрительницами: Мамой, Бабушкой Мартой, Риби и Ла Тойей (двухлетний Рэнди тоже крутился неподалеку), готовые выступить и заслужить одобрение отца. Майкл, как обычно, сидел на полу вместе со своим бонго. Мы начали петь вступление к песне, названия которой я уже не помню, девочки захлопали в ладоши в такт музыке, и тут встал Майкл. Затем, видимо, почувствовав структуру песни, он запел. Он вступил со своей партией! Я отвлекся, махнул рукой, пытаясь заставить его замолчать. Он нам портил всю интригу. Джозеф остановил пластинку.

«Но он же не должен был петь», - запротестовал я.
«Оставь его в покое. Пусть мальчик поет. Ты хочешь спеть нам, Майкл?», - вступилась Бабушка Марта.

Глазки его зажглись. Мы отошли в сторону, позволяя младшенькому выступить и порадовать бабушку. Джозеф неохотно запустил пластинку заново. То, что и как пел Майкл, не могло сравниться с исполнением «Jingle Bells» в один из рожденственских вечеров. В десятки, нет, в сотни раз лучше. Его пригласили спеть, его выступления ждали. И Майкл показал то, на что он способен. Да, он стеснялся, но одновременно с этим он понимал, что делает: играл с микрофоном, отрывался в танце и прекрасно пел. «Черт возьми, как круто!», - подумали мы про себя.

Я не понимал, откуда взялся этот голос.

«С небес», - сказала Мама.

Выражение лица моего отца в этот момент дорогого стоило. Все время, которое провел брат, наблюдая за нами, он учился. И вот настал час, когда Талант проявил себя во всей красе.

Когда все зааплодировали, он почувствовал себя равным своим старшим братьям, а это – то, чего хочет каждый мальчишка в большой семье. Бабушка Марта и Мама кивнули друг другу, будто бы говоря :«Ну я-то всегда знала, в мальчишке что-то есть!». Не помню, сразу ли Джозеф задействовал его в группе, потому что Майкл все еще был мал: ему исполнилось пять лет 29-го августа. Но пару недель спустя он уже выступал перед зрителями на праздничном вечере в начальной школе Гарнетта. Для Майкла это был первый учебный семестр, и первая сцена – в сером, унылом здании.

Спортивный зал был заполнен деревянными складными стульями, и казалось, что люди со всей округи пришли на нас посмотреть. Я сидел вместе с Мамой и Папой Сэмюэлем, мы знали, что должен был выступать класс брата, и его попросили спеть соло. Важный день, это стало понятно по его одежде – сегодня на нем синяя сорочка, затегнутая на все пуговицы, и брюки, а не обычные футболка с джинсами. Песня, которую он выбрал, называлась «Climb Ev’ry Mountain» - из мюзикла Роджерса и Хаммерстайна «The sound of Music» 1959-го года (один из его любимейших кинофильмов).

Не помню, чтобы Майкл как-то волновался по поводу предстоящего события или репетировал дома, что, вероятно, уже означало осознание им собственной силы и уверенности в своих действиях – картинка начала складываться у него в голове до выступления. Что-то, через что он будет проходить не раз в своей жизни.
Когда подошло время Майклу занять свое место, аккомпаниатор за фортепьяно кивнула, и брат выступил вперед. Мама сжала сумочку обеими руками, а я не совсем понимал, что мне делать: провалиться сквозь землю от стыда или громко заявить, что он мне не чужой.

Не стоило мне так волноваться. Он все сделал верно – так, как учил нас отец. А потом наступил момент, от которого ахнули все зрители -  он взял высокую ноту. Голос его звенел и переливался... Может, сам Господь спустился с небес и сказал ему: «Мальчик, награждаю тебя голосом, которого нет ни у кого в этом мире. Используй свой шанс!»

Майкл уверенно двигался на сцене. В отличии от большинства детей он ВЕЛ партию, сам, не следуя за педагогом.  Это она следовала за НИМ. Люди аплодировали ему стоя. Даже преподаватель поднялась и захлопала в ладоши.

«Это мой брат!», - подумал я.

Мама плакала. Пробрало даже Папу Сэмюэля. «Черт побери, Майкл, ты заставил плакать Папу Сэмюэля!»
Думаю, что, начиная с этого момента, наблюдая за реакцией зала, Майкл начал видеть себя в качестве артиста. Ведь это ЕМУ рукоплескали зрители, это ОН заставил всех этих людей подняться на ноги.

+4

7

Наша группа увеличилась. Теперь нас стало пятеро, включая Марлона, не потому, что в нем было что-то особенное, а по настоянию Мамы -  она не хотела, чтобы он чувствовал себя обделенным. «Он будет очень расстраиваться, Джо, дай возможность мальчику попробовать», - говорила она. В течение многих лет мне попадались заметки в прессе - писали, будто я «завидовал Майклу», «ревновал», но это неправда, потому что завидовать было нечему. Мы были всего лишь группой, без имени, с одним лишь энтузиазмом, без известности. Да мы даже пределов гостиной не покидали. Лежали в кроватях, мечтая о времени, когда станем звездами. Но теперь утренняя распевка стала для нас не просто обычным упражнением. Вылезая из кроватей, мы заводили песни, один за другим, и, не осознавая, пели уже в три голоса.

Ноты, которые я не мог брать. Их брал Майкл. С легкостью, будто птичка. Внезапно находились октавы, о существовании которых я даже не подозревал. Отец был изумлен. Можно было сказать, что он рассматривал Майкла как бонус в своей игре. Чего же нам не хватало? Верного названия.

Я всегда задавался вопросом: сколько же имен перебрали мои родители, прежде чем остановиться на тех, которые, в итоге, стали нашими. Хотя, какая разница, все равно «Зигмунд Эско» сократился до «мальчишки Джексона» (от Папы Сэмюэля), а потом и до «Джеки». «Тариано Адарил» стал «Тито», да просто потому, что так было удобнее. А  экзотичное «Джермейн Ла Жуан» или «Майкл Джо»? Уже не помню, откуда (а после смерти Майкла особенно) взялся слух о том, что его вторым именем было «Джозеф». Был ли связан этот слух с кофликтом отца и сына? В свидетельстве рождения Майкла четко указано: «Джо». Его бы звали Рональдом, так пожелала бабушка, но Маме ее предложение пришлось не по вкусу. Не думаю, что выбор имени «Рональд» оказался бы, в итоге, выигрышным.

Майкл был седьмым ребенком, в его имени – семь букв, так что, вполне естественно, что «семь» стало и его любимым числом. «777». Вот он, джекпот. Счастливое число «семь». Число, которое в Библии появляется всего лишь раз. Многое можно было бы рассказать об этой цифре, о ее толкованиях, об историях, которые ее окружают, о воспоминаниях. Одно можно сказать точно: цифра «семь» играла  важнейшую роль в его понимании собственного «я». Он носил куртки с семерками на рукавах. Листки бумаги пестрели семерками. Мир не знает о скетчах,  сделанных карандашом, на которых он изображал высокие, похожие на троны, стулья с выгравированным числом «семь» на дубовых рамах с витиеватой росписью.

В поисках верного названия мы проведем многие годы, размышляя над песнями, альбомами, даже над вариантами имен собственных детей. Что же будет отражено в различных биографиях –  что первым названием группы могло стать The Ripples and The Waves («Рябь и Волны» - прим. перевод.)? Удивительно, но слух этот активно распространялся и появился даже в печати. Без сомнения, причиной тому послужил сингл «Let Me Carry Your Schoolbooks», который был выпущен The Ripples and The Waves + Michael на лэйбле Steeltown Records (он-то и станет вскоре нашей первой звукозаписывающей компанией). Мне кажется, что использование имени «Майкл» послужило нам своеобразным маркетинговым ходом и дополнительным преимуществом. Но тот Майкл был Майклом Роджерсом, а The Ripples and The Waves – совсем другой группой.

На самом же деле первое название было куда хуже. Одна знакомая леди предложила что-то вычурное вроде «El Dorados». Мы чуть не угодили в ловушку - звучали бы как какой-то чертов кадиллак. Нам повезло, выяснилось, что так уже называлась другая группа из Чикаго. Джозеф же хотел обыграть фамилию «Джексон». Родители обговаривали вариант «The Jackson Brothers 5», и уже вроде сошлись на нем, пока Мама не повстречала одну даму, жившую неподалеку. Звали ее Эвелин Лахэ: «А по мне так – перебор. Почему бы просто не оставить Jackson 5?» Миссис Лахэ заведовала «Школой хороших манер миссис Эвелин» - для девочек, и, казалось, кое-что смыслила в имидже. Так и появились Jackson 5. По крайней мере, на бумаге.

По соседству с нами жил парнишка, Джонни Рэй Нельсон, наблюдать за ним было весело: бывало, его братец Рой частенько гонялся за ним с длинной палкой в руках. Джонни удирал и смеялся, а Рой клялся, что вот-вот его достанет. Когда же они, наконец, уставали и воцарялась тишина, он подслушивал у открытых окон - раздавалось наше пение. Как-то Джонни даже сказал, что умение гармонизировать мелодию в таком юном возрасте его покорило.

Хитрый Джонни однажды попросил Майкла исполнить ему песню, за что пообещал брату печенья. Вслед за Майклом подтянулись и мы четверо, выстроились в ряд и заголосили – за тарелку с печеньем.

В период между 1962-ым годом и до лета 1965-го года Джозеф работал, оттачивая наше мастерство. Репетировали мы по понедельникам, средами и пятницам – с 4.30-ти, после школы, до семи, иногда до девяти часов вечера.

В начале шестидесятых нашими кумирами становятся The Temptations. По мнению Джозефа, сочный хриплый вокал Дэйва Раффина, его подача – такой была наша планка. Но этого ему не хватало. Превзойти – вот к чему надо стремиться. Величие The Temptations  - всего лишь начало. «По всей Америке колесят группы, мечтающие о славе The Temptations, - говорил он. - Вы не станете одними из многих, вы станете лучшими!»
Он наглядно показывал цель, размахивая руками в районе поясницы. «Не здесь! НЕ здесь! Выше, больше!»... (он жестикулирует, два фута над головой) «Не останавливайтесь! Зрители скажут, что ребята ничего, неплохо выступили. Нет! Эмоции, эмоции, необходимо выступать так, чтобы все ахнули: «Ух ты, что это было??». Это вы их контролируете. Они – в вашем мире. Продавайте лирику. Заставьте их подняться на ноги и вопить от восторга».

Пятеро мальчишек, не достигших возраста тинейджеров, внимали отцу, пытаясь представить себе, как можно заставить вопить целый зал.

Когда Бабушка Марта мыла посуду, она выжимала полотенце до последней капли. Если кто-нибудь ставил это под сомнение, она могла с легкостью доказать свою правоту. Джозеф работал с нами также. С каждым новым днем мастерство наше прогрессировало, мы понимали друг друга все лучше, работали слаженнее, раскрывались, а Майкл – особенно. Джозеф показывал, как скользить, падать на колени, мы же добавляли что-то от себя. Смотрели на то, как выворачивали душу на сцене Дэйв Раффин и Джеймс Браун.

Многие говорили, что Майкл вел себя на сцене так, что казалось, будто ему намного больше лет, чем на самом деле. В этом возрасте его называли (и называют) стариком в теле мальчика, умеющим передавать эмоции и чувства, которых сам еще понять не мог, не говоря уже о переживаниях. Предполагают даже, что он был вынужден взрослеть быстрее, чем обычные дети. Правда же намного проще: он всего лишь подражал взрослым. Натасканный Джозефом, преподавателем по актерскому мастерству, Майкл стал виртуозом по части подражания. Каждый раз, когда Джозеф командовал: «Надо передать боль, покажите, играйте так, чтоб я мог прочувствовать ситуацию....»,  Майкл падал на колени, хватался за сердце и .... Казалось, ему действительно было больно. «Нет. НЕТ!», - твердил критик, жесче которого у нас никогда не было. «Не верю. НЕ чувствую».

Майкл изучал выражения на лицах людей, эмоции, также дотошно, как он поступал и с профессиональной деятельностью. Спросить его, чем он занимается? Передразнивает отца: «Продаю лирику...». Его работа начала концентрироваться на умении выгодно себя подать, для этого он проигрывал записи Джеймса Брауна, разбивал их на части, изучая каждую. Или смотрел фильмы с участием Фрэда Астера, лежа на ковре в гостиной, подбродок подпирал ладошками.

Не делал зарисовок или заметок– смотрел, не отрываясь, и впитывал информацию как губка. Если по телевизору показывали Джеймса Брауна или Фрэда Астера, а Джозеф был на работе, Мама заходила в спальню (спал он или нет – неважно). «Майкл, - шептала она. - Показывают Джеймса Брауна».
Мир переставал существовать для него, когда он видел своих кумиров. Он их обожал.

У нас был черно-белый телевизор Zenith, качество приема которого зависело от железной вешалки, и мы старались «раскрасить» картинку, прикладывая к экрану один из прозрачных листов - они  использовались в те далекие времена. Разные оттенки цвета на листе – синий  (для неба), желтовато-бронзовый (преображались люди) , зеленый (для травы). Приходилось и воображать свое.

Тем же способом начал пользоваться и Майкл: смотрел и запоминал. Казалось, информация, которую он воспринимал,  каким-то образом моментально преобразовывалась из просто увиденной (например, любой танцевальный элемент) - в реальную, будто его его мозг в ту же секунду давал команды телу. Смотрел, как работает Джеймс Браун – и становился Джеймсом Брауном в миниатюре. Он с самого начала двигался отточенно, будто танцевал не ребенок, а взрослый человек. Прирожденный талант. Он всегда понимал, что ему делать, где находиться.
Уверенность Майкла придавала уверенность и нам. Джозеф перетянул струны на гитаре, и я стал басистом. Как и Тито, я не читал ни одного нотного листа, и сейчас вряд ли прочту, но мне помогало умение слушать и быстро схватывать. Никто из нас не знал нот или аккордов. Ноты на бумаге (письменная инструкция) не передают чувств. Душа – вот откуда берется музыкальный слух. Возьмите Стиви Уандера – его слепота доказывает, что все дело в душе.
Мы с Майклом чередовались, оба исполняли ведущие партии, но, в основном, он был фронтменом группы. Мы выстраивались в гостиной так, как выстраивались бы на сцене. Я стоял слева, потом, справа от меня, Майкл, потом Джеки (самый высокий), Марлон (он был одинакового роста с Майклом), и Тито с гитарой. Таким образом, мы образовывали симметрию, будто пять полосок на эквалайзере.

Мы были не единственной группой в Гэри, которая мечтала о  возможности поработать в разных местах, рядом в Чикаго активно развивалась  соул-музыка. Одновременно с нами появилось несколько квартетов, все с поставленной хореаграфией. Но в нас было что-то особенное, и это понимал не только Джозеф, но и мы сами. Нас связывали кровные узы, а, значит, и синхронность и родство – то, чего не было у других коллективов. Эта общность и была нашим коньком, и я сомневаюсь, что у кого-нибудь еще в Америке имелся такой педагог, как у нас, страстно влюбленный в свое дело. Мы не боялись ошибок, потому что Джозеф научил нас представлять себе успех и верить в него: думай, представляй, верь, претворяй в жизнь. Как заметил Майкл в интервью Ebony в 2007-ом году: «Мой отец был гениальным преподавателем: он научил нас работать со зрителем, представлять себе порядок работы, не показывать своей боли, скрывать проблемы. В этом плане он был потрясающий».
Однажды Джозеф заставил нас встать напротив стены с вытянутыми руками. Наши пальцы почти касались стены. «Дотроньтесь», - сказал Джозеф. « Каким образом? Пальцы не достают...Невозможно», - ныли мы.
«Вбейте себе в голову: вы МОЖЕТЕ дотронуться до стены!» - настаивал он. Вот и еще один урок психологической подготовки: разум сильнее тела. «Поверьте в это», - сказал он. – Думаете, достигли своего предела? Нет, еще есть куда стремиться. Представьте себе, как вы до нее дотрагиваетесь». Майкл вставал на носочки, пытаясь нас перещеголять. Мы хихикали, он был самым маленьким, но уже хотел быть первым.

Если Джозеф и сомневался когда-нибудь в собственном влиянии на карьеру Майкла, то, взгляни он на стену в Хэйвенхерсте в 1981-ом году, сомнение это у него бы исчезло. Майкл повесил доску голубого цвета со словами: «Тот, кто стремится, дотрагивается до звезд».

Мы с нетерпением ждали Маминого возвращения с работы; с таким же нетерпением не могли дождаться, когда уйдет Джозеф, а Риби особенно– тогда она могла спать в настоящей кровати, с Мамой, а не на раскладном диване. Мы же отрывались и бесились, дурачились, выходили поиграть на улицу. Обычно наше детство связывают с ремнем Джозефа и расписанием репетиций, и, действительно, обстоятельства вокруг нас способствовали росту артистов, а не мальчишек. Но, вспоминая о жесткой дисциплине и инструктаже, я думаю и о веселье, слышу радостный смех. Рядом с нами всегда кто-то болтался, веселился, и эти воспоминания не известны общественности. Любой, кто был рожден в большой семье, скажет вам, что все помнят одни и те же события по-разному.

Пока Джозеф работал, Мама проверяла, не отстаем ли мы от расписания. «Песню выучили? А шаги?», - спрашивала она. Мама была «глазами и ушами» нашего отца, но позволяла играть и веселиться.

Мы разъезжали на велосипедах (их мастерил Тито из старых рам и колес), на картах, катались на каруселях и на роликах (купленных в сэконд-хэнде, они крепились к сникерсам). Нам не терпелось выйти из дома и пробежаться по Джексон-стрит. «Не дальше дома мистера Пинсена!» Мистер Пинсен был нашим тренером по баскетболу и жил через десять домов от нас.

Мы наслаждались семейными вылазками на природу, на Висконсил Деллс, где рыбачили с Джозефом, и где он учил нас с Тито и Джеки ловле на живца.  Останавливались всегда рядом со старыми индейскими деревушками, ходили тропами предков. Мы знали, что в наших венах течет кровь коренных американцев, племен Чоктау и Блэкфут. От них мы унаследовали высокие скулы, светлый цвет кожи и грудь без волосяного покрова.

+4

8

По приезду домой обычная жизнь продолжалась, в том числе и ссоры с братьями - телевизор служил камнем преткновения. Джеки предпочитал спортивные репортажи, Майкл с Марлоном – «Mighty Mouse» или «The Road Runner Show», а я – «Maverick» c Джеймсом Гарнером.  Но все пятеро обожали «The Three Stooges», «Flash Gordon» и любой вестерн, в котором играл Рэндольф Скотт. Именно «The Three Stooges» надо благодарить за первый урок гармонии, результатом которого стало наше пение Маме на кухне. «Hello… Hello…Hello».

Когда включался телевизор, мы часто собирались вокруг Мамы на диване. Смутно припоминаются мне счастливые сцены: Мама сидит в центре, Майкл лежит у нее на коленях -  лицом к экрану, я с одной стороны,  Марлон – с другой (позже к ниму присоединилась Джанет), Ла Тойя расположилась возле ног, прислонилась к дивану. Тито и Рэнди обычно лежали на полу, а Риби и Джеки занимали свои места в креслах либо садились на кухонные стулья. В одном из окон, распахнутом настежь в душные летние вечера, находился вентилятор, который гонял по комнате холодный воздух. Майкл частенько становился напротив (вентилятор работал в полную силу), радуясь тому, как развеваются его волосы.

Зимой таких проблем не возникало и холодного воздуха было достаточно: он проникал сквозь трещины в стенах плохо изолированного дома. Cтены были тонкие, лютые зимы Индианы пробирались в дома, a дорога в школу порой казалась экспедицией в Антарктику. По утрам Джозеф проверял, сварила ли Мама картошку - чтобы согреться, каждый из нас клал в карманы по горячей картофелине. Возможности купить перчатки у нас не было, шапки мы не носили из-за своих афро. За этим следовала другая процедура – Мама втирала вазелин в щеки, в подбородок, будто крем от солнца, он покрывал все лицо от лба до шеи, чтобы предотвратить пересыхание кожи в суровые зимы. И еще одна причина: по ее словам, мы должны были  «блестеть от чистоты». Иногда звучало модно. Мы говорили ей, что не встречали детей «с вазелиновыми лицами», а она отвечала, что мы выглядели чище.

Мама все еще надеялась, что Джозеф займется пристройкой к дому, и, пока на заднем дворе хранились кирпичи, она не собиралась сдаваться. Нас уже было восемь (родился Рэнди, позже появится Джанет), и в доме часто звучала фраза (кроме «Ну что, давай снова?»): «Этот дом разваливается на части». Так говорила мама. Деньги она начала откладывать еще с рождения Тито, накопила около трехсот долларов, и никто не осмеливался даже заикнуться о том, чтобы потратить их на восстановление водяного насоса или на новый телевизор. Мама собирала деньги на еще одну спальню...

Джозеф принял решение в одностороннем порядке, руководствуясь интересами группы. Старый Бьюик был со временем заменен на фургон Фольксваген, и однажды именно из последнего посыпались, как из рога изобилия, инструменты: микрофоны, стойки, усилители, тамбурины, музыкальная клавиатура, ударная установка и колонки. Казалось, что наступило Рождество, которого у нас никогда не было. От возмущения у Мамы перехватило дыхание: «Джозеф! – сказала она, направляясь к фургону, пока он вытаскивал инструменты, один за другим. – Что ты натворил? Что это такое?» Мы же были так взволнованы, что не знали, к какой из «игрушек» прикоснуться. Джозеф ходил от фургона к дому и обратно, а Мама бегала за ним. «Не могу поверить! – твердила она. – Мы детей нормально одеть не можем, у Джеки дыры в туфлях, дом разваливается, а ты пошел и купил инструменты?»
Но, как и во всем, что происходило в доме, за Джозефом всегда оставалось последнее слово. Он объяснил свой поступок: необходимое вложение капитала, «мальчиков нужно поддержать».

Я никогда не слышал ссор между родителями, потому что обычно Мама отступала первой, но в этот раз он перегнул палку. Он не только не обговорил свое решение с ней, но и потратил почти все сбережения, собранные с таким трудом. «Кэти, у тебя будет новая комната. Мы переедем в Калифорнию, я куплю тебе дом побольше, но мальчики не смогут выступать без инструментов!» В течение нескольких вечеров подряд мы слышали разговоры на повышенных тонах. Мама волновалась, она считала, что Джозеф поддерживает в нас несбыточные мечты, что окончится крахом. Отец же был тверд и уверен в своем решении, но он нуждался и в поддержке. Так он выражал свою любовь – верой в наш талант. Мама окутывала нас любовью и заботой, а от Джозефа мы получали то, что не могла дать она: отец придавал нам уверенность в своих силах, у него мы учились умению принимать решения. Когда дело касалось детей, они уравновешивали друг друга. Мама смотрела на жизнь практично, а отец вроде как считал, что «не посеешь – не пожнешь». Его «жесткая любовь» выражалась не в заботе или в ласках, а в достижении цели и в дисциплине. Было похоже на любовь тренера по футболу, когда все, что тебе нужно – победить в игре.  Чувства свои он выражал похлопыванием по спине, улыбкой либо радостно бил в ладоши. Он просто не знал ничего другого.

Такое напряжение сохранялось в доме еще несколько дней, пока Мама не успокоилась и не согласилась довериться игре Джозефа.  Просто пока нам не хватало выигрышных билетов.

Тем вечером 1964-го года по радио передавали особенную передачу, и в доме было тише, чем обычно. «Добрый вечер, спортивные фанаты со всей страны, - начал комментатор. – Вскоре мы получим ответы нa все наши вопросы. Листон в белых боксерских трусах с черными полосами. Клэй, выше на полдюйма, тоже в белых, с красными полосами...» Удивительно, как человек, голос которого раздавался из радио, мог описывать события так, что они оживали перед нашими глазами. Джозеф нетерпеливо тянет к себе приемник. «На кону пояс чемпиона мира по боксу в тяжелом весе.... – продолжает голос. – Если пройдет первый раунд, нас ожидают сюрпризы...»

Звонок. Рев толпы. Представляем себе соперника, Кассиуса Клэя из Луисвилля, штат Кентукки, который разминается в своем углу и ждет не дождется момента, чтобы отобрать пальму первенства у действующего чемпиона Сонни Листона. «ЗНАЙ НАШИХ!»

По совету Джозефа мы внимательно следили за боксерской карьерой Кассиуса Клэя, который в будущем станет известен как Великий Мухаммед Али.

Отцу нравилось, как владеет перчаткой Клэй, и он приводил нам в пример огонь в глазах молодого аутсайдера. Будучи подростком, Джозеф участвовал в соревнованиях по боксу в Окланде, и он рассказывал нам, мальчишкам в красных перчатках, как действовать, чтобы «никого не бояться».

«Врежь ему! Врежь ему! Врежь ему!» - выкрикивал Майкл, сидя на ступеньках дома, пока Джозеф выступал в роли судьи в поединках между соседскими мальчишками.
Он учил нас технике бокса и умению защищать себя. «Никто не одолеет Джексона», - говорил он, и был прав. Джозеф рассказывал, что сам он тренировался на крепких дубовых дверях Папы Сэмюэля, а не на боксерской груше, набивая мозоли и закаляя разум. Отец был самым сильным, самым жестким человеком из всех, кого мы когда-либо знали, и, я уверен, что, пока мы все собирались вокруг радио, он представлял себя на ринге.

Он постоянно напоминал нам о связи между боксом и миром развлечений. «Парить как бабочка и жалить как пчела – вот как надо действовать на сцене», - говорил он, ссылаясь на пресс-конференцию Клэя ранее на той же неделе. Джозеф всегда использовал интересные ассоциации.

Например, когда мы обсуждали фyтбол и Джима Брауна из Кливланд Бирз, он приводил в пример величайшего хафбека под номером тридцать два: «Никогда не проиграл ни одного матча, никогда не терпел поражения в тренировочных сессиях в течение девяти лет, потому что он понимает, как нужно работать, чтобы добиться успеха».

В домашней работе тоже прятались наставления. Те самые кирпичи на заднем дворе, которые так и лежали на своем месте слева (a пристройка так и не была построена), их было около ста штук, тяжелые шлакобетонные блоки. Перед нами была поставлена задача: перетаскать все, один за другим, в другую часть двора и сложить их там заново. Занятие казалось бессмысленным, но мы не задавали лишних вопросов, а просто делали то, что от нас требовалось. Когда Джозеф вернулся домой, он проверил работу. Аккуратно сложены?  Ровно?«Нет... Начинайте заново. Я хочу, чтобы они были сложены ровнее», - сказал он, и мы принялись передвигать их теперь справа налево, пока все не не получилось так, как нужно было отцу.  Мы учились дисциплине и перфекционизму, превозмогая  боль от царапин, порезов и нарывов. Работать одной командой. Делать все правильно. Не допускать ошибок. Если кто-то один не работает так, как надо, страдают все, страдает «подача». Понятно, записываем очередноe прaвило.

Такой подход к делу объясняет, почему некоторые из нас склонны к навязчивому неврозу, уже во взрослом возрасте.
Если Майкл заходил в комнату и видел, что подушка лежит не на месте, он ее поправлял. «Раздражает». С улыбкой. В моем случае бывало то же самое. И с Риби. «Помнишь кирпичи?», - говорили мы и начинали одновременно смеяться.

Таким образом, когда Кассиус Клэй заявил о себе на спортивной арене, он стал для нас идеальным примером для подражания, чем активно пользовался Джозеф. Появился кто-то, чьи способности ставили под сомнение именитые эксперты, но кто был уверен в собственной победе.

Человек из радиоприемника в красках описывал первый раунд, мы с жадностью ему внимали, а Майкл и Марлон изображали двух яростных соперников на ринге – Сонни Листон пропускал множество ударов. «Все дело в работе ног», - сказал отец. Мама пробормотала что-то насчет жестокости в спорте, но Джозеф ее не слушал, он был слишком занят, обсуждая трансляцию. «Представьте, будто Сонни Листон – это ваши зрители... Надо выйти, порвать всех и положить на обе лопатки!»

Тем вечером Кассиус Клэй выиграл поединок и стал самым молодым боксером за всю историю спорта, одержав победу над действующим чемпионом в тяжелом весе. «Я заставил этот мир поволноваться»,  - заявил он средствам массовой информации. И всем стало все ясно – и тем, кто был на ринге, и тем, кто радостно праздновал его победу в Гэри, Индиана.

Рядом с родительским домом росло дерево, его было видно из окна нашей спальни. Дерево стойко выдерживало все натиски Матери Природы. Оно гнулось, ветви его иной раз достигали земли, но сломить его не удавалось даже стихии. Если по Индиане гуляли ветра или чувствовалось приближение торнадо, мы с Майклом садились к окну и наблюдали за поединком сил Природы и НАШЕГО дерева. В моем представлении, дерево похоже на семью – со стволом-родителем,  с ветвями-детьми, которые тянутся в разные стороны, но произрастают из одного семени. Сильное и могучее, оно крепко стоит на земле, сопротивляясь любой непогоде.

Однажды я поделился своими мыслями с Майклом. Впоследствии он отразит их на табличке в Неверленде. Без сомнения, на нас влияли рассказы Джозефа о родственных связях, o деревьях (он сравнивал их с семейным очагом) и о корнях, какие должны почитаться в любом доме.

Оба моих родителя происходили из разрушенных семей, поэтому такие понятия как сплоченость и общность были для них очень важны. Отец все еще помнил игры в перетягивание каната, которые случались в его доме.

Родители Мамы развелись после их переезда из Алабамы в Индиану, она осталась с отцом, Папой Принцем, а сестра Хэтти – с матерью, Бабушкой Мартой.

Создавая семью, Мама и Джозеф пообещали друг другу всегда и везде держаться вместе. Нас, детей, они убеждали, что никто и никогда не встанет между нами.

Сцена ждала мальчишек из Jackson 5, но перед этим нам предстояло выучить еще один урок. Джозеф собрал всех на улице перед НАШИМ деревом, показал нам шесть веток равной длины и попросил отнестиcть к его следующим словам с особенным вниманием. Он напомнил нам о единстве, о том, как важно поддерживать друг друга, затем отделил одну из ветвей от других и сломал ее пополам. «Вот, что можно сделать с любым из вас, по отдельности...», сказал он. Пять веток все еще оставались у него в руках. Он крепко связал их, ветка к ветке, и попробовал сломать вязанку, сначала руками, потом через колено, но у него ничего не получaлось, несмотря на всю мощь рабочего со сталелитейного завода. «...A пока вы вместе, вы непобедимы», - закончил он.

+5

9

       Глава 4.               
Просто Дети с Мечтой

В СВЕТЕ СЕГОДНЯШНИХ СОБЫТИЙ.
Я думаю, известно, что наше первое настоящее публичное выступление, как Джексонс 5, было 29 Августа 1965 года - на седьмой день рождения Майкла. Тогда никто это не отметил. Дни рождения, как и Рождество, считались незначительными событиями, которые не отмечались свидетелями Иеговы. Но седьмой день рождения Майкла был отличен тем, что это не был другой, обычный, ничем не примечательный день.

Эвелин Лахэ, леди, которая первой предложил нам название группы, пригласила нас принять участие на показе детской моды, который она организовала в торговом центре «Биг Топ» на Бродвее и 53 улице. Она был комментатором на "Tiny Tots Jamboree" и мы были в записаны афише, как "Группа Джексонз файв: Еще одна великолепная группа маленьких музыкантов". Всё, что я помню – это внушительных размеров толпа молодых девушек и Джозеф, который говорил нам после шоу «добраться туда и начинать продавать фотографии».
В наших глазах джамбори было лишь разогревом для реальной сцены в школах Джеки и Ребби и средней школе имени Теодора Рузвельта, где нам предстояло выступать через несколько месяцев, в 1966 году. Мама сказала, что мы должны выступить на "лучшие места". Школа проводила ежегодный конкурс талантов, отличающийся разнообразием номеров: от эквивалента шоу «Город Гэри» до шоу Эда Салливана. Мы были самыми молодым представителями и не могли дождаться момента, чтобы показать себя.
За кулисами Майкл постукивал по бонго, он все еще репетировал. Джеки побренчал маракасами и ещё двое участников группы присоединились к нам: местные парни - Граф Голт, наш первый барабанщик, и Рейнард Джонс, которому случалось пару раз играть на бас - гитаре. Школьный зал был набит битком. Это была заплатившая толпа - по 25 центов за билет. Мы также знали, что увидим некоторые знакомые лица среди тех, кто расплющил носы о стекло окна в гостиной, поджидая подходящих моментов для насмешек над нами.
Когда Тито подошел к нашим гитарам, прислонённым к левой стене за кулисами, он обнаружил, что кто-то учинил саботаж, сбив все настройки звука. Совет Джозефа - "Всегда проверяйте настройки перед началом" – пошёл нам на руку в условиях имеющейся уймы времени. "Кто-то не хочет, чтобы вы выиграли , - сказал он, - именно поэтому идите и покажите им!"
Он стоял вместе с нами за кулисами, глядя в никуда так же уверенно, как и мы себя чувствовали. Он всегда был напряжен перед шоу, будь это дни талант-шоу или годы звукозаписи. На протяжении репетиций перед выступлением к нему невозможно достучаться, но наша подготовка была лучше некуда. Когда мы вышли, встреченные вежливыми аплодисментами, то просто перешли на автопилот, как часто случалось на репетициях. “My Girl” группы «Temptations» была нашей первой песней. Так как все с прикрытым любопытством сидели в этом перерыве между аплодисментами и музыкой, я посмотрел прямо на Тито и немного дальше него, в тень, на Джозефа. По-прежнему задумчив. Райнард набрал первые аккорды на бас - гитаре. . .мелодично вступил Тито на гитаре . . . потом Джеки на маракасах . . . Майкл ударил по своим бонго. . . и тогда я начал петь.
Наш момент настал, когда я стал исполнять следующую песню «Temptations» - более быструю "Get Ready". И Джеки, Марлон и Майкл убили всех наповал прямо со сцены, добивая вокалом Майкла в финальной песне Джеймса Брауна "I Got you (I feel good)". С первых же аккордов толпа была на ногах. Я посмотрел направо, ожидая одобрения от Джозефа. По-прежнему задумчивый, руки свисают вдоль тела. Только губы его двигались, когда он беззвучно пропевал слова, зациклившись на Майкле. "Аааааууу!"
Майкл вскрикнул: “I FEEEEL good . . .”. От его пронзительного оглушающего взвизга у всех отвисли челюсти, толпа кричала от восторга. Тогда, во время нашей заключающей песни “I Got The Feeling” он заставил их прочувствовать это. Он выскочил в центр сцены и начал танцевать, как танцуют кружащиеся дервиши. И это в возрасте семи лет!
Мы не могли выступить так хорошо, но Майкл порвал их. Не важно, что это была всего лишь местная школа. Когда вы дети, кричащая толпа есть кричащая толпа.
За кулисами после шоу, мы прыгали, бесились, переживая все это снова и снова. Я думаю, что это было похоже, как если бы кто-нибудь забил великолепный гол, или отправил соперника в нокаут в первом же раунде. Джозеф был . . . сдержан. "В целом, вы выступили хорошо, - сказал он нам, - но у нас есть ещё кое-какие дела."
Следующее, что я помню, - MC объявил нас победителями. Нас зажали на сцене. Ещё больше восторженного крика. Как ни странно, мы выиграли даже у Дениции Уильямс. Несколько лет спустя она выпустила свой хитовый сингл, который долго продержался на верхах чартов - “Let’s Hear It For The Boy.” В ту ночь мы не нуждались в одобрении Джозефа: мы с первой попытки стали победителями и это было великолепно по любым стандартам..
Мы вернулись домой, и устроили празднование с мороженым всей семьёй. Джозеф указал на небольшую коллекцию бейсбольных трофеев в уголке почёта в гостиной, говоря о наших других увлечениях. Эти трофеи стояли там, как неоспоримый реквизит для поддержки единственного заключения, которое он всегда делал: были вознагражденным значить быть лучшим.

Из окна нашей спальни открывался вид на бейсбольное поле около средней школы имени Теодора Рузвельта, где мы часто проводили время за игрой. Если бы нам тогда дали выбор между музыкальной карьерой и спортивным будущим, я думаю, мы бы отдали предпочтение бейсболу. Особенно Джеки, спортивный лидер в семье. Всякий раз, когда он ссорился с Джозефом и вознамеривался бежать из дома «ну точно насовсем» мы всегда знали, где его искать. Он прятался в пыльном маленьком блиндаже через дорогу от дома, напротив трибун, и сидел там, бросая бейсбольный мячик о стенку.
Мы бы выбрали бейсбол только по одной причине – спортивнее будущее выглядело куда более реалистичным, тем более трое из нас уже имели доступ к юношеской лиге. Миниатюрные золотые игроки, замахивающиеся битой, уверенно разместились в нашем семейном уголке почёта, и были определённым свидетельством чемпионатов, выигранных с нашей командой - Katz Kittens в малой бейсбольной лиге Гэри и, как следствие, славы. Мы выросли, наблюдая за Chicago Cubs, и стремясь наследовать своим кумирам - Эрни Бенксу, их первому чернокожему игроку, и Рону Санто.
Джеки был так хорош, что ему предлагали работу в более серьёзных командах, чем наша, и он практически был уверен, что дорогостоящие контракты неизбежны. Он был великолепным питчером и защитником. Бейсбол в его сердце занимал больше места, чем в сердцах всех нас вместе взятых. В играх Майкл был нашим мини талисманом. Он всегда сидел на трибуне между Марлоном и Джозефом, одетый в джинсы, маленькую бело – зелёную спортивную куртку, которая спускалась до коленок, жевал красные тянучки и шумно радовался, когда кто-нибудь из нас зарабатывал мяч. Однажды вечером была «большая игра» с несколькими местными противниками. Я был аутфилдером, Тито был на вторых позициях и Джеки играл за питчера. Мы начали зарабатывать отличную репутацию «Мальчиков Джексонов» и умение Джеки было ключом к этим столь трудно зарабатываемым баллам.
Во время разогрева тренер подкидывал мячи в воздух, чтобы мы смогли потренироваться, а потом ударял по одному из мячей так сильно, что тот улетал где-то за облака. Мы были научены «звать» мяч при желании отбить, или словить его, потому я бежал и кричал: «МОЙ!!! Я возьму его…» Уэсли, наш защитник, который был полностью поглощён игрой, бежал за тем же мячом, но не «звал» его. Он просто не сводил глаз с падающего шарика. БУМ! Мы столкнулись. На мгновенье я ослеп. В глазах мелькали звёздочки, будто Джозеф хорошенько огрел меня ремнём. Уэсли заехал мне лбом в открытый правый глаз. Он стал холодным, и повсюду была кровь. Я помню заинтересованные лица людей, склонившихся надо мной. Потом они расступились и сочувствующее лицо Джозефа закрыло весь обзор. Его страдальческое выражение не покидало меня всю дорогу в больницу, или даже когда врач наложил мне четырнадцатистежковый шов. Я был весь в синяках, опухший и страшный, потому мой "образ" работника искусства был поставлен под угрозу. Пока мама благодарила Бога за то, что я не потерял зрение, Джозеф проклинал себя за то, что позволил этой травме вообще появиться. Затем он принял быстрое и очень разумное решение: «Больше никакого бейсбола, Джермейн. Никто не будет играть. Это слишком опасно.»
Я больше не помню ничего из происшествий той ночи, кроме безутешного горя Джеки и его траура по мечте, которая закончилась только из-за того, что «какой-то болван не «позвал» мяч.» «В один прекрасный день ты вспомнишь мой запрет и поблагодаришь меня. – отрезал Джозеф без малейшего сочувствия. – Ты слишком молод, чтобы понять.»

Как чемпионы высшей школы имени Теодора Рузвельта, мы приняли участие в следующем чемпионате. Его мы тоже выиграли и объективы корреспондентов газеты «Гэри Пост Трибьюн» запечатлели это событие для потомков в чёрно-белом цвете. Я помню, ту жутковатую фотографию, потому что огромная повязка все еще пересекала мою правую бровь. Осознание важности получения приза и завоевания первого места пришла к нам тогда, когда мы один раз проиграли. Это было в высшей школе Хораса Манна и причиной, по которой наше поражение запечатлелось в моей памяти, стал абсолютно новый цветной телевизор.
Проблема в том, что Джозеф не был рад проигрышу, потому никто из нас не знал, как вести себя в гостях. Мы знали, что злорадствовать над соперниками не было причины, но и особо разочаровываться тоже причин не было. Марлон первым нарушил молчание, когда мы паковали вещи и собирались выходить на улицу: «По крайней мере мы выиграли цветной телевизор» - произнёс он, выражая общий настрой, а мы уже почувствовали конец просмотру телепередач через разноцветный пластиковый лист.
Но Джозеф не видел никакого утешения в премии и оставался непреклонен. «Победитель есть только один, а выиграть означает быть первыми, а не вторыми» - сказал он, утверждая своё мнение и среди нас. Мы так и не забрали наш цветной телевизор после тех соревнований. Джозеф ответил, что мы этого не заслуживаем. Нет награды за второе место.
Я очень жалею, что не записывал интересные моменты и не вёл дневник особенно теперь, когда Майкла уже нет с нами. Глубокая потеря заставляет тебя хвататься за мельчайшие воспоминания, проявляется желание вспомнить каждую подробность, каждый пережитый вместе опыт, который вы когда-то приняли за должное. Всё наступало и проходило так быстро, что годы, выступления, турне слились в единое целое. Те ранние годы Jackson 5, напоминают мне скоростной железнодорожный путь: все города и селения по пути следования промелькнули мимо поездных окон, и только некоторые места отъезда, назначения, и некоторые памятные станции до сих пор остались в памяти. Между 1966 и 1968 годами все наши выходные мы тратили на укрепление нашей репутации. Мы выступали перед смешенной аудиторией: дружественная, активная, пьяная, равнодушная... Как правило, один только вид пяти детей, поднимающихся на сцену, привлекает внимание публики и фактор «милых деток» всегда был на нашей стороне, особенно с Майклом и Марлоном впереди. Это абсолютно невообразимое чувство, когда твои песни заводят индифферентную толпу.
М-р Лаки влыдел таверной, в которой мы провели очень много ночей и где мы заработали наши первые деньги – 11 долларов на пятерых. Майкл тратил всю свою долю на конфеты, которыми потом делился со всеми детьми в округе. «Он зарабатывает свои первые деньги, а потом тратит их на сладости для других детей?» - Джозеф был поражён. Но когда дело дошло до «делёжки, и делёжки поровну» Майкл носил самую сверкающую рубашку. Мама всегда воодушевляла нас думать о других и совершать хорошие дела. Между тем, наши родители поддержали наш прогресс путем инвестирования «в шкаф» .Нашей привычной формой была белая рубашка, черные брюки-клеш и красный пояс, или темно-зеленый блестящий костюм с белоснежной накрахмаленной рубашкой. Мама собственноручно перешивала наши костюмы на домашней швейной машинке, и дама по имени миссис Роач нашили эмблему «J5» на нагрудный карман пиджака. Эта деталь запомнилась мне только потому, что эта дама пришила эмблемы немного криво и неудобно, но мы восприняли это, как неисправимое.
Если мы не выступали у мистера Лаки в таверне, то проводили время на сцене ночного клуба «Guys and Gals» или в «High Chaparral» в южной части Чикаго. Чаще всего, мы выходили на сцену не раньше 11:10 и не уезжали раньше двух часов ночи, потому мы редко появлялись в школе на следующий день и на подъезде к 2300 Jackson Street все пятеро братьев уже крепко спали.

+8

10

Однажды вечером перед шоу мы выезжали из отеля в Гэри и поняли, за что наш город печально известен, как город с повышенной преступностью. Если глубоко покопаться в исторических данных, то можно обнаружить, что на восток от Нью-Йорка существовали небольшие центры зарождающегося гангстерского движения задолго до его появления в Чикаго. Я ничего не знал об этом. Все, что я знаю это то, что у местных не было никакого иммунитета от насилия. Уже смеркалось, и мы несли наше оборудование внутрь через черный вход, когда Джозеф был остановлен пятью молодыми людьми, лет двадцати на вид. «Хотите мы Вам поможем с этим?» - спросил один из них, хватая микрофонную стойку.
Джозеф понял, что его хотят ограбить и, крепко держась за стойку, оттолкнул человека. Всё случилось очень быстро, так как в следующее мгновенье все резко повернулись к Джозефу, и тот упал под градом ударов и пинков. Майкл и Марлон закричали: «Джозеф! Нет! Джозеф!» Члены банды начали использовать барабанные палочки и микрофонные стойки в качестве оружия. Джозеф скрутился в клубок, прикрыл лицо руками и покорно принимал удары.

Тем временем Майкл помчался к телефонной будке внизу улицы и вызвал полицию. «Я не мог достать до автомата, потому мне пришлось прыгать, чтобы опустить монетку в щель» - позже признался он. К моменту его возвращения банда уже ретировалась и Джозефу помогли подняться на ноги работники отеля. Ему досталось порядком – всё лицо кровоточило и уже начло опухать. Кто-то из братьев принёс из бара в холле немного льда и Джозеф обернул сломанную руку. Также у него была сломана челюсть. Немного посидев на бампере фургона, он успокоился и взял себя в руки. Потом посмотрел на нас подбитым глазом: «Я в порядке». Он сказал Майклу и Марлону вытереть свои слезы.
«Вы не можете выступать в таком состоянии» - аргументировал он.
«Ты действительно хочешь, чтобы мы пошли выступать?» - недоверчиво спросил Джеки. «Люди пришли, чтобы увидеть тебя сегодня. Они хотят увидеть тебя.» - сказал он, осторожно поднимаясь на ноги. «Я пойду к врачу утром».

В ту ночь, мы должны были собраться и сосредоточиться на нашем выступлении. Джозеф, как всегда, был вездесущим, потирая руки, с неуклюжими повязками на лице. Он преподнёс нам пускай непреднамеренный, но бесценный урок: что бы ни случилось, шоу должно продолжаться.

Я не помню, чтобы мы делали домашние задания по вечерам в будни. Мы ужинали, а потом начинали собирать оборудование для выступлений. Домашние задание представляло собой то, что мы успевали состряпать на выходных, или нацарапать утром, не вылезая из постели. Это было наше детство, которое затмили взрослые обязанности.. В нём всегда было новое шоу, требующее подготовки, новая рутина для заучивания, или новый город для покорения.
В возрасте девяти лет Майклу пришлось быстро взрослеть. Впрочем, как и всем нам. Теперь у нас была профессия, в которой детям не оставалось ничего другого, как играть. Но если бы всё произошло по другому, мы бы никогда не прорвались на эстраду, как Джексонс 5 и мир никогда бы не услышал музыку Майкла. Мы видели в выступлениях настоящее развлечение и ждали следующего выхода, как другие дети ждут времени, отведённого им на развлечения.

С мистером Лаки и  клубом «Guys and Gals» мы имели постоянный источник дохода, потому Джозеф бросил работу на консервном заводе и перешёл на пол ставки на «Мельнице». Наши кассовые сборы не всегда были достаточными, но Джозеф продолжал делать ставки на наше большое будущее и твёрдо держался поставленного курса. Мама сокрушалась, но, очевидно, Джозеф убедил её в свое правоте. Она молча кивнула в знак согласия и затем, зная свою маму, я могу с уверенностью сказать, что она провела не одну ночь без сна, вознося за нас бесчисленные молитвы Богу.

Она не сразу узнала, что наши выступления чередовались со стрип-номерами. Это было разнообразие номеров ночного клуба и мы часто, в перерывах между песнями, забирались за кулисами и наблюдали за полуобнажёнными дамами в кружевных чулках и подвязках, ждущих своего выхода. Если празднование Рождества и дней рождения было грехом, то наблюдение за стриптизёршами в ночные часы приравнивалось к визиту к дьяволу, потому мы не могли винить Джозефа за некоторую скрытность по отношению к маме. Но эта игра длилась только до той ночи, когда один из шальных аксессуаров случайно затёрся между нашими личными вещами. Мама решительно прошагала из нашей спальни в гостиную, держа двумя пальцами лифчик с кисточками в районе сосков. «Откуда ЭТО у вас?» - Джозеф онемел, пожалуй, впервые в жизни.
«Ты держишь детей на сцене всю ночь, когда им утром нужно идти в школу, да ещё и позволяешь им подглядывать за обнажёнными женщинами? С какими людьми ты путаешь наших детей? Ты и так показываешь им предостаточно ночной жизни, Джозеф!»

Мы, братья, рассматривали такие случаи по разному. По моему мнению, тело женщины является гипнотически красивым, но Майкл считал, что эти дамы унижают себя, дразня мужчин своим телом, а мужчины воспринимают их только в качестве сексуальных объектов. Да, он разинул рот и захихикал, как и все остальные, но относился к происходящему он несколько иначе. Майкл всегда вспоминал, как одна танцовщица – её звали Рози, сняла свои трусики и кинула их в зрительный зал, а потом сексуально покачивала бёдрами в то время, как толпа воющих мужчин пытались прикоснуться к ней. В такие моменты Майкл всегда прятал глаза: «Оооооо, чувак. Ну зачем же она так делает?»

Мама сказала нам, что она не догадывалась, что там были стриптизёрши до тех пор, пока не прочитала автобиографию Майкла. Я думаю, что это официальная фраза для свидетелей Иеговы и прессы. Не то чтобы на её мнение влияла церковь. Как она говорит, ни одна мать не пожелала бы, чтобы её сыновья околачивались в такой компании поздней ночью. Я думаю, что это как раз то место, на котором и была главная разница между мамой и Джозефом. Она рассматривать нас как своих сыновей и часто беспокоилась по поводу воздействия всех этих концертов и путешествий на нашу, тогда ещё детскую, психику, а для Джозефа мы были сначала артистами и только потом уж сыновьями. Он принимал всё и всех, если это служило нужным шагом в верном направлении.

Выступлений среди недели для Джозефа было недостаточно. При содействии двух Чикагских диджеев - Е.Родни Джонса и Первиса Спанна он устраивал нас всюду, где можно было найти хоть пару рабочих часов. Эти парни действовали в качестве наших клубных промоутеров, а также буккеров для Би. Би. Кинга и Кёртиса Мейфилда, но всё-таки их основная работа была в прямом эфире на филиале чикагском WVON радио - самой популярной радиостанции в Гэри. Благодаря Первису, работающему в ночную смену и Родни, сменяющему его в дневное время, соул музыка всегда звучала в динамиках, потому наше продвижение было в надёжных руках: «чёрное» радио в то время представляло собой лучший способ быть замеченным. Если ваши песни звучали на WVON, то вы всегда были на слуху у местных звукозаписывающих компаний.

Первис в своей неизменной серой федоре с чёрной лентой раскручивал нас заверяя всех, кто переступал порог его студии: «Подождите немного, и вы увидите этих детишек в действии!» Джозеф время от времени проклинал чеки Первиса, коими последний не так уж и часто жаловал нашу семью, но недостаток финансовой надёжности он полностью окупал словоохотливостью. Он вместе с Родни Джонсом проталкивали нашу группу так, как никто другой до них и после них не делал.

В результате мы вместе с инструментами запихивались в маленький грузовичок Джозефа, оставляя на хозяйстве маму, Ребби, Ла Тойю, Ренди и маленькую Джанет, и ехали на очередное шоу. Через некоторое время мы увидели ещё больше театров, клубов и школ, чем в начале своей творческой карьеры. В нашем бусике осталось только два места спереди и водительское кресло, а все остальные места были убраны, чтобы освободить место для усилителей, гитар, ударной установки и другого оборудования. Также к задней стенке была привинчена скамейка, но мы устраивались где попало, подкладывая барабаны под голову. Более плотно упаковываться было некуда, но в дороге не прекращались шутки, песни и подколы. Пока Джозеф вёл машину, мы с братьями проигрывали в голове всё шоу подряд.
"В этой части, не забывайте, что мы включили это слово . . ." - подсказывал Джеки.
Или Тито: "В начале припева, помните, поднимите ваши руки".
Или Майкл: "Джеки, ты пойдешь один конец на сцену, я буду в центре. Марлон, вы идите в другую сторону . . ."

Вот так мы за дорогу устно повторяли все номера. И совсем не имело значения то, по возрасту мы были от 7 до 17 лет. Здесь не было разделения по авторитету.
Мы все репетировали на равных, и Майкл был самым горластым, самым креативным. Это выказывалось не только в том, что он держался наравне со всеми, а и в том, что он вёл разговор, как старший по возрасту. Из-за постоянного контроля Джозефа мы всегда были на высшем уровне, но Майкл находил способ усовершенствовать выступление, добавить что-то своё. Он добавил динамики нашей хореографии, что дало нам дополнительный бонус, да ещё и в середине выступления делал вставку из своей хореографии, что поднимало наше выступление на совершенно другой уровень, а потом становился обратно в строй. Я знал, когда он собирался разнообразить номер, потому что каждый раз перед танцем он оборачивался ко мне и подмигивал.

Майкл также стал шутником. Если кто-нибудь из нас имел неосторожность заснуть с открытым ртом, он писал на бумажке какую-нибудь глупость, к примеру, «У меня воняет изо рта», а потом слюнил эту бумажку и прилеплял её спящему к нижней губе. Майкл находил эту шутку невероятно смешной. Если это были не бумажки, прилепленные к нижней губе, то это был порошок в брюках, от которого начинаешь чесаться, или подушка, издающая неприличные звуки, умощенная на сиденье. Майкл всегда играл роль главного шута в стае.
Летом 1966 года мы проехали полторы тысячи миль, останавливаясь только для дозаправки, чтобы выступить в «Старом зале» в Уинслоу только потому, что отец Самюэль, живший неподалёку, хотел показать нас своей непомерной толпе родственников. Это означало езду всю ночь с пятницы на субботу, выступление днём, возвращение домой далеко после полуночи в ночь с воскресенья на понедельник и последующее появление в школе утром в полусознательном состоянии. В тех длинных путешествиях Майкл шутил гораздо меньше.

Я хорошо запомнил один случай – я сидел рядом с Джозефом и он вдруг остановился, закрыл ладонями лицо и начал энергично растирать щеки. Его глаза слезились. Он поймал мой взгляд: «Просто устал» - он будто оправдывался сам перед собой и перед нами за свою секундную слабость. Он взял пять минут перерыва, и мы снова отправились в путь.

К этому времени у нас появился новый барабанщик по имени Джонни Джексон и, не смотря на идентичность фамилии, он не наш родственник и не имел к нам даже отдаленного отношения. Похожая фамилия была чистой случайностью, которой впоследствии с успехом пользовались публицисты. Мы нашли его, потому что он посещал среднюю школу имени Теодора Рузвельта вместе с Джеки и местный учитель музыки порекомендовал нам его. В возрасте около 14 лет, он был веселым маленьким юмористом с заразительной, нахальной улыбкой. Он был лучшим молодым барабанщиком на мили вокруг, и Джозеф был уверен в его квалификации, как и в профессионализме Майкла. Джонни был отличным бэк-беем, великолепно чувствовал ритм. Он бил по барабанам так сильно, что мы чувствовали вибрацию, идущую от установки через всю сцену. Джонни Джексон помог сформировать наше звучание.

Еще одним дополнением к "семье" был добрейший человек - Джек Ричардсон, друг Джозефа. Он вступил в нашу группу водителем, так как для Джозефа бесконечные мили дороги были утомительными. Джек оставался с нами долгие годы и стал неотъемлемой частью группы. Часы, безропотно проведённые им за рулём, говорили о его вере в наши силы. Где бы мы ни выступали – будь то Канзас-Сити, Миссури или Огайо - Джек всегда с энтузиазмом откликался на новые поездки.

Наш нескончаемый марафон автомобильных поездок был необходим потому, что, по мнению Джозефа, мы должны были уметь общаться как с белой, так и с чёрной аудиторией." Он решил построить для нас интернациональную фан-базу как раз в то время, когда борьба за гражданские права «чёрных» была в разгаре. Расовые предрассудки для нас не имели значения, как и для других детей. Мы не разбирали толпу на цвета, мы просто пели для людей. Реакции публики была ответной – они любили нас.

+4

11

Все разговоры о бизнесе также с успехом миновали нас – мы просто запрыгивали в свой бусик, колесили по штатам и отыгрывали выступления. Это все, что нам было интересно. Пока мы шатались по гостиничному номеру после шоу, Джозеф налаживал контакты и заводил знакомства от нашего имени. Единственное, чего мы действительно хотели, так это вернуться домой, но Джозеф возвращался с известиями о новом контракте, и нам снова приходилось напяливать концертные улыбки. Во время нашей борьбы за признание Джозефу всё время приходилось бороться с недоверием других людей насчёт нашей успешности. Как правило, он не мог сдерживаться.Во время нашей борьбы за признание Джозефу всё время приходилось бороться с недоверием других людей насчёт нашей успешности. Как правило, он не мог сдерживаться. Он говорил, что если Стиви Уандер смог, то и его дети смогут.

А потом пришла надежда в лице гитариста по имени Фил Апчерч, с которым мы познакомились после некоторых шоу в Чикаго. Джозеф с плохо скрытым восторгом рассказывал нам, что этот музыкант уже имеет опыт работы с такими известными людьми, как Кертис Мейфилд, Вуди Герман и Ди Кларк. В 1961 году, он выпустил сингл “You Can’t Sit Down”, который был продан в размере более одного миллиона копий. «он хочет поработать с вами над демо – записью» - заявил Джозеф. Это было важным событием, так как Фил имел определённые связи в Детройте и был довольно влиятельным человеком. Мы прыгали от радости, как тогда, когда Джеки забил великолепный мяч. Майкл высвободился из крепкого кольца наших объятий и обнял Фила за колени. «Можете дать мне автограф?» Филу в то время было не более двадцати пяти лет, он вытащил помятый клочок бумаги из кармана и нацарапал торопливую подпись. Майкл крепко держал своё сокровище в ладошках всю дорогу домой.

Больше всего мне нравится окончание этой истории. Около десятилетия спустя Фил позвонил Майклу и попросил у него ответный автограф. Но он получил сверх просимого – приглашение играть в сингле “Working Day and Night” в Off the Wall - первом сольном альбоме Майкла.

Ещё тогда, в Гэри, мама спросила Джозефа, кто же платит за студию и копии записей. «Я» - ответил Джозеф. И добавил – «Всё ещё только начинается».

* * *

Я не помню истинный порядок происходящих дальше событий, но дело было приблизительно так: Фил Апчерч находился под эгидой того же менеджера, что и R&B певец Ян Брэдли. В 1963 году он выпустил свой первый хит “Mama Didn’t Lie”. Человек, стоящий за юридической стороной этой песни был саксофонист и композитор Эдди Сильверс, ранее работавший с «Fats Domino» и действующий музыкальный директор молодого лейбла, «One-derful Records». В своё время Эдди написал песню для нашей демо-записи, “Big Boy”.

Я подозреваю, что Первис Спанн, также сыграл свою роль в этом, грубо говоря, заговоре, но моя память изменяет мне. Я понятия не имею, почему лейбл «One-derful Records» не был заинтересован в нас, но ещё мы знали, что «Steeltown Records» были у наших ног в лице автора песен, основателя и партнера компании Гордона Кита. Когда он появился, Джозеф был не особо взволнован, потому что он был парнем – трудягой, утвердившим такую марку около года назад со своим партнёром – бизнесменом по имени Бен Браун. Этот контракт с трудом тянул на большую мечту, но Кит был готов подписать нас. Как говорила мама: «Он хотел втянуть нас в длинную игру, но Джозеф сказал: «Нет, у нас есть интересы и в других лейблах, я не буду тянуть эту лямку». Парень так отчаянно хотел записывать нас, что согласился на кратчайший из возможных контрактов – всего шесть месяцев сотрудничества.»

Джозеф никогда не рассматривал «Steeltown», как сильных игроков в большой игре, но позже он имел возможность оценить этот контракт по достоинству – он вывел нас на вершину местного радио. "Big Boy" был нашим первым синглом, выпущенным в 1967 году. По подсчётам Кита, было продано примерно 50 000 экземпляров по всему среднему западу и штату Нью-Йорк. Мы даже попали в двадцатку лучших синглов в журнале «Джет». Но величайшим моментом был тот, когда станция WVON впервые поставила нашу песню. Мы сгрудились вокруг радио, не веря тому, что мы слышим наши голоса из этой коробки. Это было похоже на снимок групповой фотографии. Каждый хочет найти себя и посмотреть, как он выглядит. Так же было и с радио – мы вслушивались в свои голоса и вздохи бек вокала. Мы провели чертовски тяжёлую работу в этой гостиной, и вдруг эта работа транслируется на всё Гэри и Чикаго: мы были в восторге.

* * *

В наших сердцах выступления занимали всё место, свободное от родных, потому наше академическое образование, казалось, почти не имело значения. Было невероятно трудно настроить себя на учёбу и спуститься с небес на землю, тем более мы знали, что сцена будет нашим основным занятием в жизни и Джозеф, к счастью тоже это понимал.
В школе на самом деле было грустно, потому, что она разлучала нас. Она разделила нас по разным классам, а Джеки и Тито учились в других школах. Я чувствовал себя неуютно без своих братьев. Я говорю «своих» братьев потому, что мы были не просто родственниками, мы были одной командой. Я постоянно ловил себя на том, что время от времени смотрел на часы, с нетерпением дожидаясь перерыва – тогда я, Майкл и Марлон снова могли быть вместе. Учителя приняла мое равнодушие, за хорошее поведение, так я стал любимчиком учителей. Я был одним из тех удачливых студентов, которым не нужно было стараться слишком сильно, чтобы получить хорошую оценку. В результате, я стал доверенным мальчиком на побегушках – возьми то, принеси это.

Я использовал эти «побегушные» работы, чтобы убедиться, что с Майклом всё в порядке и постоянно пробегал по его этажу. Я стоял в коридоре, и подолгу смотрел в открытую дверь, в том месте, где меня не мог заметить учитель. Майкл всегда был сконцентрирован на задании – смотрел на доску, или низко опускал голову и, высунув кончик языка, что-то старательно выводил в тетрадке. Ребенок сидевший рядом с ним, первым замечал меня и начинал подталкивать Майкла. Майкл бегал взглядом между мной и учителем – он никогда не любил зарабатывать проблемы. Когда она отвернулась, он быстро махал.

Мама считала немного странным то, что я «пасу» Майкла, но я находил это абсолютно нормальным – просто забота о младшем брате. Я выполнял свой долг. Майкл успевал в школе гораздо лучше меня. Его жажда знаний была гораздо больше, чем у всех нас вместе взятых. Он был из тех детей, которые очень любопытны и не устают вечно спрашивать: «Почему? Почему? Почему?». Он всегда подмечал очень мелкие детали и слышал всё, что говорилось и имело хоть какую-то важность для него. Я уверен, что в его голове встроен чип для моментального запоминания сведений, фактов, цифр, генерации текстов песен и танцевальных движений.

Мне постоянно приходилось отводить Майкла в школу, потому что сам он сбегал домой. Возвращение из школы домой показывало, кто с кем был близок больше остальных. Майкл и Марлон бегали вместе, как Бэтмен и Робин.

На улице или на физкультуре в школе Майкл постоянно подбивал Марлона на перегоны…и всегда с лёгкостью обгонял его. Марлон ненавидел проигрывать, как следствие он обвинял Майкла в жульничестве, Майкл, оскорблённая добродетель, вступался за свою правоту и они начинали драться. Тогда Джеки был вынужден разнимать раскрасневшихся и взъерошенных братьев. Это всегда озадачивало Майкла, почему всё надо сводить на драку. «Я выиграл честно» - Майкл складывал руки на груди, сжимал губы и выглядел обиженным на весь свет.
Их суммарная энергия была неумолима. Братья прыгали, бегали вокруг дома и внутри, еле выруливая в узких коридорчиках, кричали, смеялись, кричали, бесились и снова кричали. Эта удвоенная энергия доводила маму до безумия, особенно когда она готовила ужин. Она изловчалась, ловила обеих мальчишек за шивороты и лёгкими, но уверенными пинками втолковывала братьям
- Ай!!!
- Вы, мальчики, должны успокоиться.

И они успокаивались. Минут эдак на двадцать. Затем они запирались в спальне и начинали играть в «Армию» - «стреляли» по прохожим из веников.
Тито и я были тенями друг друга, и мама одевала нас похоже, оставляя одежду, из которой мы выросли нашим младшим братьям. Мы использовали Майкла и Марлона для исполнения мелких поручений, но Джеки мы давали больше свободы – он был старше и увереннее, ещё был малыш Ренди, ещё достаточно несмышлёный, чтобы влазить в наши разборки.
Кроме нас, членов семьи, почти никто не понимает Майкла, или делает это с трудом только по одной причине – он становится настоящим только в двух местах: в уединении собственного дома, и на сцене. Всю свою энергию и внимание он умел направлять в нужное русло ещё со времён Jackson 5: никакой другой ребенок не мог бы выглядел таким уверенным и властным, как он. На сцене Майкл был воплощением уверенности и координации, но на школьной спортплощадке он всегда «тормозил», пока его не окликали.

Одним из лучших друзей Майкла был мальчик по имени Бернард Брутто. Он был близок к нам обоим, на самом деле, но Майкл очень любил его. Он был похож на маленького медвежонка - с пухлыми, кругленькими щёчками, которые застенчиво краснели, когда он смеялся. Он был того же возраста, что и я, но такого же роста, как Майкл, и я думаю, что Майклу нравилось то, что парень постарше хотел быть его другом. Бернар был приятным парнем. Мы все переживали за него, потому что он был единственным ребёнком в семье, к тому же лишённым отца, и мы пытались понять, как это, чувствовать себя одиноким дома. Я думаю, именно поэтому мы восприняли его как редкого друга, единственного постороннего человека, удостоенного почетного членства в «the Jackson brothers» клубе.

Майкл терпеть не мог, когда Бернард плакал и не выносил, когда он расстраивался. Если это вдруг случалось, Майкл плакал вместе с ним. У него с раннего возраста была чрезвычайно развита чувствительность и умение сопереживать. Но Бернард сопереживал нам тоже. Однажды, холодным снежным вечером, Джозеф сказал мне идти в магазин, чтобы купить что-то для домашней аптечки, и я отказался. В наказание он несколько раз ударил меня по голове большой деревянной ложкой. Я плакал всю дорогу туда и всю дорогу назад, и Бернард пошел со мной, чтобы немного поддержать, подбодрить меня.
- Иногда Джозеф пугает меня - сказал он.
- Могло быть и хуже - я шмыгнул носом.

Могло быть и хуже. Мы могли бы и вовсе не иметь отца - подумал я.

Одними из наиболее значимых музыкальных влияний в жизни Майкла было появление «Sly» и «the Family Stone». Натолкнул нас на этих исполнителей наш новый клавишник – Ронни из Хеммонда, восточного Чикаго, слишком высокий, чтобы удобно себя чувствовать в нашем крохотном бусике. Его живой дух добавил веселья атмосфере утомительных переездов, и он, Майкл, и я мечтали о том дне, когда мы сможем вместе писать песни. Именно поэтому он заставил нас обратить внимание на «братьев Sly» и Фредди Стоуна, их сестру Розу, играющую на синтезаторе и остальных ребят из чрезвычайно сильной семёрки, которая взлетела на пик своей популярности в 1966-1997 годах.

Именно тогда плакаты с их фотографиями разместились на стенах в нашей спальне рядом с Джеймсом Брауном и «the Temptations». С узкими брюками, рубашками кричащей расцветки, психоделическими узорами и большими афро эта новая группа представляет собой визуальный взрыв, и нам нравилось в их песнях абсолютно всё начиная с текстов песен, вдохновленных темами любви, гармонии, мира и взаимопонимания, берущие своё начало с хита “Everyday People”. В мире музыки они опередили своё время: в их песнях R&B сливается с роком и сливается с Motown.

Майк считал Sly неповторимыми исполнителями и называл их гениальными исполнителями.
«Каждый из них дает свой, другой, отличный от других звук, – он говорил,  - они великолепно звучат вместе, но по отдельности тоже очень сильны. Мне это чрезвычайно нравится.»
Как и все мы Майкл начал понимать, что, скорее всего мы оправдаем надежды Джозефа. Мы выпустили еще один сингл под лейблом Steel-town - “We Don’t Have To Be 21 To Fall In Love”, но мы хотели нечто большее, чем местнячковый успех.

ЛЕТО

Мы всегда спали с открытым окном, но Джозефа это очень беспокоило, потому что наш дом находился в районе с повышенным уровнем преступности. Но он не знал главную причину, по которой мы так поступали. Окно было чёрным ходом в дом на случай пропуска школы. Майкл был слишком уж паинькой для таких выходок, но я, когда чувствовал, что настроение сегодня не учебное, чинно выходил из парадного, смешивался с толпой, заворачивал за угол дома и залезал через окно обратно. Я прятался в шкафу – идеальном месте для такой цели, лежал, сидел, или спал в обнимку с бутербродами с салями, или заначкой конфет. Тито, и я использовали это убежище годами. В конце учебного дня я выпрыгивал из окна и заходил в центральную калитку.

В конце концов, Джозеф устал постоянно орать на нас за открытое окно. Однажды ночью, он подождал, пока мы все заснули, вышел наружу и пополз через окно, в уродливой, страшной маске. Когда огромный чёрный силуэт полез к нам в окно вперёд ногами, все пять мальчишек проснулись и разбудили весь дом своими дикими воплями. Майкл и Марлон вцепились друг в друга, охваченные нечеловеческим ужасом. Джозеф включил свет и снял маску: «На моём месте мог быть настоящий преступник. Думаю, теперь вы будете держать окно закрытым.»

В этой спальне мы пережили ещё несколько стрессовых моментов, но утверждать, как это делают многие, что Майкл получил из-за этого неизлечимую моральную травму просто смешно. Джозеф часто надевал страшные маски и выпрыгивал на нас из тени, любил подкрадываться сзади и неожиданно нападать, подкладывать в кровати резиновых пауков, змей, особенно на Хеллоуин. В девяноста девяти процентах случаев Майкл находил выходки Джозефа забавными, упиваясь леденящим волнением. Если кто-то и пострадал от закрытого окна, так это я – записи в журнале посещаемости значительно улучшились.

Джозеф записал нас на конкурс талантов, проходящий в театре Regal, Чикаго, и мы выиграли без прикладывания особых усилий. Мы снова и снова приезжали и выигрывали, а потом принимали почести – три воскресенья подряд! В те дни наградой за такой успех был возврат к платным вечерним представлениям – там мы объединили наши усилия с Глэдис Найт и «the Pips», которые недавно подписала контракт с Motown Records.

Однажды на репетиции, когда мы уже отыграли половину стандартного разогрева, я посмотрел за кулисы, чтобы словить привычный взгляд Джозефа и заметило, что Глэдис заинтересованно наблюдает за нами. Как она позже рассказывала, она сидела у себя в гримёрке, услышала музыку и вскочила: «Кто это играет?». Когда мы зашли за кулисы, Джозеф сказал нам, что она хочет встретиться с нами в ее гардеробной. Это было для нас большим событием, потому что она и «the Pips» просто взорвали эфир в прошлом году своим вторым хитом – «I Heard It Through The Grapevine».

Мы, шаркая пятью парами ног, вошли в гардеробную Глэдис, во главе с Джозефом. Я даже не представляю, что она подумала, когда в помещение вошли пять застенчивых ребят, музыка которых её зацепила. Майкл был так мал, что, когда он сел на диван, его ноги свободно болтались.
-Ваш отец сказал мне, что у вас, ребята, большое будущее. - Сказала она.
Мы кивнули.
Глэдис взглянула на Майкла: «Вам нравится петь?»
- Да , - сказал Майкл.
Она посмотрела на остальных четырех из нас. Мы все кивнули.
- Вы, мальчики, должны быть на Мотаун!

Этой же ночью Джозеф поинтересовался, сможет ли она привести кого-нибудь с Мотауна, чтобы этот человек посмотрел наше выступление. Она пообещала, что позвонит нужным людям, и это обещание не могло быть более искренним.
Вернувшись домой, Джозеф сказал маме, что теперь всё остаётся только вопросом времени до телефонного звонка. Но он так и не состоялся.
Как оказалось, сразу после нашего ухода Глэдис набрала исполнительного продюсера с Мотауна – Тейлора Кокса, но заинтересованности со стороны «верхушки» не последовало. Берри Горди, основатель лейбла, не искал малышовую группу. Он уже делал это со Стиви Уандером и он не хотел зарабатывать себе головную боль нанимать репетиторов или разбираться с Советом по Образованию из-за ограничений продолжительности детского рабочего дня.

Между тем, Джозеф продолжал таскать нас по округе, и мы продолжали пахать в «Regal» и в таких местах, как Uptown Theater в Филадельфии, и Howard Theater в Вашингтоне. Наши «турне» проходили через «Chitlin' Circuit» - собирательное название хостов - мест на юге и востоке страны, в которых показывали новые, преимущественно афро-американские представления. Это были годы черновой работы, когда профессиональная сцена прогибала нас под себя, обучая работать «вживую». Всё это время мы продолжали выступать и продвигать наш лейбл «Steeltown».

goldy_kate

+4

12

Глава пятая. Цена свободы.

"Если вас полюбят здесь, вас будут любить повсюду," - сказал нам Джозеф в фургоне, по дороге в Нью-Йорк. Мы едем выступать во всемирно известный Apollo Theater в Гарлеме - место, "где рождаются звезды".

Всю дорогу из Индианы он пичкал нас рассказами о значимости этого места и об артистах, которые обрели славу, выступая в Аполло: Элла Фитцджеральд, Лена Хорн, танцор-чечеточник Билл "Бо Джанглс" Робинсон и... Джеймс Браун. В то время на телевидении черные исполнители появлялись все еще сравнительно редко и Аполло стал ареной выступлений для афро-американцев.
"Но если вы попадете в немилость, допустите ошибку - публика вам этого не простит. Сегодняшний вечер - это ваш шанс," - продолжил он.

Честно говоря, нас было трудно напугать. Мы понимали, что победа над этой толпой откроет нам, мальчишкам, дверь к нашей мечте - и это было нашей самой большой мотивацией. В шоу-бизнесе неопытность иногда становится преимуществом - наша наивность закрывала нам глаза на чудовищность определенных обстоятельств.

Мы остановились под вывеской Apollo, которая светилась закатными огнями в ночи.
Первое, что мы увидели, когда вошли внутрь - это фотографии легендарных артистов, которыми были увешаны стены. Мы шли по коридорам и заметили потертый ковер. Джозеф сказал нам: "Вы только представьте, чьи ботинки по нему ходили!" Так, восторгаясь на каждом шагу, мы пошли дальше. Оказалось, что у нас личная гримерка - с зеркалами, освещенными лампочками; с хромированными стойками для одежды на колесиках. И микрофоны на сцене выдвигались автоматически с помощью электроники. Для нас это были просто космические технологии.

Как только мы вошли в гримерку, Майкл вместе с Джеки вскочил на кресло, распахнул окно и выглянул во двор. "Там баскетбольная площадка!" - воскликнул Джеки. Это вызвало новую волну оживления. Нам захотелось выйти во двор и побросать мяч в корзину, но тут пришел Джозеф. Мы вскочили и сделали вид, что занимаемся делом. Шутки в сторону! Не знаю, понимал ли Джозеф, насколько беззаботно мы относились к выступлению, но он осознавал, что Гарлем - это вам не Чикаго. Публика Театра Аполло знала толк в развлечениях. Если дела шли плохо, сначала был слышен недовольный ропот, затем толпа освистывала неудачников и забрасывала их жестянками, фруктами и поп-корном. Если выступление было удачное, публика хлопала, танцевала и подпевала. Одним словом, никто не ушел со сцены Аполло с вопросом: "Ну, как я выступил?"

Перед выходом на сцену мы это прочувствовали: тому, кто выступал перед нами, пришлось несладко. Мы с Тито, Джеки и Джони стояли напротив Майкла и Марлона. Толпа гудела, как улей, их улюлюканье было громким и неумолимым. Затем на сцену упала жестянка, за ней полетел огрызок яблока. Марлон, с испуганным лицом, повернулся к нам. "Они их забросали!"
Джозеф смотрел на нас, словно говоря: "Я вас предупреждал..."

На сцене, за кулисами, скрытое от посторонних глаз занавесом, стояло "Дерево Надежды". Это был срез ствола дерева, которое раньше росло на Бульваре Мечты, иначе известной как Седьмая Авеню, между старым театром Лафайетт и гостиницей Конни. По старому поверью, черные артисты прикасались к этому дереву или стояли под его ветвями на удачу. Оно было символом надежды для афро-американцев, точно так же, как дерево во дворе нашего дома было символом единства нашей семьи. Майкл с Марлоном достаточно долго сидели у этого дерева, хотя я не уверен, что именно Леди Удача в тот вечер принесла нам успех.

Но мы зажгли Аполло - уже через несколько минут публика была на ногах. Я не думаю, что до Мотауна хоть одно из наших выступлений можно было назвать отличным, но, в конечном итоге, мы завоевали награду Superdog Amateur Finals Night. Должно быть, мы произвели впечатление на руководство театра, потому что нас пригласили выступить снова... на этот раз в качестве оплачиваемых исполнителей. В мае того-же 1968 года, мы опять выступали в Аполло, на одной сцене с Эттой Джеймс, "Coasters" и "Vibrations". Мы были уверенны, что сделали все как надо, на высшем уровне. Чего мы не знали, так это того, что в зале сидел телевизионный продюсер, который нами заинтересовался.

Затем у нас появился юрист, еврей по национальности - коротыш, который неизменно носил костюмы. Этот человек, по-видимому, постучался в дверь Джозефа в одной из гостиниц Нью-Йорка и предложил свои услуги. Ричард Ааронс был жизнерадостным и веселым человеком и должен был, по словам Джозефа, "помочь нам попасть туда, куда мы стремимся". Как сын председателя Союза Музыкантов Нью-Йорка, Ричард знал многих "нужных" людей.

Он сразу же собрал профессиональный питч-пакет, который содержал наши хиты, записанные на Steeltown Records, вырезки из газет с восторженными отзывами о наших выступлениях, некоторые рекламные материалы и письмо, объясняющее, почему Джексон 5 достойны того, чтобы им дали шанс. Пакеты были разосланы таким лейблам, как Atlantic, CBS, Warner и Capitol. Кроме того, следуя совету Глэдис Найт, Джозеф лично отправил посылку, адресованную мистеру Берри Горди, в Детройт, в Motown Records. Как он тогда сказал матери: "Наши мальчики попадут в Мотаун, чего бы мне это ни стоило!"

Много недель спустя, мы все еще были связанны контрактом со Steeltown Records, когда Джозеф принес конверт, открыл его и на стол выпали наши демо-записи... Мотаун нам отказал.

Огромным вознаграждением в наших бесконечных выступлениях служило то, что они давали нам возможность побыть в тени великих артистов. Мы уже побывали в гримерке у Глэдис Найт и выступали на одной сцене с "Delfonics", "Coasters", "Four Tops" и "Impressions". Но самыми восхитительными оказались две встречи, которые произошли в Чикаго, в отеле Regal.

Первая встреча произошла, когда мы ждали Смоки Робинсона, который должен был идти то ли репетировать, то ли выступать, я точно не помню. Джозеф заверил нас, что если мы будем хорошо себя вести и подождем, то сможем увидеть этого великого артиста. Это был один из немногих случаев, когда мы очень волновались, ожидая встречи с нашим кумиром - намного больше, чем перед выступлением.

Когда Смоки подошел к нам и остановился, чтобы поговорить, мы не могли поверить, что он вообще нашел для нас время. Но он стоял перед нами, в черной водолазке и брюках, улыбался широкой улыбкой, пожимал нам руки и спрашивал, кто мы такие и чем занимаемся. Майкл всегда интересовался тем, как другие артисты делают свою работу. Он засЫпал Смоки вопросами. Как вам удалось написать все эти песни? Когда к вам приходят песни? Я не помню, что он отвечал, но могу ручаться, что Майкл запомнил каждое слово. Смоки провел с нами добрых пять минут. И когда он ушел, догадайтесь, о чем мы говорили? О его руках! "Вы почувствовали, какие у него мягкие руки?" - прошептал Майкл. "Не удивительно," - сказал я. "Он же, кроме того, что пишет песни, больше ничего не делает."
"Они мягче, чем руки нашей мамы!" - добавил Майкл.

Когда мы вернулись в Гэри и ворвались в наш маленький дом, это было первое, о чем мы рассказали маме. "Мама, мы встретили Смоки Робинсона - и если бы ты только знала, какие у него мягкие руки!"
Это то, о чем часто забывают люди. Мы были простыми фанами задолго до того, как стали кем-то еще.

В тот день, когда мы встретили Джеки Уилсона, нам повезло выступить с ним на одной сцене и это поспособствовало нашей встрече: мы были приглашены в его святилище - гримерку. Это было "святилище", потому что для нас этот человек был черным Элвисом (задолго до того, как мы узнали белого Элвиса) - одним из тех артистов, которые рождаются раз в сто лет.

Джеки со своим номером был постоянным гвоздем программы в Regal, поэтому все, о чем мы в тот день могли думать, была встреча с ним. После того, как Джозеф с кем-то переговорил, мы получили разрешение: "Ладно, пять минут," - наше мальчишеское очарование всегда подкупало. Справедливости ради стоит сказать, Джозеф всегда знал, как открыть нужную дверь.

И вот, эта дверь отворилась, и мы попали из темного коридора в комнату, ярко освещенную полукругом лампочек, окружавших трюмо. Перед зеркалом сидел Джеки, спиной к нам. Вокруг его шеи было обернуто полотенце, чтобы защитить его белую рубашку от грима и подводки для глаз, которую он наносил сам.

Первым начал говорить Майкл - он вежливо поинтересовался, можно ли задать ему несколько вопросов. "Конечно, начинай, малыш," - сказал Джеки, обращаясь к нашему отражению в зеркале. И посыпались вопросы. Что вы чувствуете, когда выходите на сцену? Как долго вы репетируете? Сколько вам было лет, когда вы впервые вышли на сцену? Майкла было не остановить - он хотел знать все!
Но больше всего в тот вечер нас ошарашил Джозеф - он рассказал нам, что многие песни, которые поет Джеки Уилсон, написал не кто иной, как мистер Горди, основатель Мотаун (“Lonely Teardrops” были первым хитом мистера Горди).
Встречаясь со Смоки Робинсоном и Джеки Уилсоном, мы понимали, что вот он, тот уровень, к которому мы должны стремиться. Может, это был умысел Джозефа - знакомить нас с королями, чтобы нам тоже захотелось править? Он как будто говорил нам: "Вы можете быть на их месте - но для этого вы должны усердно трудиться."

Мне хотелось бы собрать те жемчужины премудрости шоу-бизнеса, которые оставил нам каждый из этих людей (как говорил Джозеф, у каждого был для нас "добрый совет"), но их слова сейчас скрыты где-то глубоко в моей памяти. Майкл хранил эти впечатления, впитывал каждую деталь: как и о чем они говорили, как двигались, как выглядела и какой была на ощупь их кожа. Когда они были на сцене, он наблюдал за ними с рвением юного режиссера, сосредоточив внимание на словах Смоки, наблюдая за движениями Джеки. Затем, когда после всего пережитого мы ехали домой, в нашем фургоне только и слышен был голос Майкла, восклицающего: "Вы слышали, как он сказал..." или "Вы заметили, как он..." или "Вы видели, как Джеки сделал вот это движение..." Мой брат был мастером в изучении людей и никогда не забывал того, чему научился. Он складывал эти уроки жизни в воображаемую папку, которую можно было назвать "Величайшие вдохновители и примеры для подражания."

Теперь мы зарабатывали около 500 долларов за шоу и, по настоянию отца, репетировали в два раза больше, чем раньше - он ожидал от нас невероятной точности и слаженности. "Мы делаем это в сотый раз, ПОЧЕМУ ты не помнишь, что ты должен делать?" - кричал он, когда кто-то фальшивил или делал неверное движение. И затем он напоминал нам, что Джеймс Браун штрафовал "Famous Flames", когда они допускали ошибку.

Но Джозеф выбрал нам в наказание не штрафы, а порку. Марлону доставалось больше всех, он оказался самым слабым звеном. Он и вправду был немного рассеян и ему приходилось работать в десять раз больше, чем любому из нас, но мы не видели в нем ничего, что могло плохо повлиять на наши выступления. Марлон стал для Джозефа своеобразным предлогом, чтобы заставить нас репетировать еще больше. Оказалось, что для этого была веская причина, но это выяснится позже.

Однажды Марлону никак не удавалось сделать какое-то движение и у Джозефа лопнуло терпение. Он отправил его на улицу и велел принести розгу - тонкий прутик с дерева, которое росло в нашем дворе. Мы смотрели, как Марлон выбирал ветку - орудие наказания для себя - на том самом дереве, которое было символом единства нашей семьи. "Не забывай, в чем разница между победой и поражением!" - рявкнул Джозеф. Когда он ударил Марлона сзади по ногам, Майкл в слезах убежал, не в силах на это смотреть.

Такое наказание пугало нас и заставляло усерднее работать на репетициях, но Марлон ошибался снова и снова. "Сходи-ка за розгой, парень!" Марлон пытался перехитрить отца и выбирал прутья потоньше и послабее. "Нет, эти не годятся. Иди и принеси потолще!" - говорил Джозеф. Тогда Марлон выучился кричать громче, чем ему было больно. Так его меньше пороли. Марлон не знал, что отец подумывает о том, чтобы превратить Jackson 5 в Jackson 4.

"Он не справляется, не попадает в ритм, фальшивит, он только уменьшает наши шансы!" - говорил Джозеф матери. Но мама считала, что если отец выгонит Марлона из группы, это будет для него травмой на всю жизнь. И она приложила все усилия, чтобы он остался.

Могу сказать о Марлоне - он самый упорный из нас. Он знал пределы своих возможностей, но всегда пытался сделать больше. Когда мы устраивали перерыв, он продолжал работать. Он репетировал даже по дороге в школу. Обычно все братья шли вместе, а Марлон отдельно, танцуя на тротуаре, отрабатывал свои шаги и движения.

Перед сном ребята шептались в кровати и Майкл уверял Марлона: "У тебя все получается, ты справишься, продолжай тренироваться." В школе, на переменах Майкл учил Марлона делать "штопор" и другие движения. Мы обожали фильмы с Брюсом Ли и у нас были собственные нунчаки - специальные палки для обучения боевым искусствам - и Майкл брал их в школу (в то время дети в школах еще не применяли оружие, чтобы нанести кому-то вред, и правила были более снисходительными). Они с Марлоном использовали технику работы с нунчаками, чтобы тренировать плавность, гибкость и грацию в движениях. Думаю, именно поэтому Марлон, в конечном итоге, состоялся как танцор - потому, что занимался больше всех.

Майкл ненавидел, когда Джозеф пользовался его совершенством, как меркой, по которой он судил Марлона. Ему не нравилось, что такой неустанный контроль сеет в его разуме сомнения: "Достаточно ли хорошо я это сделал? Это то, чего он хотел? Не допустил ли я ошибки?"- тихий шепот сумашедшей неуверенности в себе, которая заставляла каждого из нас беспокоится, дествительно ли мы выложились на все сто.

Возможно, эта обида и стала причиной бунта Майкла. Во время репетиций, когда Джозеф просил его сделать новый шаг или попробовать новое движение, Майкл, чей самостоятельно развивающийся стиль не требовал указаний, отказывался. К восьми годам он из милого, уступчивого ребенка, который делал все, что его просили, превратился в упрямого, воинственно настроенного парня. "Майкл, сделай, что я прошу, или ты у меня схлопочешь!" - говорил Джозеф, бросая свирепый взгляд.
"Нет!"
"Я больше тебя просить не буду."
"Нет, я хочу играть во дворе!"

Майкл стал одним из тех детей, которые восстают против установленных правил, испытывая свою судьбу. Конечно, он получал взбучку. Вновь и вновь, он стоял под деревом в слезах, пытаясь выбрать ветку потоньше, выигрывая время. Я тоже получал свою долю наказаний - в основном за то, что не сделал что-то по дому. Но ребятам доставалось больше всех: Марлону за ошибки, а Майклу - за открытое непослушание.

Временами мама восставала против наказаний Джозефа - она считала их слишком жестокими. "Остановись, Джозеф! Не надо!" - умоляла она, пытаясь прорваться сквозь пелену его гнева. Отец должен был понять, что порка - не самый эффективный метод воспитания - у Майкла она вызывала обратную реакцию. Он запирался в спальне или прятался под кроватью, отказываясь выходить - это отнимало драгоценное время репетиций. Однажды он прокричал Джозефу в лицо, что больше никогда не будет петь, если тот еще хоть раз поднимет на него руку. Приходилось нам, старшим братьям, уговаривать Майкла, задобрив его сладостями - удивительно, чего можно было добиться, пообещав ему Jawbreaker. Не стоит также забывать, что Майкл был большим задирой, так что он не только плакал и сердился.

Майкл обожал смотреть "Трех Простаков" и научился у них дурачиться; он был большим любителем подразниться. Он любил корчить рожицы - широко открытые глаза, втянутые щеки и поджатые губы - и делал это всякий раз, когда кто-то говорил что-то серъезное. Как-то Джозеф отчитывал меня за то, что я не сделал что-то по дому. Это не заслуживало серьезного наказания, но я должен был выслушать его нравоучения. Он стоял напротив меня с грозным лицом, а за его спиной Майкл корчил мне рожи. Я пытался сосредоточиться на Джозефе, но Майкл сунул пальцы в уши, зная, что этого я не выдержу. Я начал ухмыляться. "Парень, ты надо мной смеешься?" - закричал Джозеф. К тому времени Майкл уже спрятался в нашей спальне от греха подальше.

Они с Марлоном даже придумали Джозефу новое прозвище: "Ведро-Голова" [Buckethead]. Они называли его так за его спиной, или произносили шепотом, когда он был рядом. Еще мы называли его "Ястреб" - потому что Джозефу нравилось думать, что он все видит и все знает. Это было единственное прозвище, о котором мы ему рассказали. И ему понравилось - это звучало уважительно.

Сегодня мало кто одобряет воспитательные меры и нрав Джозефа, но когда я повзрослел, то начал понимать, что стоит за физическим наказанием. Мы этого не осознавали, но тогда, в середине 60-х, наши родители были обеспокоены возрастающим влиянием группового насилия, которое привело к увеличению количества гангстерских группировок. Полицейское управление штата Индиана основало специальный
отдел по борьбе с бандитскими группировками, а в школе ходили разговоры о том, что нашу округу будет инспектировать ФБР.

Только за одну неделю в Чикаго произошло 16 перестрелок, две из них - со смертельным исходом. Руководство театра Regal пошло на экстремальные меры, наняв полицейских в униформе для патрулирования фойе и касс, потому что банды терроризировали регион. Такие тревожные разговоры велись и на сталелитейном заводе, где работал наш отец. И Джозеф не просто решил избавить нас от тяжелой работы на сталелитейном заводе - он хотел защитить нас от влияния банд и от крушения наших, и его, надежд. Как он рассказывал журналистам в 1970 году: "В нашем районе практически все дети попадали в неприятности. И мы с женой понимали: чтобы уберечься от современных соблазнов, наши дети должны быть чем-то заняты, а не болтаться без дела по улицам."

Жертвами бандитских группировок становились самые впечатлительные (а мы такими и были). В городе, где уровень разводов был очень высок и многие дети не уважали своих отцов, принадлежность к банде зачастую давала шанс ощутить себя членом "семьи" и завоевать любовь "братков". Именно это, а также перспектива того, что с нами может случиться что-то ужасное, пугало Джозефа. Его беспокойство лишь возросло после того случая, когда, по дороге из школы, у Тито отобрали карманные деньги, угрожая ему пистолетом. Мы узнали об этом, когда Тито в ужасе примчался домой с криками, что кто-то пытался его убить.

В ответ Джозеф сделал две вещи. Он убедился, что мы достаточно заняты: мы постоянно репетировали, а это означало, что после школы мы шли домой и не ходили гулять. Затем, он сам стал для нас источником страха. Он превратился в домашнего тирана, чтобы уберечь нас от уличных тиранов. И это сработало: мы боялись его больше, чем парней из группировок. Майкл заметил, что сначала Джозеф был с нами более терпеливым, но зате его дисциплина ужесточилась. По времени это совпало с ростом преступности в нашем городе. В детстве мы могли играть только друг с другом, ни о каких ночевках с друзьями не могло быть и речи. Кроме Бернарда Гросса и нашего соседа Джонни Рэя Нельсона, мы больше ни с кем не дружили. "Разрешение гулять на улице", как выражалась мама, было сопряжено с риском, поскольку никто не был уверен, что ребенок из другой семьи не принесет что-нибудь плохое - дурные мысли, дурные привычки или бытовые проблемы. "Ваши лучшие друзья - это ваши братья", - говорила она.

В нашем понимании "посторонние" были людьми, которых стоило опасаться. И если вас воспитывают подобным образом, впоследствии вы будете либо очень настороженно и недоверчиво относиться к людям, которые не являются вашей семьей, либо броситесь в другую крайность и станете общаться со всеми подряд, компенсируя прошлые ограничения. Как только появлялись разговоры об очередном бандитском разгуле, мы оставались дома; нас даже не пускали в школу в последний день в году, потому что обычно в этот день дети сводили счеты друг с другом. Джозеф даже подумывал перевезти нас в Сиэтл, "потому что там безопаснее". Мы могли видеть в его руках кожанный ремень, розги или шнур питания от сломанного холодильника, но мы никогда не видели ножей, пистолетов, кастетов, полицейских наручников или приемных больницы скорой помощи. Думаю, Джозеф делал то, что считал нужным в данный момент, в данное время, в данных обстоятельствах.

Мы с Тито постоянно ходили через пустырь, который вел от нашего дома до Делани Проджектс, где собирались все банды. Это был короткий путь к нашей новой школе, Beckman Middle. Однажды мы увидели полицейского, а рядом с ним, на снегу - огромное пятно крови. Мы спросили его, что случилось. Он ответил, что нам знать не обязательно. Но дети есть дети, мы начали его выспрашивать. Чтобы не шокировать нас, он сказал какое-то длинное непонятное слово: "декапитация". Кого-то "декапитировали". Мы не понимали, что это значит. Мама была в ужасе пару недель после того, как я рассказал ей, что по дороге домой видел парней из банды, что они вели себя довольно дружелюбно и даже помахали нам - мы ведь были из Jackson 5. "Это плохие ребята, Джермейн. Ты слышал, что сказал отец - держитесь от них подальше." Так что, теперь наша дорога в школу через стройку, где были натянуты бельевые веревки, валялись выброшенные игрушки, мусор и обломки машин, стала постоянным упражнением в "иди-вперед-ни-на-кого-не-смотри".

Но вскоре гангстеры подобрались ближе к нашей улице. Мы несколько раз наблюдали разборки между бандами в окна нашей гостинной. Когда они готовились к драке - одни спускались по 23-й Авеню, другие шли из дальнего конца Джексон-стрит - мама кричала нам, чтобы мы шли в дом и закрыли все окна и двери. Но мы выстраивались у окна и подглядывали за тем, что происходит - должно быть, с улицы наши маленькие головы выглядели как ряд афро-париков.

Было время, когда ситуация вышла из-под контроля. Две банды решили устроить разборки на углу нашей улицы - школа гудела разговорами. Когда настал тот день, мы были заперты в доме. Мы понимали, что дело неладно, когда услышали крики. А затем звуки выстрелов. "Ложись! Все на пол! - крикнул Джозеф. Мы сползли вниз. Вся семья лежала на полу в гостинной лицом вниз. Ребби, Ла Тойя, Майкл и Рэнди кричали и плакали. Джозеф лежал, прижавшись щекой к ковру, с широко открытыми глазами. Мы услышали еще несколько выстрелов и лежали еще минут пятнадцать, затем Джозеф выглянул проверить, все ли в порядке. "Теперь вы видите, о чем мы вам толкуем?" - сказал он.

Теперь вы знаете, что вдохновило Майкла написать в 1985-м году хит "Beat it" и создать видео, в котором две банды сходятся в противостоянии с разных концов улицы, а затем вмешивается Майкл и объединяет их танцем.

В одном из интервью в 2010 году Опра Уинфри спросила нашего отца, сожалеет ли он о том, как он с нами обращался - будто он был надзирателем тюрьмы в долине Гуантанамо. Сейчас другое время, и этот вопрос легко задавать с осуждающим подтекстом. Но если бы Опра спросила такое в 1965-м, когда черное сообщество было заложником преступных межусобиц, странной считали бы ее, а не Джозефа. В то время так был устроен мир.

Джозеф был сложным человеком, с лучшими качествами менеджера, нежели отца, с сердцем, заключенным в сталь, но движимым самыми добрыми побуждениями. Единственный, кому это не нравилось, был Майкл. Он хотел, чтобы у нас был отец, а не менеджер. Но вот вам один неоспоримый факт: Джозеф вырастил девятерых детей в обществе с высоким уровнем преступности, наркоторговлей и бандитскими группировками; привел их к успеху и при этом ни один из них не скатился в пропасть.

Пока я не начал собирать материалы для этой книги, я не понимал всего масштаба вздора, написанного о методах воспитания, которые применял Джозеф: писали, что однажды он приставил незаряженный пистолет к голове Майкла; что он запирал его, напуганного, в шкафу; что он выпрыгивал из темноты с кухонным ножом, потому что "обожал пугать своих детей"; что он сильно толкнул Майкла на инструменты; что Джозеф в наказание заставлял Ла Тойю лежать на холодном полу в ванной и Майклу приходилось переступать через нее, чтобы почистить зубы. Печальная правда жизни известных людей заключается в том, что пока какие-то слухи не опровергнуты официально или не подтверждены юридически, журналисты не стесняются фантазировать до тех пор, пока миф не станет восприниматься как факт. И всякий раз, когда я пытался рассказать правду о поведении Джозефа, меня обвиняли в том, что я ему сочувствую и защищаю его, но опять таки, я был там. Я видел, что происходило на самом деле - и это не совпадает с описанием его, как монстра.

Люди ссылаются на телевизионное интервью Майкла Опре в 1993 году и документальный фильм Мартина Башира 2003 года. Они слышали, как от одной мысли о Джозефе Майкла могло стошнить или он терял сознание; как Джозеф "дергал" его, "порол", "избивал", был "жестоким", "злым" и это было "плохо... на самом деле плохо". Все это правда. Нельзя отрицать, что Майкл испытывал ужас при виде отца и этот страх перерос в неприязнь. Где-то в 1984-м он однажды повернулся ко мне и спросил: "Если Джозеф умрет, ты будешь плакать?" Я ответил: "Да!" - и он был удивлен моей уверенностью. "Я не знаю, буду ли я," - сказал он.

Майкл был самым чувствительным, самым хрупким из братьев и больше всех противился методам воспитания Джозефа. Он считал, что то, что делал Джозеф, это не дисциплина - это нелюбовь. И еще больше укрепился в своем мнении после нашего переезда в Калифорнию, когда он открыто рассказал своим новым друзьям (и молодым, и постарше) о деяниях Джозефа и те были в ужасе. "Это жестокое обращение, Майкл!" - говорили они. "Он не имеет права так с вами поступать. Вы можете заявить на него в полицию!" Если Майкл раньше не считал, что это было жестокое обращение, теперь он думал именно так. Да, у Джозефа были проблемы с самоконтролем и сейчас уже никто так не воспитывает своих детей. Но если бы это действительно было жестокое обращение, мы бы не разговаривали с ним до конца наших дней. А Майкл разговаривал с ним вплоть до репетиций "This Is It" в 2009 году. Он простил Джозефа и не разделял мнение, что это было "жестокое обращение".

В 2001 году Майкл выступил перед студентами Оксфордского университета с речью о родителях и детях. Слова, которые он сказал тогда, все еще актуальны сегодня: "Я начал понимать, что жестокость моего отца была своеобразной любовью, пусть несовершенной, но все же любовью. Прошло время, и сейчас я чувствую благословение. Вместо гнева я нашел отпущение грехов... примирение... и прощение. Почти десять лет назад я основал благотворительный фонд под названием "Исцели мир". Чтобы исцелить мир, нам нужно, прежде всего, исцелить себя. И чтобы исцелить детей, мы вначале должны исцелить ребенка, который живет в каждом из нас. Именно поэтому я хочу простить своего отца и прекратить осуждать его. Я хочу быть свободным от призраков прошлого, чтобы начать новые отношения с моим отцом, до конца моих дней."

Как бы Майкл ни рассказывал о своем страхе перед Джозефом, он сам любил ходить по краю. В возрасте шести - девяти лет его любовь к конфетам сподвигла его на действия, которые были для него подобны тому, чтобы заползти в пещеру к спящему медведю. Каждое утро перед школой мы посылали Майкла в спальню родителей, где Джозеф отдыхал после ночной смены, чтобы он выгреб мелочь из карманов его брюк, которые лежали на полу.

Мы с Джеки, Тито и Марлоном стояли у стены, стараясь не смеяться, а Майкл через приоткрытую дверь неслышно нырял в темноту. Я стоял на страже - следил, чтобы не проснулся отец. Через несколько мгновений Майкл выскальзывал из комнаты, зажав в кулаке монеты, и мы выбегали из дома с восторженным визгом, радуясь, что нам удалось провернуть этот фокус еще раз. Иногда нашим "уловом" в таких "сладких рейдах" было всего несколько одно- и пятицентовых монет, но временами нам удавалось заполучить целое состояние - полную горсть десяти- и двадцатипятицентовых монет.

Все детство мы думали, что мы самые храбрые дети на свете, пока, годы спустя, мама не рассказала нам, что на самом деле они с Джозефом в это время лежали в кровати с открытыми глазами и, посмеиваясь и переглядываясь, слушали, как подкрадывается Майкл.

С пристрастием Майкла к сладкому связан один момент в его жизни, когда, как он сказал, время остановилось. Дело было зимой, на улице шел снег. Майкл не хотел выходить на холод, поэтому послал в магазин за жвачкой Марлона.
Через некоторое время, мы все играли в доме, а мама была на кухне, когда в дверь постучал ребенок с криком: "Марлон умер!" Его сбила машина.
Мама выбежала во двор крича: "Где он? Где?"
Я стоял на дорожке перед домом и смотрел, как она бежит по снегу вверх по улице. Позади меня прикипел к порогу Майкл - чувство вины не давало ему сдвинуться с места. "О, Господи, что я наделал? Это я послал его в магазин за жвачкой... Эрмс, я один виноват."

У Марлона была черепно-мозговая травма - машину занесло на корке льда. Мама нашла его возле машины, окруженного прохожими. Его забрали в больницу, где он пробыл несколько дней. Когда мама пришла домой и сказала, что с Марлоном все будет в порядке, Майкл расплакался от облегчения. Он уже убедил себя, что его брат мертв только из-за него и что в наказание Бог исключит его из рая.

Причина такого страха заключалась в том, что изучение Библии по книгам Свидетелей Иеговы имело в нашем доме такое же значение, как и наши репетиции. Я не иронизирую. Мы никогда не сомневались в том, что нам говорили взрослые. Не думаю, что мы вообще знали, что такое возможно. Мы просто следовали инструкциям и делали так, как нам говорили. Майкл верил в то, что проповедовали старейшины: во время Армагеддона Иегова спасет только 144 000 человек и перенесет их в новый рай. Почему только 144 000 из четырех миллионов практикующих Свидетелей по всей Америке? Мы никогда не спрашивали. Влияние Иеговы было одним из аспектов жизни на 2300 Джексон Стрит, которому люди, возможно, не придавали должного значения, но эти доктрины управляли Майклом и держали нас в рамках точно так же, как и дисциплина Джозефа.

Бог всегда присутствовал в нашем доме, но Свидетелей Иеговы мама начала посещать перед рождением Рэнди, когда Майклу было 2 года. Она выросла христианкой, посещала баптистскую церковь, пока в 1960 году не произошло два события. Первое: пастор местной Лютеранской церкви, которого она уважала, оказалось, имел любовную связь и, следовательно, нарушил обет, данный им Богу. И второе: в нашу дверь постучал друг и практикующий Свидетель Иеговы Беверли Браун - как раз в тот период, когда мама разочаровалась в прежнем проповеднике. После этого мы больше не праздновали Рождество и дни рождения. Мама говорит, что я должен помнить нашу елку и подарки до шести лет, но я, честно, не помню.

После ее обращения в новую веру единственными "праздниками" были обязательные посещения местного Зала Царства вместе с матерью. Это было ее обязанностью - показать нам Божью любовь. Иногда к нам присоединялся Джозеф, мы надевали наши подержанные парадно-выходные брюки, пиджаки и галстуки и, сидя на стульях, ерзали, болтали ногами и шептались, а мама шикала на нас. Только исполнение гимнов было для нас действительно интересным. Мама позаботилась, чтобы мы уделяли время изучению Библии. В нашей гостинной на столе всегда лежали Старый и Новый Завет, основная духовная литература Свидетелей Иеговы: журналы "Сторожевая Башня" и "Потерянный Рай". К маме приходил человек из Свидетелей, который помогал ей изучать Библию. В такие дни все собирались в гостиной: мы с Джеки, Тито, Марлоном и Майклом теснились на диване, девочки сидели у нас в ногах, с Библией и карандашом в руках, чтобы подчеркивать места, которые будут обсуждаться в следующий раз. Ребби не могла дождаться, когда сможет помогать матери в "полевом служении" - распространняя послание Иеговы от двери к двери. Время, когда мы сопровождали маму в ее служении от дома к дому, были для нас уроком решительности, если не больше.

Я смотрел, как подергивалась занавеска и считал, сколько секунд пройдет прежде, чем перед лицом матери захлопнется дверь. Но отказ ее не задевал - она служила Иегове. Да благословит ее Бог, она до сих пор продолжает служить Ему в Калифорнии. Из всего изучения Библии один урок больше всех отпечатался в наших умах: если мы не будем служить Иегове и посещать Зал Царства, нам обеспечено место в аду. Нашим судным днем был Армагеддон, когда будет разрушено все зло и создан новый мир для 144 000 избранных. Спасение зависело от нашей преданности Иегове. На случай, если наше юное воображение было недостаточно богатым, в Сторожевой Башне были картинки, как будет выглядеть Армагеддон. Помню, как мы читали это с Майклом, рассматривая живописные иллюстрации: взрываются дома, люди падают в расщелины в земле и, протягивая руки, взывают ко спасению. Нас охватывало беспокойство, когда мы размышляли над вопросами, которые должны были решить нашу судьбу. Достаточно ли мы чтим Иегову? Достаточно ли мы хороши для вечной жизни? Переживем ли мы Армагеддон? Если мы не в ладах с Джозефом, значит ли это, что мы также не в ладах с Иеговой?

"Я хочу попасть в рай!" - сказал я больше со страхом, чем с энтузиазмом.
"Мама, а мы спасемся?" - спросил Майкл.
Самое главное в жизни, сказала она, быть добрым и любить других людей: спасение дается тем, кто соблюдает веру, совершает служение от дома к дому и живет согласно Писанию. Позже, во взрослом возрасте, Майкл будет воспринимать иллюстрации Сторожевой Башни как "символизм", но когда мы были детьми, нам было страшно интересно, откуда Иегова знает, кто совершил доброе дело - мы или, например, наш почтальон. И как быть с тем, что Майкл угощал соседских детей конфетами, а я нет? Мама всегда отвечала: "Не волнуйтесь. Бог видит все!"

А еще был вопрос насчет близости Армагеддона. Когда это случится? На следующей неделе? Сколько нам осталось? Пытливый ум Майкла не прекращал об этом думать. Я как сейчас вижу его, как он задает серьезные вопросы старейшине, тот улыбается и гладит его по голове. Но Свидетели, похоже, всегда готовились к концу света. Первый Армагеддон должен был быть в 1914 году. Когда этого не произошло, дату изменили на 1915... И они ждут до сих пор. Я отчетливо помню, как наша семья ожидала его в 1963 году. Русские, похоже, решили бомбить США; был убит Кеннеди; затем был застрелен его предполагаемый убийца, Ли Харви Освальд - эти события мы смотрели по нашему черно-белому телевизору.

Наша семья была уверенна, что все это было прелюдией к концу света - и мы, братья, еще никогда так не рвались в Зал Царства, чтобы чтить Иегову. Майкл всегда говорил, что он был воспитан на Библии. На самом деле он единственный из Джексон 5, кто принял крещение. Майкл молился, я нет. Майкл изучал Библию, я нет. Я не воспринимал Иегову, как Отца, потому что мы верили, что Он может отвергнуть нас, если мы неправильно поступаем. Угроза быть отвергнутым Иеговой/ Церковным братством - об этом говорилось постоянно. Позже Майкл на собственной шкуре узнает все об изгнании из Свидетелей, но в детстве одни разговоры об этом сами по себе подстегивали нас.

Когда Джексон 5 прославились, могу сказать, что вера стала для Майкла скалой; основанием, на котором можно было строить; местом, где он мог отдохнуть и где он был не знаменитостью, а равным, обычным человеком. Свидетели Иеговы никогда не поднимали шумиху вокруг Майкла, им позволялось поклоняться только Иегове. Зал Царства давал ему ощущение нормальной жизни, которой во внешнем мире становилось все меньше и меньше. Майкл был призван на высший путь. Я знаю, что он доверял Богу и чувствовал, что от Него невозможно ничего скрыть или обмануть. Позже он однажды сказал мне, что до сих пор чувствует вину за празднование Рождества и Дня Рождения.

Короче говоря, всевидящий Иегова вкупе с родителями, решившими защитить нас от пагубного влияния улицы, привели к тому, что мы не научились общаться ни с кем, кроме друг друга. Но собираться вместе не было никакого смысла из-за отсутствия семейных праздников, как то Рождество, День Рождения или День Благодарения. В детстве мы были зажаты в рамки: с одной стороны строгие требования Джозефа, с другой - Иеговы. Сцена была единственным местом, где не было правил; она стала нашей единственной територией свободы.

Мы не думали, что сцена станет чем-то большим, пока ведущий ток-шоу Дэвид Фрост не сделал нам предложение. В тот вечер в Аполло оказался один из его продюсеров. Он позвонил Ричарду Ааронсу и предложил нам выступить в Шоу Дэвида Фроста в Нью Йорке, которое будет транслироваться на всю Америку. Мы были так взволнованы, что вечерами забирались в кровати, но не могли спать. Мы рассказывали в школе о том, что нас покажут по телевизору; учителя объявили об этом во всех классах. Дэвид Фрост был англичанином, который вел ток-шоу в Америке. Он был частью "британского вторжения" включавшего Битлз, Роллинг Стоунз и Дэвида Фроста - и он взял нас на заметку.

Мы и не догадывались, какие сомнения тогда терзали Джозефа. 17 июля 1968 года мы снова выступали в Regal вместе с Бобби Тейлором и "Vancouvers". Бобби был так впечатлен, что позвонил женщине, которая только-только переехала в Детройт и жила с ним в одном доме. Сюзанн де Пасс было девятнадцать и она недавно начала работать ассистентом Берри Горди в Мотаун. Для нас все закончилось прослушиванием в гостиной Бобби. Как вспоминает Сюзанн, она позвонила мистеру Горди, рассказывая об этих "замечательных детях", но он не был в восторге.

"Дети? Больше никаких детей! Мне хватило Стиви Уандера!" Конечно, для него дети были головной болью - преподаватели и все остальное. Видимо, он проходил все это с Дайаной Росс и Supremes, которых поначалу он не хотел подписывать из-за того, что они были "слишком юны". В общем, мистера Горди надо было убедить и Сюзанн его убедила.

А Джозеф сомневался потому, что наше прослушивание в Мотаун по времени совпадало с выступлением в Шоу Дэвида Фроста. Попробуйте выбрать между заветным появлением на национальном телевидении и прекрасной возможностью, которая предоставляется один раз в жизни. Когда Джозеф выбрал прослушивание, Майкл и Марлон сперва очень расстроились. Вместо того, чтобы выступать перед многомиллионной аудиторией в Нью-Йорке, мы оказались в главном офисе Мотаун в Хитсвилле, США, и пели для горстки людей во главе с мистером Горди. Джозеф был слишком умным, чтобы купиться на сиюминутную славу телевидения: Дэвид Фрост не мог приблизить нас к заветному контракту со студией звукозаписи. Это могло сделать только прослушивание.

23 июля 1968 года мы пели на том прослушивании перед группой людей. Правда, мы никого из них не видели, потому что они сидели в темноте, за стеклом; как и все остальные артисты, мы видели только камеру на штативе, которая фиксировала на пленку наши "пробы". Мы пели песни Temptations: "Ain't Too Proud To Beg" и "I Wish It Would Rain" и закончили выступление песней Смоки Робинсона "Who's Loving You". Когда прозвучал последний аккорд, в воздухе повисла многозначительная тишина: никто не сказал ни слова.
Майкл не выдержал: "Ну? Как мы спели?" - прочирикал он.
"Майкл!" - прошептал я, смущенный его невоспитанностью.
"Было здорово... очень хорошо," - сказал какой-то голос. Это все, что мы получили в ответ. И только спустя много лет мы узнали, какой была их реакция на самом деле. Мистер Горди описал ее в предисловии к переизданной в 2009 году автобиографии Майкла "Moonwalk":
"Майкл пел "Who's Loving You" с грустью и страстью человека, который пережил большое горе... Уж как потрясающе спел эту песню Смоки Робинсон, но Майкл спел еще лучше. Я сказал Смоки: "Слушай, парень, похоже, он тебя сделал!"

Через два дня мы получили ответ: Мотаун был готов подписать с нами контракт.

elizabethmj

+5

13

Глава шестая.
Мотаунские университеты


«Бостонский дом» Мистера Горди в Детройте был таким большим и просторным, что нам просто не с чем было его сравнить, казалось, что мы попали в другой мир. Мы думали, что только короли и королевы могут жить так роскошно, но этот особняк в тюдоровском стиле был не только жилым домом, там регулярно проводились концерты, и в этот вечер нам предстояло выступить на одном из них. В одном можно было не сомневаться: в сегодняшней программе не будет стриптиза и помидоров, летящих на сцену, как в заведении мистера Лаки. Это мало напоминало любительский концерт в «Apollo» или домашнюю вечеринку. Это была резиденция едва ли не самого главного человека в музыкальном мире. Любопытный Майкл вертел головой, разглядывая высоченные потолки, сияющие канделябры и огромные портреты маслом, на которых был изображен сам Мистер Горди.
http://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/1/13/Berry_Gordy_House_Boston_Edison_Detroit.JPG/800px-Berry_Gordy_House_Boston_Edison_Detroit.JPG

Возле дома находился фонтан, украшенный лепным орнаментом, и стояли большие статуи в греческом стиле. Гостей встречали дворецкие и многочисленная белая прислуга. Все было настолько красиво, аккуратно и чисто! Нас пригласили выступить в качестве новых артистов лейбла, однако контракты, которые мы подписали, содержали в себе множество юридических зацепок, о которых мы тогда еще не подозревали, но мы совершенно не думали об этом. Нам было сказано, что «нам не о чем волноваться», да и хозяин дома тоже казался воплощением уверенности в себе. Это было наше первое выступление перед семьей Motown, и, конечно, это было большим событием. Хотя тогда, зимой 1968 года, мы еще представить не могли, что ждет в нас в будущем.

Бородатый Мистер Горди радушно встретил нас, как настоящих артистов, возле дверей в гольф-клуб (зеленая лужайка размещалась на заднем дворе его резиденции). «Костюмерной» нам служило помещение возле плавательного бассейна, а «сценой» - площадка на дальнем конце бассейна, где было достаточно места для барабанов Джонни и клавишей Ронни. Собравшиеся гости должны были смотреть на нас с противоположной стороны, для них между греческими колоннами были установлены скамейки. Когда там начали собираться мужчины в костюмах и женщины в бриллиантах, Майкл и Марлон, заметив из окна, что подошел кто-то еще, тут же выбегали на улицу, чтобы рассмотреть гостей поближе. В это время Джеки, Тито, Джонни, Ронни и я сидели в комнате, прокручивая в голове все наше выступление.

Вдруг врывается Марлон: «Здесь Смоки Робинсон!» И убежал. Потом голова Майкла появляется из дверей: «Вау! Я только что видел кое-кого из Tamptations!» Снова Марлон: «Глэдис Найт!»

Потом снова Майкл, возбужденно: «ДАЙАНА РОСС! Я ТОЛЬКО ЧТО ВИДЕЛ ДАЙАНУ РОСС!»

Тито и я подорвались с места и выбежали наружу, чтобы убедиться, что это не было его очередным розыгрышем. Но это было правдой. Мистер Горди собрал у себя все сливки Motown и еще бог знает сколько воротил музыкальной индустрии. Уже с июля мы считали себя артистами Motown, наряду с "Temptations", "The Marvelettes", "Martha Reeves and the Vandellas", Смоки, Глэдис, Бобби Тейлором, Дайаной Росс, Марвином Гэйем и "Four Tops". Очень долгое время они были теми, на кого мы хотели быть похожи, и с кем мы хотели бы когда-нибудь сравняться в успехе. И вот теперь нам предстояло выступить для них.

Джеки стал внушать нам: «Парни, мы должны сконцентрироваться. Давайте. Разве вы не знаете, что вы должны делать?» Напряжение росло, и новости, которые постоянно приносили Майкл и Марлон, ничуть не помогали успокоиться. Это был как раз тот случай, когда нам было необходимо присутствие Джозефа за кулисами. Но Джозеф был занят: он отирался между гостями и пытался завязать знакомства среди «больших людей», и это была одна из причин, почему Джеки била нервная дрожь. «Давайте, все…  мы должны все сделать правильно. Нужно сфокусироваться», — говорил он. По примеру Джозефа Джеки без конца повторял это слово.

Майкл и Марлон, наконец, уселись рядом, мы все склонили головы и повторили вместе, что мы обязаны «выйти туда и порвать их всех на куски». Это то, что мы говорили потом еще многие годы: «Порвем всех на куски», «Давайте собьем их с ног», «Мы их замочим» или «Выйдем и сделаем им больно». Майклу очень нравились такие словечки, и он продолжал пользоваться ими, когда начал свою сольную карьеру. Никто из людей, которые с ним работали, не мог понять, откуда взялся у него этот жаргон. А это были боксерские фразы, которые мы переняли у Джозефа.

Хотя мы были детьми, мы прекрасно понимали, какой величины таланты собрались, чтобы посмотреть на нас, но при этом мы еще не осознавали того, что от этого вечера и от этих людей зависело все наше будущее. Будучи первой детской группой Motown, мы просто с нетерпением ждали момента, чтобы выйти на сцену и спеть для них «My Girl», «Tobacco Road» и одну из песен Джеймса Брауна. Нам было жутко любопытно: какие они, эти ребята из Motown, в своем привычном окружении? как они будут реагировать на наше выступление?

Но кого нам больше всего хотелось бы видеть в этот вечер — так это Маму и Рибби. Маме приходилось часами стоять за кулисами, переживая за нас, забывать о себе и своих интересах и большинство выходных проводить, скучая по своим мальчикам. Когда Motown еще только начинался, Рибби часто ходила в местный магазин пластинок, чтобы купить свежие записи на «сорокапятках», под эту музыку она и Джеки танцевали вместе. Она знала о мистере Горди все, она говорила нам, что он изобрел «звук молодой Америки». Или, как гласил еще один рекламный слоган Motown: «It’s what’s in the groove that counts / Все дело в (черном) ритме».

Наконец мы выстроились возле микрофонов и инструментов, и посмотрели на другую сторону бассейна; вода в нем светилась, подсвечивая знаменитые лица среди нашей публики. Майкл хитро подмигнул мне, а потом мы «начали их мочить». Энергия в том выступлении была потрясающая, и наша VIP-аудитория не устояла. Реакция была не просто вежливой, им действительно понравилось. Ко второму куплету «My Girl» все уже хлопали, танцевали и улыбались, и даже кричали, когда Майкл проделывал свои танцевальные трюки и подзадоривал публику выкриками. Закончив выступление, мы увидели мистера Горди в толпе, прямо по центру, он аплодировал громче всех и широко улыбался, а рядом с ним стоял Джозеф и гордо выпячивал грудь вперед. Это было хорошим знаком.

Когда к нам подошли Смоки Робинсон и Марвин Гэй, чтобы выразить свое одобрение, сомнений не осталось — мы действительно произвели впечатление. Все только и говорили что о «чудесном малыше» — о Майкле, а Дайана Росс не отходила от него ни на шаг. Она что-то сказала ему и нежно потрепала по щеке, будто тетушка, встретившая своего любимого племянника. Стоя в стороне и разговаривая с кем-то другим, я все же заметил, с каким обожанием смотрел на нее Майкл, его глаза сияли как звезды. На самом деле это была наша первая встреча с Дайаной, но именно в тот день родилась легенда, своеобразный фольклор Motown, что это Дайана "открыла" нас. Это был маркетинговый миф, придуманный для журналистов, нам всем велели так говорить, потому что слава Дайаны могла помочь нашей раскрутке.

Отредактировано yappi (02-01-2012 20:57:11)

+3

14

Люди часто интересовались: «Что на самом деле означает Звук Мотаун?» В 1983 году Смоки — первый артист, подписавший контракт с этим лейблом — пытался ответить на этот вопрос: «Звук Мотаун это основа всего, понимаете. Они кропотливо делали всю черновую работу, особенно хорошо это слышно в басовых партиях». В 1994 году в своей автобиографии мистер Горди написал, что звук Мотаун — это «крысы, тараканы, борьба, талант в печенках и любовь».

Я добавлю еще несколько слов: характерным для Мотаун была многослойность микширования, мелодия накладывалась на фанковую основу, создавая неповторимое звучание, ставшее высоким стандартом для поп-музыки того времени. Кроме того, это была очень эмоциональная музыка, способная затронуть каждого человека и вызвать ответную реакцию, будь то воспоминания о самых счастливых днях в твоей жизни или  о моментах, разрывающих сердце, как в тех ранних записях, которые мистер Горди делал с Джеки Уилсоном. Настоящий катарсис, который не может оставить равнодушным, и сила, которая заставляет тебя двигаться вперед. Особая смесь ритмов, басовых партий, барабанов, клавишных, тамбуринов и хлопков в ладоши, которая во взаимодействии с гармониями создавала специфическое звучание. Мотаун стал для нас настоящим музыкальным университетом, мы учились подобным образом строить аранжировки в наших живых выступлениях. Но даже спустя годы я не был уверен, что нам вполне удавалось передать в них «Звук Мотаун».

Нашим первым наставником в Motown был Бобби Тейлор, на протяжении нескольких месяцев до нашего выступления у мистера Горди мы проводили с ним все уикенды, а когда пришло лето и закончились занятия в школе, мы буквально не вылезали из студии. Ночевали у него дома, но его квартира была слишком мала для нас всех, поэтому мы стелили матрасы на пол или спали в мешках прямо на ковре. Было такое чувство, будто мы там постоянно не высыпались. Сам Бобби совершенно не умел петь, но он был хорошим продюсером; в те летние недели мы работали над такими треками, как «Can You Remember?», «Who’s Lovin’ You», «Chained», «La-La-La-La-La Means I Love You» и «Standing In The Shadows Of Love» — над песнями, которые в будущем должны были стать нашим первым альбомом. Думаю, тогда мы записали с ним больше сотни каверов на песни «Delfonics», Смоки Робинсона, «Temptations» и Марвина Гэйя, и эта работа помогла нам разобраться в том, что представляет собой запись в настоящей студии, в то время, пока команда Мотаун готовила для нас собственный материал.

Работать с Бобби было интересно, Майкла и меня он научил, как правильно использовать микрофон в студии. «Ребята, вы сейчас не на сцене, — объяснял он. — Поэтому не надо орать, микрофон усилит ваши голоса ровно до того уровня, который необходим». И если раньше пение Майкла было сплошной имитацией, то теперь у него начал появляться собственный стиль. Бобби был первым, кто по достоинству оценил наши способности на сцене, и он же был первым, кто начал учить нас тонкостям студийной работы.

Записываясь в Детройте, мы впервые использовали четырехтрековый пульт. Студия находилась в том же здании с названием «Hitsville USA», где располагался и главный офис лейбла, в подвале старого дома по адресу Вест-Гранд Бульвар; позднее мистер Горди превратил его в музей Motown. В нем не было ничего красивого или величественного, но это был эпицентр звука Мотаун, и там действительно ощущалась какая-то магия. Работа над аранжировками всегда начиналась с ритм-секции. Для этого у лейбла имелась собственная команда, известная как «Funk Brothers» — одна из ключевых составляющих звука Motown, герои, остававшиеся в тени, которые были причастны к созданию всего, что когда-либо выпускалось на этом лейбле. Мы не могли поверить в то, что они будут работать с нами. В более ранние дни мечтать об этом было все равно, что думать, что музыканты могут появиться перед тобой живьем прямо из радиоприемника.

http://davidclementsproductions.com/images/dl-hitsviille.jpg

Проведя все лето в студии, осенью мы снова пошли в школу, жизнь вернулась в обычное русло. С августа 1968 по март 1969 мы не получали от лейбла никаких новых известий, но мы продолжали репетировать и выступать на площадках, который стали для нас уже привычными — «Apollo», «Guys and Gals» и «High Chaparral» (в нашем самом большом местном зале, когда не подворачивалось ничего более интересного). Как ни странно, именно Мама беспокоилась по этому поводу больше всех нас, вместе взятых: «Джо, как ты думаешь, Мотаун не забыл о наших мальчиках?»

Он уверял ее, что наше соглашение остается в силе, просто нужно проявить терпение. Юристы все еще улаживали вопросы, касающиеся нашего первого контракта со Steeltown Records, а Motown как раз находился в процессе переезда в Лос-Анджелес. В конце 60-х все крупные звукозаписывающие лейблы постепенно начали перебираться на запад, и Джозеф предчувствовал, что его планы скоро претворятся в жизнь. «Мы поедем в Голливуд, мальчики. Я точно знаю это», — подмигивал он нам.

Но теперь с нами уже не было Рибби. В ноябре 1968 года Рибби решила выйти замуж за Свидетеля Иеговы по имени Натаниэль Браун, и когда они объявили, что они собираются пожениться в Кентукки и остаться там жить, Джозеф был в ярости, а Мама в расстроенных чувствах. Они понимали, что от них здесь ничего не зависит, но слишком трудно было смириться с мыслью, что их дочь оставляет семью: их план всегда держаться всем вместе провалился. Рибби недоумевала, почему они не радуются ее счастью. Насколько я понимаю, больше всего Джозефа злило то, что все вышло из-под его контроля, но, возможно, отъезд Рибби был для него и болезненным напоминанием о потере сестры Верны Мэй. В любом случае, он отказался дать свое благословение и присутствовать на свадьбе. Обязанности отца невесты пришлось выполнять Папе Сэмюэлю.

Но большее всего Рибби обидело то, что Джозеф и нам не позволил поехать на ее свадьбу. Выступление в «Regal» было для него важнее. Мне тоже трудно было понять, как это вяжется с убеждениями Джозефа, ведь он постоянно твердил нам, что семья должна быть на первом месте.

Тем временем Рэнди к 6-7 годам начал проявлять свои таланты, ему очень хотелось быть замеченным. Пятеро его братьев почти все вечера и уикенды проводили в разъездах, оставляя его за единственного мальчика в доме. Он говорил, что это подстегивало его. Как и Марлон, он был очень упорным, поэтому, когда Джозеф сказал, что когда-нибудь он разрешит ему играть в группе на бонго, Рэнди начал практиковаться день и ночь. «Послушай, Джозеф! Послушай, чему я научился», — упрашивал он, когда мы приезжали домой. «Продолжай играть, — отвечал Джозеф, — когда будешь готов, я тебе скажу».

Рэнди никогда не терял уверенности в себе. В школе он начал учиться играть на гитаре и на пианино. Он поклялся себе, что однажды он тоже станет членом Jackson 5. Дженет в свои 3 года была такой же забавной и глазастой, каким был маленький Майкл; ее постоянно одевали в штаны на лямках, и она очень любила прыгать «в классики» или сидеть, скрестив ноги, и играть «в ладушки» с Рэнди. Моя маленькая сестричка на всю жизнь осталась для меня одним из самых дорогих воспоминаний о нашей жизни в Индиане, и я помню, как сильно мне ее не хватало, когда все резко изменилось после нашего отъезда в южную Калифорнию.

Дело в том, что Motown решил все вопросы с нашим старым и нашим новым контрактами, после чего раздался долгожданный звонок мистера Горди: нас были готовы принять в Лос-Анджелесе. Наконец пришло время, чтобы осуществилась наша мечта сбежать из Гэри и стать настоящими артистами.

Мама, Рэнди, Ла Тойя и Дженет остались в Гэри паковать вещи, нужно было подготовиться к отъезду и подготовить дом, который решено было сдать нашим родственникам. А мы отправились на запад. Расставание с городком нашего детства не было тяжелым, ведь мы оставляли его ради нашей мечты. С Мамой расставаться было гораздо тяжелее, но мы знали, что через два месяца она присоединиться к нам, так что, уезжая, мы не чувствовали особого волнения.

В 1969 Джозеф купил наш первый цветной телевизор. Думаю, к тому времени мы действительно его заслужили. Контраст между черно-белым и цветным изображением был очень похож на контраст между бледным черно-белым Гэри и яркими насыщенными цветами Калифорнии. Во время путешествия из аэропорта Лос-Анджелеса в Голливуд мы удивлялись каждой мелочи. Впервые в жизни мы увидели высокие пышные пальмовые деревья, безоблачное голубое небо, бронзовых от загара людей в обтягивающих футболках и джинсах, мы принюхивались к запаху сосен и ощущали вокруг массу других новых запахов. Все это разительно отличалось от Гэри. Все, что мы знали до этого — дым со сталелитейного завода, воняющий сероводородом, и красноватый смог, постоянно висящий в воздухе.

На улицах Лос-Анджелеса кипела жизнь. Мы будто прибыли в землю обетованную, Майкл и я по очереди высовывали головы в окно машины, чтобы ветер трепал наши афро прически. Мы совершили экскурсию по Голливуду, посмотрели на дома, забиравшиеся почти до вершин холмов, и на прекрасные горные массивы на горизонте.

В эти первые июльские дни 1969 года мы каждый день смотрели закаты и ходили на пляж, Майкл же с утра до ночи готов был заниматься только одним — кататься на большой карусели со скачущими лошадками на пирсе в Санта-Монике. Потом мы посетили Диснейленд и зоопарк в ЛА, и Майкл влюбился в диснеевского Микки Мауса и в местных животных. Нам даже организовали путешествие на машине в Сан-Франциско.

С нашего первого пристанища начинали свой путь в музыкальной индустрии многие новички — это был отель «Тропикана» в Западном Голливуде. В те дни музыкальная элита останавливалась в «Шато Мармот», но если вы впервые оказались в городе, к вашим услугам была «Тропикана» — выкрашенное в белый цвет двухэтажное здание в форме подковы, недалеко от Бульвара Санта-Моники, на первом этаже там располагался автомобильный гараж. На территории отеля были расположены несколько бунгало и плавательный бассейн, ориентиром на перекрестке служила вывеска с большой пальмой. Мы были в восторге. Вообще, пальмы были повсюду: там было так же много пальм, как и хиппи.

Окна нашей комнаты выходили на Голливудские Холмы, целые дни мы наслаждались, плескаясь в бассейне. Мотель был построен на склоне холма, поэтому его крыша была лишь на 10 футов выше, чем уровень воды в бассейне на заднем дворе. Джонни Джексон вообразил себя олимпийским пловцом, он первым вылез из окна и подошел к краю черепичной крыши возле бассейна, показывая нам: «Смотрите на меня! Посмотрите! Я собираюсь сделать двойное сальто!» Мы наблюдали — о, черт! — как он шлепнулся в воду плашмя, брызги разлетелись по всему двору.  Хвастовство Джонни было для нас сигналом присоединиться, и мы все начали прыгать в бассейн с крыши бомбочкой, ногами вниз.

Спустя неделю, пока Motown продолжал поиски подходящего дома для нашей семьи в ЛА (оплата аренды входила в условия нашего контракта с лейблом), мы переехали на новое временное место жительства: в дом нашего босса, мистера Горди, чьей соседкой оказалась Дайана Росс.

Дайане Росс было тогда 25 лет, на ее счету было множество хитов, и ее популярность продолжала расти — это был как раз тот момент, когда она собиралась оставить своих одногруппниц из «Supremes». Она жила на Голливудских Холмах в белом доме, с роскошной обстановкой, дорогими портьерами и мягкими пушистыми коврами, который мы легко могли превратить в руины. Разъезжающиеся стеклянные двери «от-пола-до-потолка» вели к бассейну и на балкон, откуда открывалась прекрасная панорама Лос-Анджелеса. Дом был построен на холме, прямо рядом с домом мистера Горди, где он жил со своими детьми. Он называл его Керзон-Хаус.

Этот большой дом был отделан деревом, своей беспорядочной застройкой он напоминал ранчо. Самым впечатляющим оказался подвальный уровень, где было окно, выходившее в бассейн, как в аквариум. Майкл и я часто сидели там внизу, глядя на людей, которые плавали в бассейне на поверхности, и представляли, что мы наблюдаем за ними через перископ нашей подводной лодки. Еще там был баскетбольный корт, поэтому Джеки был счастлив — если не учитывать раздражающий талант Майкла попадать в корзину из самых трудных положений. Он мог бросить из-за дальней линии, двумя руками, и мяч пролетал в корзину, даже не коснувшись кольца. Ему не хватало роста, но это компенсировалось его аккуратностью.

Неделю или две мы прожили у мистера Горди, но после обеда обычно мы шли к Дайане, и потом гуляли по улице от одного дома к другому. Я говорю, что мы жили «между двух домов», потому что ощущение было именно такое. Но нельзя сказать, что кто-нибудь из нас, включая Майкла, действительно жил у Дайаны. Это был еще один маркетинговый миф, и Майкл повторил его в 1988 году в своей книге, я думаю, просто ради сохранения имиджа. Конечно, у Дайаны мы отлично проводили время. В своем бассейне она учила меня плавать: поддерживала меня снизу, я при этом отчаянно цеплялся за бортики и болтал ногами. Майкл и Марлон в это время играли в мяч на другом конце двора.

nlmda

+3

15

У Дайаны жил ее младший брат Чико, который отлично вписался в нашу компанию. Этот 14 летний мальчишка, мой ровесник, был точной копией своей сестры — рот, большие глаза и широкая улыбка — и мы с ним очень подружились. Вместе с ним и с сыновьями мистера Горди Берри-младшим, Терри, Керри и Кеннеди (который пошел дальше остальных и стал артистом Motown под псевдонимом Rockwell; в 1984 он выпустил большой хит «Somebody’s Watching Me», где Майкл и я пели бэк-вокалы) у нас получилось две полноценных команды для игры в бильярд, настольный теннис и баскетбол. Спортивные игры всегда превращались в поединки «Джексоны против Горди», Чико был их легионером — и каждый раз нам удавалось навалять им по полной программе, особенно в баскетболе и американском футболе. В семье Горди очень увлекались спортом, и появление братьев из Гэри, которые оказались лучшими спортсменами, чем они, было для них большой неожиданностью.


http://www.youtube.com/watch?feature=pl … YvAYIJSSZY

Слава этих побед возвысила меня в глазах дочери Горди Хейзел. Хейзел тоже было 14, у нее были прекрасные глаза, медовая кожа, и вообще она была очень мила. Она сразу же мне понравилась, когда Сюзанн де Пасс познакомила нас в лифте офиса Motown, но она была дочерью босса, поэтому я решил вести себя очень сдержанно. Тяжело было устоять перед такой прекрасной девушкой, но одна вещь сразила меня наповал — и она, и я очень любили жвачки Базука. Я подумал про себя, что встретил родную душу, но разве от Майкла что-то можно было скрыть! Младшие братья любят дразниться, и ему доставляло огромное удовольствие подкалывать меня: «Эрмс влюбился! А Эрмс влюбился!»

Больше всего мне нравилось в Хейзел ее честность, искренность и простота в обращении, несмотря на то, что она была очень хорошо воспитана. Я был поражен, когда она обронила в разговоре, что в Хиттсвилле она часто играла в прятки со Стиви Уандером и своими братьями. Тогда я подумал, что она самая крутая девчонка в ЛА. «Погоди-ка, — сказал я удивленно, — но как ты играешь в прятки со Стиви? Я имею в виду, как он умудряется тебя найти?»

«Легко, — ответила Хейзел. — Он снимает свой пояс и начинает размахивать им, обходя комнату. Он слышит, как изменяется звук, отражаясь от разных предметов и от людей. «О! — говорит он. — Я тебя  нашел!» В тот день Стиви еще больше вырос в моих глазах.

Майкл очень любил играть в прятки. Это было второе самое любимое его занятие после плавания, он получал огромное удовольствие от игры, независимо от того, прятался ли они сам или искал кого-то, находили его или нет. Но вскоре нашлось еще одно интересное занятие: учиться рисовать с помощью Дайаны. В ее гостиной было несколько мольбертов и бумага для рисования, и она купила нам краски. Наверное, это было не самым мудрым решением, так как пятерым мальчикам в сверкающей чистотой белой гостиной рисовать было интересно, но еще интереснее было дурачиться. Когда она вышла, мы решили измазать один другого нашими кистями. Не прошло и двух минут, как белоснежный ковер Дайаны был раскрашен во все цвета радуги. Майкл воскликнул в ужасе: «Она нас убьет! Что теперь делать?» Если бы такое произошло в Гэри, жестокое наказание ремнем или проводом было бы нам обеспечено.

Но Дайана — не Джозеф, мы извинились, вычистили, как смогли, все то, что мы натворили, и это больше никогда не упоминалось снова. Ей хотелось научить Майкла понимать изобразительное искусство. Она говорила, что его «глаза» были такими же необыкновенными, как и его голос, что он мог видеть то, чего не замечают другие. Мы братьями припомнили пару случаев, когда Джозеф вдруг брался рисовать в нашей гостиной в Гэри. Майкл зачарованно смотрел на это, но Джозеф не обращал на него внимания, а он слишком боялся отца, чтобы попросить. С Дайаной он начал учиться рисовать натюрморты. Иногда мы не видели его по несколько дней, он был всецело погружен в «уроки искусства» и в книги о Микеланджело, Пикассо или Дега. Думаю, не последнюю роль играло стремление Майкла просто находиться в обществе Дайаны. Он был самым застенчивым из братьев, но Дайане удалось заслужить его доверие и научить использовать свою харизму, что было ему совершенно необходимо, как фронтмену.

Сегодняшние артисты могли бы поучиться у Дайаны мудрости, стилю и умению себя подать. Многие из современных исполнителей думают, что надо лишь набраться достаточно наглости, чтобы выйти на сцену и покорить аудиторию. Но Motown обучал своих артистов быть настоящими звездами, и это занимало гораздо больше времени, чем, например, обучение работе в студии. Дайана Росс и другие участники «Supremes» или «Temptations» не родились с серебряной ложкой во рту, но когда вы видели их по телевизору, вы думали, что в роду у них были короли и королевы. И дело было не в каких-то маркетинговых трюках, не в бросках газетных заголовках — просто вы смотрели на их выступления и видели настоящий стиль, изящество и элегантность. И Дайана являлась эталоном суперзвезды.

Она была прекрасным учителем для Майкла, и он обожал ее всей душой. Это явно читалось в его взгляде и в том, что он старался постоянно быть с нею рядом — она отвечала ему тем же. Она была особенной для каждого из нас, но между нею и Майклом, казалось, была какая-то уникальная связь. Она была сестрой, лучшим другом и учителем одновременно, и они удивительно хорошо понимали друг друга. Дайана всегда говорила, что вокруг Майкла будто существует «сильное электрическое поле, магическая аура любви».

Мы тоже многому научились у нее в профессиональном плане. Ее внешняя мягкость была обманчивой, потому что она всегда знала, что хочет, и обладала железной волей в достижении своих целей. Однажды она предупредила нас, что в Голливуде нам придется обзавестись кожей носорога и постараться окружить себя мудрыми людьми, потому что жизнь артиста таит в себе много опасностей, однако нам, детям, слишком трудно было понять, о каких опасностях она говорит. В одном из интервью 1970 года Майкл сказал репортеру: «Дайана Росс говорила мне, что людям в шоу-бизнесе грозит опасность. По правде сказать, я не понимаю этого. Возможно, когда-нибудь наступит день, и я пойму… но я сомневаюсь».

К концу августа Мотаун наконец снял для нас дом на Квинз-Роуд, 1601, стоящий на перекрестке, где начинался извилистый подъем на Голливудские Холмы. Туда мы и заселились, прежде чем начать работу над нашим первым альбомом с лейблом Motown.

***
Я сомневаюсь, что кто-то мог с точностью предсказать будущий уровень нашей известности и успеха, но у мистера Горди была в отношении нас четкая стратегия. «Я собираюсь всех вас сделать звездами», — пообещал он однажды после обеда, сидя в кресле в своей гостиной, мы при этом сидели на диване в окружении его креативной команды. А затем он изложил свой план. Это было сказано в его характерной манере — смелой, агрессивной и не допускающей возражений: мы должны будем выпустить три сингла номер один, оставаясь невидимыми для публики, создавая интригу… а затем мы поедем в тур. Три сингла номер один? Вау, неужели он так уверен в нашем будущем? Должно быть, глаза у нас всех стали как плошки, потому что мистер Горди рассмеялся. «Поверьте мне, вы станете сенсацией, — он очень часто использовал это слово, — и когда вы, наконец, выйдете на сцену, там будет настоящее столпотворение».

Мы улыбались и кивали головами в знак согласия, но давайте взглянем правде в лицо, на нашу долю выпала более легкая задача — выступления, чем та, которая досталась нашим наставникам — сделать так, чтобы сенсация состоялась. Мы понимали, что «релиз номер один» был возможен только при помощи его сонграйтеров. «Номер один» был уровнем этого лейбла. В этом был смысл того, что он назвал штаб-квартиру Motown «Hitsville USA» (по аналогии с городом Хантсвилл, штат Алабама, США: hunt – охотник, hit – музыкальный хит – прим. перев.).  Мы также получили тонкий урок стратегии шоу-бизнеса: сначала выпускаем музыку, чтобы заинтриговать людей и заставить их говорить о себе… но не позволяя им себя увидеть. Не давать им никакой информации. Заинтересовать и оставить в неизвестности, как в детективном романе, и когда они попадутся на крючок, продолжать нагнетать атмосферу. И затем, когда возбуждение достигнет высшей точки, устроить громкое «разоблачение» — выпустить альбом, появиться на ТВ-шоу или на концерте.

Пройдут годы, и Майкл овладеет этим искусством в совершенстве — его выступления станут поистине магическим действом. Мы узнали от Джозефа захватывающую историю о том, как мистер Горди, чьи предки были рабами, бросил работу на конвейере автомобильного завода в Детройте и, имея 800 долларов, пятеро работников и хорошее чутье в музыке, в 1959 году основал собственный лейбл (в 1988 мистер Горди мог бы продать Motown МСА за 31 миллион долларов). Он сам писал песни, играл на фортепиано, продюсировал, занимался менеджментом и вдохновлял; будучи в Лондоне, он даже спродюсировал один из треков Битлз. За десятилетие он добился того, что черная музыка стала популярной во всем мире, и все это на фоне борьбы черных против расизма и ущемления своих гражданских прав; это было время шокирующей несправедливости, когда черные люди считались гражданами второго сорта. За год до нашего прибытия в ЛА Доктор Мартин Лютер Кинг выступал в Мемфисе. Тем не менее, мистер Горди придерживался принципа нанимать на работу и черных, и белых людей в равных количествах, а затем он изобрел черный звук, который покорил всю белую Америку, да и весь остальной мир. В глазах Джозефа это было настоящим триумфом, и, кроме того, это было именно тем, чего он всегда хотел добиться для нас: нравиться черным и белым, мужчинам, женщинам и детям.

И в то же время мистер Горди никогда не переоценивал свои заслуги. Спустя годы мы смогли оценить, сколько времени и внимания он уделял каждому артисту лейбла, но в своей биографии под названием «Time of Life» он напишет: «Нет, эта книга не обо мне — она о моих артистах». Он был невысоким мужчиной, он в его присутствии каждый чувствовал себя на голову ниже; он был хозяином положения, который захватывал все ваше внимание, и когда он входил в комнату, люди невольно поднимались ему навстречу. Мы часто ловили на себе его внимательный взгляд, словно он видел что-то, чего не могли видеть мы, что он хотел из нас вытащить и развить.

Для нас мистер Горди был более чем просто президент Motown Records. Если Дайана Росс была для нас как вторая мать, то он стал нам вторым отцом. Когда мы жили у него в доме, он всегда находил время, чтобы поиграть с нами: нарды, бильярд, шахматы, плавание и катание на мотороллерах. Майкл вспоминал, что мистер Горди проводил с нами время, чего Джозеф никогда не делал. Время лично для нас, а не для репетиций. Майклу очень хотелось, чтобы наш отец общался с нами так же, но мне кажется, что мистер Горди был намного добрее; в душе этот могущественный бизнесмен был нежным отцом семейства, и он умел находить баланс между этим качествами. Лучший пример тому, когда однажды вечером он собрался лечь пораньше, оставляя нас внизу в гостиной, он сказал: «Ребята, я не переживаю, что вы устроите беспорядок в гостиной или в кухне, просто уберите после себя. Делайте, что хотите. Я вам доверяю — чувствуйте себя как дома». Двери за ним закрылись, а мы все еще смотрели друг на друга и не могли поверить своим ушам, затем мы устроили налет на холодильник, а потом уселись смотреть телевизор. Голливуд казался нам раем.

Говорят, что мистер Горди был нечестным, беспощадным и скупым, но мне странно это слышать, потому что, познакомившись с ним, мы узнали, какой должна быть отцовская любовь. Думаю, критиковать его может лишь тот, кто сам ничего не смыслит в бизнесе, или бывшие артисты,  которые думали только о собственной выгоде и забывали, что он сделал им имя. Тот, кто уходил в другую звукозаписывающую компанию и получал новый, более привлекательный контракт, забывал, что он сделал всю самую трудную работу, вытащил их из безызвестности и создал им базу, благодаря которым он получили эти более выгодные контракты — со временем это же произошло и с нами.

Если верить, что американские мозги шли учиться в Гарвард, то американские таланты шли в Motown — и здесь они получали не только профессиональное мастерство, но и жизненный опыт. «Вы поступили в самую лучшую школу музыкального бизнеса», — говорил нам мистер Горди. Наш уровень рос с каждым новым треком: каждая песня должна была быть трехминутной историей с началом, серединой и концом. Мы выучили, что музыка всегда должна иметь определенное развитие, именно это делает ее универсальной, понятной каждому человеку.

Припевы являются обобщением смысла песни — когда вы поете припев, вы должны понимать, что в нем заключено то, ради чего написана вся эта история («Billie Jean is not my lover/ She’s just a girl that says that I am the one/ But the kid is not my son»). Лирика должна не только интересной, но и доступной; в каждой песне должна быть динамика, элемент импровизации и кульминация.

Была еще одна тонкость, отличительный знак мистера Горди: последней спетой строчкой в песне должно быть ее название, потому что вещь, которую люди запоминают лучше всего — это название. Этим принципом мы пользовались, когда записывали «I Want You Back» или  «I’ll Be There».

nlmda

+3

16

Мы изучали также внешние атрибуты профессии артиста. После микроавтобуса мы пересели в лимузины, у нас появились водители и дорожная команда; организация гастролей стала головной болью не только одного Джозефа, но и сотрудников отдела по работе с артистами; вместо того, чтобы, как раньше, покупать одежду в секонд-хенде, мы обзавелись профессиональным гардеробом. Более того, нас учили хорошим манерам, общению с журналистами и умению держать себя на публике.

Мы учились быть публичными фигурами: не говорить СМИ того, что им не следует знать, быть вежливыми, остроумно отвечать на вопросы в интервью. Было несколько легенд, которые нам надлежало обыгрывать перед прессой, потому нам внушали: «Майкл, ты жил у Дайаны Росс»; «Мальчики, запомните — вас открыла Дайана Росс»; «Майкл, ты должен говорить, что тебе 8 лет, а не 10 как на самом деле».

Мы привыкали «к имиджу»: дизайнеры разработали карандашные эскизы, изображающие нас на сцене в разных костюмах, дополненные прическами афро; в нашем гардеробе появились пуловеры от Аргайл с геометрическими рисунками, рубашки с цветами, брюки с ручной вышивкой и жилеты психоделичных расцветок. Наш внешний вид больше всего напоминал «Sly and the Family Stone», замиксованный с «Mod Squad». Позднее Мотаун создал для каждого из нас свой собственный имидж, так что теперь подростки могли выбирать, кто из нас будет их фаворитом: «Атлет» Джеки, «Механик» Тито, «Танцор» Марлон, «Вундеркинд» Майкл или я — «Романтик». Лейбл хотел, чтобы меня воспринимали, как одного из первых музыкальных идолов для подростков, и пиар строился на вещах типа «Придумай романтический подарок для Джермейна» и «Любовные мечты Джермейна». Майкл не мог остановиться, чтобы не ржать над этим — он говорил, что с таким пиаром мы должны звучать как группа «Семь гномов» из Маппет-шоу. Кроме того, для нас придумали новое лого: «J5» — желтые буква и цифра с красным ободком на фоне двух пузатых сердечек. На наших выступлениях этот рисунок размещался на сцене и на заднике, он также украшал пластик на барабанах Джонни.

Мотаун был подобен фабрике Вилли Вонки, которую мы увидели в кинотеатрах спустя два года: пятеро мальчиков из Гэри, которых заглатывает некая волшебная машина, а затем они выходят с другого конца конвейера совершенно другими, внутренне и внешне. От нас мало что зависело, мы просто должны были делать то, что нам говорили. Мы исполняли «бабблгам» — немного соула, немного попа — этот простой, но искренний и очень позитивный формат, в котором выступали семейные группы, он пережил десятилетия. На самом деле никто не собирался позиционировать нас на рынке как что-либо большее, чем мы действительно являлись: милыми, хорошо воспитанными мальчиками. И все же нам удалось прорваться в волшебный мир Голливуда и завоевать себе место в музыкальном бизнесе, и это время запомнилось нам, как лучшее в жизни.

Но вместе с тем, мы всегда оставались братьями. Наша дружба удерживала нас от дезориентации из-за всех метаморфоз. Куда бы мы ни поехали — в мотелях, в часто меняющихся домах, в разных записывающих студиях и на разных сценах — друг для друга мы оставались «семьей». В наших головах мы будто никогда и не покидали пределы нашей спальни в Гэри.

Тогда мы были неразлучны, но и позднее Майкл всегда знал, к кому из братьев он сможет обратиться за помощью в разных жизненных ситуациях: к надежному и опытному Джеки — паре сильных рук; к Тито — с его технической сноровкой, готовому отвечать на бесконечные Майкловы «почему и зачем»; к Марлону — своему сопернику в играх и заговорщику в розыгрышах, который постоянно тянул Майкла за руку, чтобы показать ему какой-нибудь новый танцевальный шаг; или ко мне — брату, который всегда говорил о песнях, нежных чувствах и девочках. Но прошли годы, прежде чем я осознал степень своего позитивного влияния на Майкла. Да, он часто говорил мне, как он меня любит и что я был для него примером, но однажды он выразился более определенно, это было в разговоре с писателем и другом нашей семьи Дэвидом Ритцем. Они вспоминали 70- годы, и Майкл сказал: «В детстве самым близким в семье для меня был Джермейн. Он водил меня в школу. Я донашивал его одежду. Я начал петь, слушая, как поет он. Мне нравился звук его голоса, я шел по его стопам». Уверен, каждому старшему брату было бы приятно услышать такие слова от младшего.

Нашим постоянным менеджером была Сюзанн де Пасс. Она держала под контролем все, что мы делали, и в основном благодаря ей нам удалось использовать то, чему уже научил нас Джозеф, и развить свой талант в том направлении, которое хотели видеть в Мотаун. Она, вместе с Тони Джонсом и Шелли Бергер, готова была сутками работать, чтобы воплотить планы мистера Горди в жизнь. Сюзанн была родом из Нью-Йорка, высокая красивая девушка с блестящими волосами и прекрасной кожей. После Дайаны Росс она казалась нам самой красивой женщиной, которую мы когда-либо видели.

Мы быстро поняли, что красота — это страшная сила. В руках Сюзанн мы таяли, как воск, и согласны были сделать все, что бы она ни пожелала. Майкла она называла «Робким Каспером» (Casper Milquetoast; вот только я не могу вспомнить, почему), а меня «Мейн» (от Джер-мейн), эти два прозвища закрепились за нами на все годы существования Jackson 5. Терпение Сюзанн было поистине безграничным, иногда ей приходилось быть не столько нашим менеджером, сколько нянькой. На сцене энергия била из нас ключом, но мы понимали, что это наша работа и старались держать себя как профессионалы, но за сценой мы были просто детьми — шкодливыми, шаловливыми и порой неуправляемыми. Мы обижались, мы дрались, мы совершали глупости, мы доставляли массу проблем. Или, как она говорила: «Вы не просто пятерка — вы целая банда!» Очень часто она и сама была не прочь подурачиться с нами, в поездках мы всегда весело проводили время. У нее была куча энергии и идей, и она старалась сделать так, чтобы мы почувствовали себя своими в этом совершенно новом для нас мире.

http://media.tumblr.com/tumblr_l9s3z23ifl1qbii5z.jpg


http://www.youtube.com/watch?feature=pl … VVMEOh3qpI

Вместе с развитием наших талантов мистер Горди хотел сделать каждого из нас личностью. «Вы получили шанс стать звездами, заработать славу и деньги, но вы не должны забывать о главном — прежде всего нужно быть добрыми и порядочными людьми», — говорил он. Он был бизнесменом, и контракт с нами был подписан не ради благотворительности, но при этом он интересовался нами, нашими человеческими качествами, всеми сторонами нашей жизни. Его принципы были близки к тому, что прививали нам с детства: держаться вместе, упорно работать и хранить верность своим убеждениям.

Думаю, сейчас люди из шоу-бизнеса просто рассмеются, прочитав эти строки. Но в те времена и в нашем возрасте все воспринималось иначе, Майкл уж точно принимал все за чистую монету и он пронес эту веру через всю свою жизнь. Я знаю, он искренне верил, что все люди на его пути должны быть приветливыми, интересными и порядочными, подобными Берри Горди и Дайане Росс. Ведь Мотаун был не только нашими университетами, он стал нам второй семьей.

Пять дней в неделю мы работали в студии, но перед тем, как начать записываться всерьез, мы должны были пройти школу студийного мастерства. Главным для нас была музыка, но надо было получать и обычное образование, поэтому мы должны были ходить в обычную школу. Разница была в том, что когда все дети шли домой играть и заниматься своими делами, мы отправлялись на работу. Мы прибегали домой из школы около полчетвертого, хватали что-нибудь поесть, примерно в полшестого мы уже были в студии и оставались там обычно до половины одиннадцатого. Многим покажется, что такой режим должен был изматывать, но нет, мы были слишком воодушевлены, чтобы это замечать, нам нравилось быть «на работе».

Студия Мотаун The West Coast (Sound Factory) располагалась на Вайн-стрит, к северу от Голливудского Бульвара. Над созданием нового материала для нашей группы там работали настоящие профи — команда сонграйтеров и продюсеров, так называемая «Корпорация», под общим руководством мистера Горди: Фредди Перрен, Дек Ричардс и «Фонс» Мизелл. Мы сотрудничали и с независимыми авторами, такими как Хэл Дэвис, Вилли Хатч, Боб Вест и «Marsilino Brothers». У нас была новая группа музыкантов, так как «Funk Brothers» остались в Детройте. Тито, Джонни, Ронни и я не допускались к игре на инструментах во время записи, но по совету Джозефа мы присутствовали почти на всех студийных сессиях и не сводили глаз со студийных музыкантов, стараясь запомнить каждый штрих в их исполнении, потому что в туре нам предстояло повторить все это на сцене.

В студии мы, как правило, работали над каким-нибудь одним треком. Но иногда мы записывали сразу две новые песни, которые были аранжированы специально для нас, чтобы сочетаться с нашими вокальными партиями. Особое внимание уделялось тому, чтобы сделать наше исполнение как можно более выразительным, но при невероятном диапазоне голоса Майкла с этим обычно не было проблем. В нем был и Марвин Гэй, и Смоки Робинсон, высокие ноты Дайаны Росс и акценты Джеймса Брауна — все это смешалось в одном флаконе и положило начало его непревзойденному исполнительскому мастерству. Как и в остальном, Майкл начинал с подражания своим кумирам, затем количество переходило в качество, и рождался его собственный уникальный стиль. Одно лишь было ему не по плечу — он не доставал до микрофона, свисающего с потолка. Ему приходилось становиться на ящик из-под яблок, чтобы наши головы находились на одном уровне, когда мы записывали бэк-вокалы. Я и теперь ясно представляю себе эту картину: пять афро, сгрудившиеся вокруг одного микрофона.

Когда Хэл Дэвис продюсировал наши треки, он требовал, чтобы мы становились как можно ближе друг к другу. Сидя за стеклом в кресле, он делал руками такие жесты над головой, как балерина, показывая нам: «Ближе, еще ближе». Глядя на толстого продюсера с его ручищами в третьей балетной позиции, мы не могли удержаться от смеха, и это выводило Хэла из себя. Он включал запись, мы начинали петь, все шло хорошо, но тут Хэл поднимал руки… и Майкл начинал хрюкать.

«Так, ребята! Сконцентрируйтесь! Нам сегодня многое нужно сделать», — восклицал Хэл. Но чем серьезнее он становился, тем больше веселился Майкл. А если он начал хихикать, он уже не мог остановиться, заражая своим смехом всех нас. «Давайте, ребята — вы должны относиться к этому серьезно!»

Раньше в репетициях не было совсем ничего смешного. Наверное, мы отрывались за все предыдущее, когда мы работали под контролем Джозефа. Но никто не смог бы пожаловаться на наше отношение к работе: мы очень старались, мы стремились учиться у команды, которая знала как писать и как аранжировать хиты. Еще важнее, они точно знали, какая песня станет хитом. Все дело в Чувстве — впервые мы когда-то услышали это от Джозефа. И фэны Майкла еще не раз услышат это в его будущих интервью: «Я чувствую музыку… Все дело в чувстве… Я чувствую ее в своем сердце».

Самое лучшее чувство у нас было, когда мы записали первую оригинальную песню Jackson 5 «I Want You Back». Вначале она называлась «I Want To Be Free» и была написана Фредди Перреном для Глэдис Найт, он пришел в Мотаун в качестве продюсера после того, как расстался с группой Джерри Батлера. По счастливой случайности мы уже были знакомы: Фредди играл с Джерри в «Regal», а мы в тот вечер были у них на разогреве. Теперь же он оказался продюсером нашей первой песни. Когда он впервые проиграл готовую запись, мы убедились, что мы сделали свою работу на отлично, но самым волнительным было то, что у нас появилось собственное звучание. Это был не кавер, не заимствование, мы сделали это сами — и нам так нравился ее ритм.

Но когда песню прослушал мистер Горди, он остался недоволен. «Мне жаль, но это не достаточно хорошо… Я не чувствую… Давайте начнем сначала», — сказал он. Оглядываясь назад, я не могу сказать, кто из них ставил планку выше — Джозеф или мистер Горди. Но повторять одно и то же по сто раз на репетициях было для нас обычным делом, мы не жаловались.

Для Майкла это был его первый курс по изучению песенной анатомии. Мистер Горди мог слышать все нюансы, находить все ошибки и направлять работу в нужное русло, даже когда в песне не было еще ничего, кроме драмбита. «Лучше меньше, да лучше… меньше, да лучше», — повторял он, склонившись над бумагой с лирикой и царапая в ней исправления своей ручкой. Если он чувствовал, что барабаны нуждаются в том, чтобы добавить чего-то еще, он добавлял. Если бас был слишком тяжел или не достаточно легок, он менял партию. Если клавишные вылезали вперед, он ставил их на свое место; если струнные выли слишком сильно, он смягчал их. Он клал песню под микроскоп и разбирал ее на атомы. Он слушал фонограмму и точно знал, где ошибки и что нужно исправить.

И его пристальное внимание к мелочам решало все, потому что когда мы услышали законченный микс «I Want You Back», это было удивительно, это была песня, которая звучала «сенсационно» — и никак иначе. Он подмигивал: «Меньше, да лучше, мальчики… меньше, да лучше».

Музыканты, работавшие с Майклом позднее, отмечали невероятный перфекционизм, с которым он относился к каждому треку. «Я буду заставлять музыкантов делать это сотни раз, тысячу раз, пока это не станет тем, чего я хочу», — сказал он однажды. Так нас учили в Мотаун.

Музыканты, которые работали с Майклом в течение его карьеры, были необходимы, чтобы отточить и отполировать его идеи. Когда ты постоянно работаешь с величайшими авторами и музыкантами, к тебе приходят знание и интуиция, которые позволяют твоим ушам слышать в любой песне любого автора, что ошибочно или чего не хватает, и твоя душа не найдет покоя, пока твои чувства не достигнут гармонии. Мистер Горди был нашим первым учителем, и он говорил нам, что музыка похожа на мозаику — каждый отдельный элемент в ней одинаково важен. Вот почему на каждом моем будущем сольном альбоме я писал: «Спасибо, мистер Горди — вы были очень хорошим учителем».

nlmda

+4

17

Впервые мы поставили «I Want You Back» для гостей на частной вечеринке, проходившей в ночном клубе «Daisy Disco» в Беверли Хиллз (в 1989 году клуб закрылся – прим. перев.). Это была специальная пиар-акция, нашу группу представляла «женщина, которая нас открыла», Дайана Росс. А через несколько дней (16/08/1969) уже мы представляли ее вместе с «Supremes» в Inglewood Forum, самой большой крытой арене ЛА, домашней площадке баскетбольной команды L.A. Lakers. Это был наш первый «выход в свет», но «Los Angeles Times» не проявила никакого энтузиазма по поводу нашего выступления, впрочем, досталось и «Eddie Hawkins Singers», и молодому поп-певцу Эдварду Старру, также выступавшим в этот вечер: «Увы, разогревающие команды зря потратили время, которое было отведено им в программе», — написали они. Не каждый способен видеть в алмазе будущий бриллиант. Наш теледебют состоялся в Madison Square Garden, в Нью-Йорке, где мы были гостями конкурса Мисс Черная Америка, а потом мы попали в прайм-тайм субботнего вечера на канале АВС в программе «The Hollywood Palace Show», хозяйкой шоу была Дайана Росс.

Так выглядел Инглвуд Форум до 1979 года
http://lh4.ggpht.com/_uiwmf0PUT14/S2s-SkCGv4I/AAAAAAAAxrY/xA54_HirV0M/mnxT5i.jpeg

Очень редкая запись, выступление Джексон 5 в Инглвуд Форум

http://www.youtube.com/watch?feature=pl … xgiKYzD7mQ

В газетах появились статьи с заголовками «Джексон 5 — новая группа Дайаны Росс». В журнале «Варьете» этому событию был отведен целый разворот, где было написано: «Открытие Дайаны Росс… их новый сингл станет сенсацией». Позднее в прессе напечатают фотографии с этого шоу с Дайаной, которая помогает Майклу нанести на лицо мейкап и настраивает ему микрофон (эти фото можно посмотреть здесь - прим. перев.). Расчет был на то, что публика примет нас как ее любимчиков и младших коллег: она была королевой, ее обожали, и мистер Горди хотел, чтобы отблеск ее славы упал на нас. Скажем, если бы Майкл Джордан представил нового игрока баскетбольной команды, каждый бы обратил на него внимание. Вот почему наша рекламная кампания развернулась под лозунгом «Дайана Росс представляет Джексон 5».

The Hollywood Palace Show

http://www.youtube.com/watch?feature=pl … 86E9OUfg#!


http://www.youtube.com/watch?feature=pl … 2v864z3mQI

Это и стало названием нашего дебютного альбома. Дайана была самой яркой звездой Мотаун, она нравилась нам, мы толклись у нее дома, и она вот-вот должна была начать сольную карьеру — это было попадание «в яблочко». Когда шоу вышло в эфир, мы знали, что Мама обязательно будет смотреть его вместе с Рэнди, Ла Тойей, Дженет и еще с теми, кто смог поместиться в нашей гостиной в Гэри. Потом она рассказывала нам, как она не дышала две минуты и сорок четыре секунды, слезы текли по ее лицу. Представляя нас в тот вечер, Дайана дважды назвала нас «Майкл Джексон и Джексон 5», это взбесило Джозефа, так как все мы были «Джексон 5» и никто из нас не был сам по себе, но нам было все равно. С самых первых наших клубных концертов промоутеры часто объявляли нас как «Джексон 5 и Джонни Джексон», так было написано на переднем пластике барабана Джонни. Поэтому мы вообще не обратили внимания на то, что Майкла отделили от группы. В конце нашего выступления Дайана поднялась в глазах Джозефа, когда выйдя на сцену, чтобы поаплодировать вместе со зрителями, она сказала: «Вау! Это были Джексон 5, леди и джентльмены!»

В тот день мы впервые встретили великого Сэмми Дэвиса-младшего. Когда Сэмми увидел, что вытворяет на сцене Майкл, он назвал его «лилипутом». Со стороны казалось не слишком уважительным, но легендарный артист говорил это, наоборот, с восхищением. Когда он видел Майкла — как тот двигается, с каким чувством он поет — он не мог устоять на месте, он топал ногами: «Ребенок в его возрасте не может быть таким!»

Майкл мог бесконечно смотреть выступления Сэмми Дэвиса, он следил за каждым его движением, потому что Сэмми был универсальным исполнителем — песни, танец, музыка, комедия, театр — а еще он был первым черным ковбоем на телевидении. Майкл мог бесконечно говорить про выступления Сэмми в Вегасе. «Мы тоже должны там выступать! Это место, где должен выступать каждый настоящий артист!» — восклицал он. «Сэмми делает это, и мы должны к этому стремиться — приехать и отыграть им такое шоу, которое они не забудут никогда в жизни!» Вот почему Майкл стал тем, кем он стал — потому что он учился у лучших. Он был окружен гениями, и он брал с них пример. У каждого он брал какие-то элементы, чтобы смешивать их в собственном горшке и создавать нечто еще более великое.

Мы счастливо пережили еще одно живое выступление на ТВ-шоу Эда Салливана. Прямо перед эфиром мы стояли рядом с ведущим, он курил, делая одну быструю затяжку за другой. Что это? Нервы? Я с удивлением уставился на него. «Вы так делаете каждый раз перед выходом на сцену?» — спросил я. Он бросил окурок на пол, растоптал его как муху и затер ногой: «Да, делаю!» Потом он надел на лицо улыбку и вышел на сцену, чтобы начать шоу.

С этим шоу связано еще одно воспоминание: костюм Майкла в тот день состоял из широкополой розовой шляпы, синего жилета и коричневой полосатой рубашки. Этот имидж сохранился за ним на многие годы, но чего люди так никогда и не увидели — это панику, связанную с этим костюмом. Мы прибыли в студию на телевидение, а как раз в тот период у Майкла обнаружилась страстная любовь к шляпам, он перенял это от нашего барабанщика Джонни. Постепенно шляпы стали частью имиджа всей нашей группы, но особенно это касается Джеки, Марлона и Майкла. Проблема была в том, что на шоу Эда Салливана мы приехали, забыв наши шляпы. Бедная Сюзанн де Пасс, ей пришлось бежать и хватать все подряд, что она смогла найти в магазине на Гринвич-Виллидж. Кроме розовой шляпы на Майкла ничего не было. Майкл посмотрел на себя — розово-синего-коричневого — в зеркало и сказал: «Да, мне нравится!» Он никогда не боялся появиться перед толпой в чем-то необычном.

Пять братьев, Джозеф, его брат Лоуренс и Джек Ричардсон были в составе встречающей  делегации в Лос-анджелесском аэропорту для Мамы, Ла Тойи, Рэнди и Дженет. Почти три месяца прошло с  тех пор, как мы покинули Гэри. Когда Мама вышла из терминала к встречающим, все произошло точно как в детстве, когда она возвращалась домой с пакетиками арахиса для нас. Мы бросились ее обнимать. Нам не терпелось показать ей наш новый дом: целых три этажа, отдельный двор  с дорожкой, которая извиваясь, вела от ворот к парадному крыльцу, площадка почти на 15 футов выше дороги. Ниже нас был Бульвар Сансет, выше нас были разные дома, стоящие на холме. Но главное, этот дом был в 10 раз больше, чем наш дом на Джексон-стрит, 2300.

Мы вспомнили про кирпичи на заднем дворе. «Я же вам говорил, что сделаю так, что у нас будет большой дом, разве нет?» — сказал Джозеф.

В доме на Квинз-Роуд было положено начало нашей коллекции диких и экзотических животных. Майкл приобрел несколько ручных крыс, через девять лет после того, как он был наказан за кормление белой крысы за холодильником в Гэри, ему удалось вымолить разрешение у родителей. Затем Хейзел Горди, зная, что я люблю рептилий, принесла мне на 16-летие деревянный ящик с боа-констриктором, которого мы назвали Рози — случайным или намеренным было это совпадение с именем стриптизера, которого мы когда-то увидели в клубе? Честно говоря, уже не помню…

Майклу нравилось устраивать крысиные бега. Он сажал крысу себе на плечо, а затем позволял ей бегать через свои руки, шею и голову. Его домашние любимцы успокаивали и утешали его. В 1972 году он спел песню под названием «Ben» из одноименного фильма, которая была номинирована на Оскар — это история об одиноком мальчике, чьим лучшим другом была его домашняя крыса, Бен. Майкл не очень хорошо умел отделять искусство от реальной жизни, поэтому вскоре наш дом был заполнен крысами. Тайком от всех Майкл начал ловить диких крыс, которые водились в округе, и клетка, в которой раньше сидело два или три грызуна, быстро превратилась в целую колонию: восемь или девять крыс бегали по всему дому, грызли нашу обувь и прятались в нашей одежде. Мама была в ярости, она сказала, чтобы он прекратил приносить их или он лишится всех сразу.

В конце концов, мы начали скармливать крыс Рози. Мы решили, что ей нужно расти, а Майкл должен контролировать популяцию своих крыс. Кроме того, это продолжало естественную пищевую цепочку. «Мы готовы, сейчас мы будем кормить ими Рози!» — крикнул Майкл и с бешено колотящимся сердцем начал поднимался вверх по лестнице, чтобы посмотреть на это великое событие. Мы открыли переднюю дверцу аквариума и позволили крысе соскользнуть с руки внутрь, а потом отвернулись и сидели, кусая свои кулаки, едва ли способные наблюдать за первым банкетом Рози. «Бедная крыса», — вздохнул Майкл. С этого дня мы кормили удава крысами, пока они все не скормились.

Мы не рассказывали нашим соседям о том, каких животных мы держим — не хотели, чтобы это обсуждалось. Нам и так было достаточно жалоб на шум, который мы устраивали во время репетиций. В конце концов стало невмоготу, и Мотаун решил переселить нас в другой арендованный дом на севере Беверли Хиллз, на Бомон Драйв. Это был 12-комнатный одноэтажный дом на курьих ножках — нам приходилось проезжать под сваями, чтобы заехать во внутренний двор. Но мне там нравилось, потому что актер Джеймс Когни был нашим соседом. По моим представлениям это означало, что мы действительно попали в Голливуд.

Затем наша жизнь в Лос-Анджелесе зациклилась между школой, студией, сном, школой, студией, сном… Мы продолжали работать над новыми песнями для нашего дебютного альбома «Diana Ross presents The Jackson 5».

У нас были хорошие перспективы, потому что наш первый сингл взлетел на вершины чартов. «I Want You Back» стал синглом «номер один» не только в категории R&B, но и в Биллборд Хот-100. В Америке пластинка продалась тиражом два миллиона копий за шесть недель, затем волна прокатилась по Британии и остальной Европе, Австралии, Новой Зеландии, Японии и Израилю. В феврале 1970 мы выпустили второй сингл, и «АВС» тоже стала номером первым, два миллиона копий продалось уже за три недели. Через три месяца «The Love You Save» завершила наш хетт-трик из первых номеров. Продано еще два миллиона копий — и все три «сорокапятки» продолжают продаваться. Предсказание мистера Горди сбылось: три сингла один за другим, ставшие первыми номерами. Мы не могли бы чувствовать себя более счастливыми. Теперь Мотаун был готов отправить нас в тур по Америке — а дальше, как и предупреждал нас мистер Горди, началось настоящее безумие.

+3

18

Глава 7.
Джексономания


Начиналось все, будто землетрясение небольшого масштаба: мы почувствовали, как под ногами трясется сцена. Должно быть, к тому моменту мы исполнили песен пять из пятнадцати, заявленных на сет-листе. Первый официальный концерт, организованный Мотаун, на арене Spectrum в Филадельфии и что-то идет не так. ЧТО ЭТО БЫЛО? ТЫ ПОНЯЛ? Майкл продолжал петь. Со своего места я видел его со спины, он танцевал, щелкал пальцами, вертелся на краю сцены.  Перед ним,  почти на расстоянии вытянутой руки, масса людей билась в истерике, зрители рыдали, рвали на себе волосы, подростки, дети помладше возрастом, ревели, протягивая к нам сотни рук.

Часть зрителей из шестнадцатитысячной толпы сорвалась с мест, люди толпились в проходах, давили друг друга, стремясь получить все, что можно, за уплаченные пять долларов и пядьдесят центов. Мы почувствовали недоброе. Майкл все еще поет. Замечаю его взгляд, мы встречаемся глазами. Сцена под нами заходила ходуном, начали дрожать опоры.

Я услышал, как свалился усилитель, как  с грохотом упали тарелки Джонни. Стойки пяти микрофонов начали раскачиваться из стороны в сторону.

Мы все себе представляли совсем по-другому. Быстрый взгляд за кулисы: Джозеф, Сюзанн де Пасс и Билл Брей, наш новый секьюрити, отчаянно машут нам руками («ВАЛИТЕ СО СЦЕНЫ! ВАЛИТЕ СО СЦЕНЫ!»), выбегает  пожарный инспектор («ВЫРУБАЙ! ВЫРУБАЙ!»).

Когда зажегся свет, наступило настоящее веселье – фанаты поняли, что концерт сейчас прервется, и истерика в зале достигла апогея. Я резво снял с плеча инструмент, бросил его, и все пятеро ринулись бежать. «БЕГОМ! ВПЕРЕД! ВПЕРЕД!»

Майкл и Марлон неслись впереди, они всегда бегали быстрее всех. Кто-то указывал нам путь, пока мы перескакивали через ступеньки, летели по коридорам, пытаясь пробраться сначала к рабочей площадке, а потом и к ee нижней части.  Стало понятно, что фанаты уже прорвались к сцене, и за нами идет погоня.
«БЫСТРЕЕ! БЫСТРЕЕ! НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ!»

Слышно, как рев толпы нарастает подобно волне, сметающей все на своем пути, люди бегут по коридорам. Ограждений тогда еще не ставили, да и серьезной охраны вроде не требовалось. Так нам казалось.... Зря.

Добравшись до  погрузочно-разгрузочных помещений, мы несемся вверх по рампе, которая пролагает нам путь к месту, где уже стоит лимузин, с заведенным мотором и открытыми дверями. Девушки нас окружают, но мы ускользаем, успев в последнюю минуту залететь в машину, захлопнуть за собой дверь и свалиться гурьбой на пол. Теперь мы в относительной безопасности, можем свободнее вздохнуть и устроиться поудобнее на кожаных сидениях автомобиля. Окна затемнены, мы дрожим, немного напуганы, но настроение приподнятое.

«Все живы?» - спрашивает Билл Брей, поворачиваясь к нам с переднего сидения. Дааа, мы в порядке. Лимузин медленно ползет дальше, поклонники бегут рядом, некоторые из них бросаются на капот, другие барабанят по окнам, умоляя нас не уезжать. Где-то по пути от сцены до выезда с арены та особая энергия, связь, которая существовала между группой и фанатами, исчезает. Майкл дает оценку произошедшему: «свели с ума». «Мы же свели их с ума, да?, - говорит он и, одновременно с этим, сетует  на то, что песню ему окончить так и не удалось.

Наконец,  когда нам удается выехать из окружающего машину плотного кольца фанатов, Майкл решает посмотреть в заднее окно. Ну что, ребята, все еще сомневаетесь в том, что популярны? «БИЛЛ! ОНИ БЕГУТ! ОНИ ВСЕ ЕЩЕ БЕГУТ ЗА НАМИ!» - кричит Майкл. Несколько девушек преследуют автомобиль, будто бы от этого зависит вся их жизнь. «Да ты посмотри на эту девчонку!» - говорит кто-то из нас, группа удаляется, исчезает из поля зрения. «Ты глянь, - хихикает Майкл. - Нет, ты только ПОСМОТРИ, как у нее сиськи трясутся!»
И мы поддакиваем ему по пути назад в отель, посмеиваясь и вдыхая воздух свободы.

(Прим. пер.) Обложка Billboard за декабрь 1974г. - арена Spectrum и именитые исполнители, выступавшие на ней, среди которых можно найти и Jackson 5.

http://upload.wikimedia.org/wikipedia/commons/thumb/1/1c/Spectrum_1974edited.jpg/460px-Spectrum_1974edited.jpg

Ничто не могло подготовить нас к тому, что будет называться «джексономанией». Да, мы имели представление о рекордных продажах, о позициях в чартах, знали и о газетных статьях, о тоннах писем, как и о том, что стали первой детской группой, которой удалось продать более миллиона записей. Но «пощупать», осознать все не получалось.

Дни в Мотаун были заполнены работой, все время мы проводили в студии, записываясь, и, по сути, «прячась» за закрытыми дверьми звукозаписывающей компании. Домой возращались поздно, сонные и уставшие, а в телевизионных студиях срывали лишь редкие аплодисменты. Не чувствовали особых перемен. Да, в средней школе Bancroft, которую посещали трое из нас – Ла Тойя, я и Марлон – дети подходили, просили автографы, и все хотели с нами дружить. Джеки и Тито учились в старших классах школы Fairfax, Майкл все еще ходил в начальную школу Gardner. Внезапно нас начали называть «популярными ребятами» из Индианы, а повышенное внимание стало одной из темой для шуток в семье. Майкл дружил с сыном мистера Горди, Керри. Мотаун воплотил нашу мечту в реальность – на сцене. «Ребята, привыкайте! – сказал мистер Горди. – Я предупреждал,  будет ад кромешный!»

Такого рода сумасшедствие продолжалось и в Cow Palace в Сан-Франциско и на форуме Inglewood в Лос-Анжелесе, где произошли два значительных события: мы установили новый рекорд по количеству зрителей, когда-либо присутствовавших на мероприятии развлекательного характера (18,675 человек) и стали причиной «почти массовых беспорядков» среди фанатов, как будет указано в газетах. Хаос сопровождал нас повсюду. Кто-то из команды заметил: « Покупая ваши пластинки, (поклонники) считают, что, если они вас любят,  если им принадлежит ваша музыка, то и вы сами принадлежите им, поэтому каждый раз, каждое ваше выступление вызывает соответствующий всплеск эмоций».
Начало новой жизни казалось необычным, потому что звездами мы себя не считали. Мы все еще были просто братьями из Индианы. Смотрели на девочек перед собой и не понимали: «Да что с вами такое? Вы чего так ревете? Что с вами творится?»

Мы же знакомились со своими идолами – со Смоки Робинсоном, с Джеки Уилсоном – и не теряли головы. Поймите меня правильно, освоились со временем, потому что то, что происходит постоянно, к такому привыкаешь. То, что сначала так шокировало, превратилось в реальность, в которой живешь и работаешь. Была ли это «слава», которой мы ранее не видели или все-таки обожествление кумиров? Успех и первые места – вот на что мы были нацелены. От стремительных перемен кружилась голова.

Среди зрителей на форуме присутствовали и Мама с Папой Сэмюэлем. На руках у Мамы дремала четырехлетняя Джанет, наверное, единственный человек за всю историю Jackson 5, кто может уверенно заявить, что проспал весь концерт.

Мама не верила своим глазам. «Я понимала только одно: мои детки  бегут, спасаясь от преследования, конечно, я беспокоилась». Как-то к нам в Кентукки приехала Риби и долго наблюдала за фанатами. «Как же можно слушать музыку, если шум стоит такой?» - спросила она.

Даже Джозеф был озадачен. «В последний раз я видел, как люди теряют сознание и так вопят в баптистской церкви, пацаном еще», - пошутил он. Отец не оспаривал массовое признание и успех его сыновей.

От штата к штату сумасшедствие нарастало, как, впрочем, и рекордные продажи пластинок. Благодаря четвертому синглу, «I’ll Be There», который возглавил чарты, мы стали первой группой с четырьмя треками под номером один. В первый же год продать десять миллионов синглов по всему миру? Не верилось тогда, не верится и сейчас.
К четвертому концерту в Boston Gardens в Бостоне студия предприняла дополнительные меры безопасности и обеспечила нам полицейскую охрану на концерте и сопровождение на дорогах. Организаторы обязаны были создать все условия для нормальной работы: полиция находилась по обе стороны сцены, а также перед нами. В перерывах между саунд-чеками мы разрабатывали  «план побега », гоняясь друг за другом по коридорам, казалось, мы будто разучивали обычные элементы хореографии.  Администраторы посоветовали мне никогда не бросать инструмент, и мы (я с Тито) следовали инструкциям, учились спасаться бегством, прижимая гитары к себе. Довели умение заскакивать в лимузин до искусства. Договорились между собой: «Каждый сам за себя. Друг друга не ждем, вперед, к машине».  В конце концов мы научились преодолевать  расстояние от сцены до лимузина (когда представление было окончено или если оно было прервано) за тридцать секунд.

Перед началом концерта мы с братьями переживаем особые минуты: собираемся вместе, рука в руке, клянемся выйти и «порвать всех».  Концертная площадка погружается в темноту, на что толпа реагирует мгновенным ревом. Мы занимаем свои места у микрофонов, стоим, опустив головы, впитываем энергию многотысячного зала. Все чувствуем, но ничего не видим. Вступает Джонни с драм-битом «Stand!». Вслед за ним – Ронни на клавишных. Врубается освещение, и начинается волшебство.

Наблюдать за фанатами со сцены было чем-то невероятным. В худшем случае, если случалось находиться прямо перед ними, вариантов оставалось немного: бежать или оказаться сбитым с ног. Майкл, со своего места впереди, сравнивал такого рода ситуации с оптической иллюзией: «стены рушатся и всех закручивает, будто в воронку». Мы видели, как девушки дрались друг с другом за возможность вскарабкаться на сцену, чтобы оказаться как можно ближе к нам. Они рыдали. Они падали без сознания. Их выносили с концертов на носилках.

Одного Майкл не мог понять - зачем эти девочки снимали с себя лифчики и трусики и бросались ими в нас. «Фу! Почему они так себя ведут?» - говорил он. Вероятно, жесты подобного рода напоминали ему истории с Рози, стриптизершей из ночного клуба. В отличие от брата, мы ничего не имели против, а я даже потерял счет представлениям, на которых нижнее белье оказывалось на грифе моей гитары. Бывало, девушкам все же удавалось добраться до сцены, и их не всегда сдерживали полицейские. Поклонницы могли появиться внезапно, прямо посередине песни, хватали нас или бросались на шеи, и мы уже этому не удивлялись.

Иногда приходилось и уходить с площадок. В особенности припоминается мне Детройт и наш промоутер И. Родни Джонс, который был вынужден сам подойти к микрофону и объявить: «Jackson 5 продолжат выступление только, если вы сядете на свои места... Вернитесь на свои места, в ином случае, концерт будет прерван из соображений безопасности», - предупредил он. Но все было бесполезно – после трех тщетных попыток образумить зал, зажглись лампы осветительных приборов, и выбежал пожарный инспектор. «ПРЕКРАЩАЕМ! ПРЕКРАЩАЕМ!»

Мы даже шутили: в большинстве городов инспектора гарантированно появлялись на сцене «в роли статиста».

+3

19

По иронии судьбы «план побега» приходилось претворять в жизнь каждый раз в конце очередного выступления, потому что фанаты сбегали с концертов раньше и толпились у выходов, окружая нашу машину. Представьте, что вы будто продираетесь сквозь гигантский розовый куст... В автомобиле же всегда было темно – люди обступали так плотно, что не видно было дневного света. Как только мы трогались с места, наступало облегчение. Однажды мы попытались успокоить фанатов, опустив стекло и протянув им листок с автографом, как десять рук тут же выхватили его и разорвали на мелкие кусочки. «Никогда так больше не делайте! Никогда! Вам же руки оторвут!» - воскликнул Билл Брей.

Казалось, он не понимал того, что опыта у нас уже было предостаточно: проходить через подобное приходилось не раз, в аэропортах, на концертах, люди тянули нас за руки, за волосы, царапали лица, шеи. Каждый выработал свою схему поведения: я преодолевал раcстояние прыжками, чтобы хватало времени ускользнуть, Майкл же опускался почти на колени, закрывал лицо и старался прошмыгнуть быстро, как маленький заведенный моторчик.

(фото того времени не нашла)
http://uploads.ru/t/q/K/B/qKBkm.jpg

В отелях мы долго сравнивали раны, полученные в «боях» - царапины, ушибы, порезы, порванные майки превращались в своего рода памятные сувениры из разных городов и мест. Мы осознавали, что никто из фанатов не хотел причинить нам боль, но адреналин зашкаливал, и, чтобы успокоиться, принимались за обсуждение девушек.

Майкл: «Как она на меня налетела, а? Я же ее не видел, откуда она появилась?»
Тито: «Я подумал, черт, пора ему сматываться»
Майкл: «А что делала, видел? Поцелуй меня, поцелуй меня – будто приклеилась!»
Я: «Ага, потом повисла, чтобы нелегко было стащить»
Я кривлялся, изображая девушку, и мы умирали от смеха.

Администрация, чьей вечной заботой было наше благополучие, разработала выход из сложившейся ситуации: они решили использовать лимузин в роли «прикрытия».  Пока поклонники преследовали пустую машину, мы пытались уместиться в Фольксвагене, в фургоне, который не был рассчитал на семерых мальчишек и на двоих мужчин, Джозефа и Билла Брея. Выбора у нас не было, как и времени - друг на друге, практически целуя крышу, мы теснились в автомобиле, но путь был открыт, а тогда это для нас имело большое значение.

Думаете, мы их перехитрили? Вместо того, чтобы создавать хаос возле концертных площадок, фанаты решили атаковать аэропорты. Началось все в Детройте в 1971-ом году. Приземлившись, (самолет заезжал на полосу), мы как раз собирали свои вещи, когда услышали крик Джеки: «ОНИ УЖЕ ЗДЕСЬ!» В те далекие дни аэропорт охранялся достаточно тщательно, но фанаты прорвались сквозь ограждения и неслись по направлению к самолету. Еле-еле дождавшись трапа, мы в последнюю минуту выскочили из открытой двери, влетели в лимузин и ускользнули от погони.
Кто-то из фанатов поджидал нас в машинах у аэропортов, некторые успевали пробраться в отель под видом гостей, прятались в кустах, следовали за нами на саунд-чеки, появлялись в магазинах и снова, и снова, везде создавая хаос и сумятицу. В случаях, когда на пути у них оказывались препятствия в виде полок или столов, они просто их сметали, пока мы в спешке уносили ноги.

Однажды с нами произошло приключение, которое я буду помнить всегда. В тот день мы загорелись желанием посетить футбольный матч, который проходил в Coliseum, в Лос-Анжелесе, людей собралось, тысяч пятьдесят, наверное. Нам удалось смешаться с толпой. Джеки был на седьмом небе от счастья, играли команды университетов: Grambling против Cal State Fullerton Classic. Казалось, вот оно, можно успокоиться и отдохнуть как следует... Пока диктор не решил приоткрыть завесу тайны: а) на стадионе присутствуют Jackson 5; б) ... И сидят они вон там! Мы переглянулись, потом посмотрели  на толпу, которая поднялась с мест и разом повернулась к нам... Следующие действия? О них можно было прочесть в Los Angeles Sentinel: «Участникам группы Jackson 5 пришлось, в буквальном смысле, спасаться бегством после того, как на весь стадион было объявлено, что они находятся среди зрителей».

Самой чумовой штукой в тот период для нас оказывался очередной звонок домой Маме, которая делилась с нами новостями о дежуривших у дома поклонниках.
- С тобой все в порядке? - спрашивали мы.
- О, да, - отвечала она. – Я только что пригласила их в дом и напоила.
- Зачем, Мама?
- Ну, не могла же я оставить их на улице, это невежливо.

Джанет рассказывала истории о девушках, которые засиживались, порой, часов до одиннадцати вечера у нас на кухне, потому что Мама не могла заставить себя попросить их уйти, ведь это «так грубо». В совершенно отличный век «славы и селебрити» нам было нелегко привыкнуть к новому статусу.

Тогда погоня за нами велась не папарацци с фотоаппаратами, а фанатами, которые следовали за нами повсюду. Мнение, что такой прессинг доводил Майкла до слез  - ошибочно, каждый из нас переживал иногда нелегкие времена, но все мы обожали внимание и нуждались в нем постоянно: так мы убеждались в правильности выбранного нами пути, так мы понимали, что любимы. Майкл переживал из-за сорванных концертов, из-за неоконченных песен, но понимал, что такого рода сумасшедствие является частью сделки и принимал правила игры. «Поклонники скупают пластики, и они же приходят на концерты. Мы там, где мы есть сейчас – благодаря им, они являются причиной всему, а не Джозеф или Мотаун» - говорил он.

Майкл всегда безмерно уважал своих фанатов, они для него были почти второй семьей, как и для всех нас. В те времена артисты шли навстречу своим поклонникам, были открыты к общению, и у нас сложились особые и уникальные отношения с ними. Майкл относился к людям, обожавшим его, как к своим «друзьям на расстоянии», всегда искренне переживал за них и любил.

Конечно, иногда появлялся кто-то, кто вел себя достаточно необычно, так что такого рода происшедствия  случались и раньше, еще до времен «билли джин».

После представления и «побега» мы включали телевидение в отелях и с нетерпением ждали новостных репортажей. Так странно было смотреть на самих себя со стороны, как и на то безумие, которое нас окружало. Майкл же наблюдал только за «Майклом», изучая себя так, как он изучал Джеймса Брауна или Сэмми Дэвиса-младшего. В такие моменты он застывал, пристально разглядывая картинку, оценивал свое поведение, комментировал, осуждая себя за промахи, известные одному лишь ему. Он просто не осознавал, насколько был хорош.

Люди сходят с ума по Майклу, как по мегазвезде восьмидесятых, но и за десятилетие до того, в нем было все, что надо. Поверьте человеку, который был возле него всегда, в течение всех выступлений: еще мальчишкой он будоражил слушателя и доводил публику до неистовства. Над зрителями властвовала его харизма, подача и чистый вокал,  что только подтверждалось поведением не двенадцатилетнего мальчика, а лидера группы. «Ну что, ребят, ГОТОВЫ?» - спрашивал он, обращаясь к нам, а когда дела шли хорошо, выкрикивал: «То, что надо!», позаимствовав фразочку у Марвина Гэя, и зрители бурно реагировали аплодисментами. «ТООООООО, ЧТО НААААДООО!» - восклицал он еще громче, и публика безумствовала.

Брату вторил Джеки, подстегивая слушателей, он вступал с горяченьким: «Хотите еще? ХОТИТЕ ЕЩЕ?»
Нелегко сейчас описать ту эйфорию от выступлений. Представьте себе Кларка Кента, превращающегося в Супермена, будто каждый город, встречающийся на твоем пути, верит в тебя. Думаю, схожие эмоции.

На различных интервью журналисты постоянно интересовались Майклом и его ярко выраженным, не по годам, талантом. В своем стремлении выудить из него побольше увлекательных и интересных подробностей, они соревновались друг с другом, стараясь задавать вопросы, потрясающие своей неоригинальностью: «Майкл, а как у тебя так выходит? Расскажи, как ты всему научился?»

Майкл обычно отгораживался, защищался, используя находящиеся под рукой журналы, перелистывал их. Приемчикам подобного рода его научили в Мотаун: переспрашивать, выигрывать время на обдумывание. «Как это у меня выходит?»
«Да... Всем же интересно».
Следовал великолепный ответ: «Ну, в основном, я просто выкладываюсь на сцене, не обдумываю, просто выступаю».

Отредактировано Dinara (11-01-2012 00:50:06)

+3

20

После представлений мы возвращались в отели, но засыпали с трудом. Возможности выпустить пар, пробежавшись, например, по ближайшему парку, у нас не было, потому что фанаты не только осаждали гостиницы и устраивали засады, они еще и умудрялись каким-то образом разыскивать Билла Брея, ведь «найдете Билла – найдете и Jackson 5». Он всегда сидел на своем стуле в коридоре либо в комнате напротив, смотрел телевизионные передачи. Билл занимался, по его собственным словам, тем, что «отлавливал девиц», но и за нами «следил», чтобы и мы инициативы не проявляли.

Однажды, думаю, в Чикаго, девушки появились как раз вовремя – наш блюститель порядка отошел в уборную. Мы (я, Марлон и Майкл) только что заказали еду в номер и услышали весьма настойчивый стук в дверь. Билл никогда не стучал. «Открывайте, болваны», - обычно говорил он.

Мы приникли к «глазку» и увидели трех девушек, которые пытались вести себя тихо, еле сдерживаясь от нахлынувших на них эмоций. Тишину нарушил Майкл. «Кто там?» - спросил брат. Отчаянные вопли девиц заставили нас прижаться к двери, ногами упираясь в пол, в стремлении предотвратить возможное вторжение. «МАЙКЛ! МАЙКЛ! Пожалуйста... Хоть на минуточку, ну впустите нас...»

Понимаю, что звучит странно, но, поверьте, когда видишь толпу девушек, сметающую все на своем пути, перестаешь задаваться вопросом, кто же на самом деле является «слабым полом».
Вынужденное заточение (ведь фанаты преследовали нас повсюду) приводило к тому, что семеро мальчишек проводили достаточно времени в четырех стенах. Энергия требовала выхода, и мы развлекались, конечно, под присмотром Билла, бегая наперегонки по коридорам или устраивали бои подушками. Прыгали на матрасах как на батуте. Надо сказать, достаточно их перепортили.

В центре такого безумия в роли главного шутника выступал Майкл. Запасы особого порошка, от которого чесалось все тело, подушки, издающие неприличные звуки, воздушные шары, наполненные водой, «баллончики-вонючки» – у него было все. Развлекались мы, подкидывая «вонючки» в лифт, кидали на головы незнакомцам шары с водой, а пакеты со льдом поджидали наших гостей – Сюзанн де Пасс, Билла Брея, Джека Ричардсона и даже представителя Мотаун по связам с общественностью Боба Джонса. Сюзанн всегда подозревала нас в нехорошем, а Боб каждый раз попадался на удочку.

Тяжелее всего приходилось, вероятно, Джеки, которому тогда было двадцать, и семнадцатилетнему Тито. Они знали, что администраторы, а некоторые их них были почти их ровесниками, отдыхали в ночных клубах, они же были вынуждены сидеть под замком. Джеки смотрел спортивные передачи, а Тито занимался сборкой моделей самолетов и кораблей.

Думаю, что Биллу Брею становилось нас жаль, он видел, как мы напряженно работали, репетировали, сколько нагрузок переносили, часто без возможности нормально отдохнуть. Мы отыграли пятнадцать концертов в 1970-том году, в первом национальном туре в 1971-ом – сорок шесть, а ведь еще снимались в телевизонных шоу, давали интервью, появлялись на различных мероприятиях. Билл, бывший сыщик, которого нанял нам Мотаун, был фигурой почти отеческой. Коренастый и светлокожий, с бородой с проседью, немного туговатый на ухо (приходилось кричать), наш вечный спутник часто становился объектом розыгрышей. Однажды, пока он спал, Майкл связал шнурки его ботинок, сбежал с места преступления и заголосил вместе с остальными: «БИЛЛ! БИЛЛ! НА ПОМОЩЬ!»
Тот вскочил и тут же повалился на пол.

Мы прозвали его «дядькой из хибарки», уважали и относились к нему по-особому. Он же иногда великодушно прощал нам небольшие шалости. Например, в коридорах гостиниц всегда стояли автоматы с чипсами, колой или печеньем, и мы тайком пробирались мимо «пропускного пункта» по ночам. «Эй, дурень, я тебя вижу!» - слышен рев нашего стража. «Билл, - часто говорил я. – Ну я же только перекусить!» 
«Так, а теперь – быстро в постель, пока Джозеф не вернулся», - отвечал он.

Майкл изучал музыку сердцем и разумом. С момента переезда в наше новое пристанище на Боумон Драйв он начал работать над композиционной составляющей процесса. Подобно ученому, штудирующему материалы по строению ДНК, Майкл исследовал структуру песен. Мы включали радиоприемник и внимательно вслушивались в партии различных инструментов, в ту палитру красок, которая передавалась с помощью звуков. «Музыку не только надо слышать, ее необходимо и видеть», - говорил он. Звучит рояль, переливается, представляй водопад. Английский рожок? Ведь это рассвет или закат солнца. Слышишь виолончель – думай о загадочных историях или о грусти. Поймешь песню – увидишь и то, что скрывается за ней.

Среди множества любимых классических произведений Майкл выделял  «The Nutcracker Suite» Чайковского (сюита из балета «Щелкунчик» - прим. перевод.). Он наслаждался переходами от плавного (струнные) к резкому звуку, иногда быстрому, затем снова спадающему на «нет». Такая структура – A-B-A- (cложная трехчастная форма – прим. перевод.) постоянно подвергалась нашему строгому анализу. Находясь под влиянием разборов сочинений великих мастеров, он сумел блистательно объединить мелодии и великолепные тексты с битом, который придал его творениям уникальность, выраженную в стиле популярной музыки.

В следущий раз, при прослушивании, например, «Heartbreak Hotel» или «Dirty Diana», «приглядитесь» повнимательнее, и вы услышите то, что слышал он: инструментовку, раскрывающую все грани повествования.
Прислушайтесь к виолончели в этих произведениях (задает определенный тон), к первоначальной аккордовой последовательности в «Thriller» (тревога, беспокойство).

Закройте глаза и прочувствуйте всю гамму эмоций, переживайте эти минуты вместе с Майклом, ведь именно так он себе это представлял.

Так как мы с братом исполняли партии соло поочередно, спальня в гостиницах была у нас общая, одна на двоих. Теперь можно было позволить себе роскошь: отдых на отдельной кровати - какая разница по сравнению с недавним прошлым, когда мы еле-еле помещались на двухъярусной впятером. Иногда к нам присоединялся Марлон, но чаще всего он оставался в комнате с Тито. Совместные апартаменты делили между собой и Джонни с Ронни, Джеки же был на особом положении – жил один. Отдельное проживание не препятствовало нашему общению – мы все еще чувствовали себя одной командой. Возможно, Джозеф хотел контролировать Майкла (что последнему совсем не нравилось), потому что тот был главным шутником, а меня – потому что как раз начал просыпаться интерес к девушкам. Да уж, Мотаун назначил меня «Романтиком», таково было мое амплуа!

Майкл терпеть не мог, когда отец входил к нам через смежную дверь, что могло случиться в любой момент. Не имея возможности свободно пройтись по улице, он и взаперти чувствовал себя под постоянным надзором. Если мы смеялись после одиннадцати вечера, раздавался стук – Джозеф барабанил по стене.
«ЭЙ, ВЫ ДВОЕ! СПАТЬ, БЫСТРО!» Майкл закатывал глаза. «ЕСЛИ ПОТЕРЯЕТЕ ГОЛОС, НЕ СМОЖЕТЕ ВЫСТУПАТЬ, А ЕСЛИ НЕ СМОЖЕТЕ ВЫСТУПАТЬ...»  Можно было не продолжать, мы все понимали. «Ястреб» никогда не промахивался.

Майкл был еще тем сорванцом. Если раздавался голос Джозефа за стенкой, он тут же бежал за стаканом, прикладывал его к стене и принимался за дело: подслушивал. Когда нас просили выйти за дверь на собраниях в Мотаун, он вел себя точно также, в особенности, если звучало его имя. Брат всюду совал свой нос, любопытный мальчишка, в этом смысле он напоминал мать отца, Бабушку Кристал. Он мечтал о чудесном приспособлении, которое позволило бы слышать разговоры на расстоянии. «Ты представляешь, как круто было бы?», - говорил он. – Тогда точно узнали бы, что за планы в голове у Джозефа!»
Гораздо позднее место отца заняли адвокаты и представители студий звукозаписи.

Майклу было интересно, что о нем говорят поклонники. Во многих городах мы выключали свет, приникали к окнам и наблюдали за машинами, на которых приезжали фанаты. Они выкрикивали наши имена, жали на клаксоны, мигали фарами автомобилей – временами суета под окнами напоминала нам кинотеатр под открытым небом. Мы сидели тихо, рассматривая людей – точно также мы смотрели из нашего окна на Джексон-стрит, 2300. Да, мы изменились, мечты осуществлялись, но «они и мы» так и остались прежними. На нас смотрели также, как и мы когда-то, а трава иногда казалась одинаково зеленой по обе стороны стены. Майклу особенно.

Точно можно было говорить об одном: вряд ли те самые ребята, с которыми мы себя сравнивали, просыпались по утрам и встречались взглядами с симпатичными горничными, хихикавшими у их кроватей.... Девушки улыбались и фотографировали нас, а Джозеф стоял рядом, хохотал и, видимо, совсем этому не препятствовал. Отец был ранней пташкой, мы же любили поваляться в постели подольше. Сквозь сон мы слышали, как он с кем-то разговаривает: «На мальчишек посмотреть хотите?»

Через пару секунд мы уже оказывались без одеал, в одних пижамах, с помятыми афро – он заходил через смежную дверь. Чудаковатый поступок для человека, настолько заботящегося об имидже, но вот так иногда происходило. Отцу нравилось заставать нас врасплох в самые неподходящие моменты.
Когда Майкл старался его перехитрить и запирал дверь, раздавался крик разъяренного Джозефа: «СЕЙЧАС ЖЕ ОТКРЫВАЙ, МАЛЬЧИШКА!»

Он стучал в дверь до тех пор, пока мы не сдавались. Если вместе с отцом появлялись горничные, мы злились, но виду не показывали, мы уважали своего отца. Так уж было заведено.

Обычно мы с Майклом проводили все свободное время вместе, и братские узы крепли с каждым днем. В детстве мы никогда не спорили и не ссорились. Да и с остальными редко возникали проблемы. Выяснять отношения с Майклом или Марлоном не было никакого смысла – они были слишком малы. Чаще всего стычки у меня случались с Тито (когда игры заходили слишком далеко), а заводилой был Джеки. Но командный дух всегда брал верх – друг на друга мы не злились. Майкл тянулся ко мне, а я за ним присматривал. На сцене брат всегда находился справа от меня. В отелях – на соседней кровати. Я беспокоился, если он вдруг исчезал из виду. По вечерам, по пути в разные города или же дома в Лос-Анжелесе, он читал перед сном, обычно «The Jungle Book» ((«Книга джунглей» - прим. перевод.) или «The Guinness Book of World Records» («Книгу рекордов Гинесса» - прим. перевод.). Однажды он сказал, что хочет стать артистом, который продаст наибольшее количество записей. «Я хочу попасть в эту книгу!»

Перед сном мы разговаривали обо всем, что приходило в голову и обсуждали письма поклонниц. В моем случае это были страницы, исписанные романтичными признаниями в любви, наполненные пикантными, страстными историями от девушек преимущественно лет шестнадцати. В случае Майкла  - письма от десятилетних поклонниц, в которых они своим детским почерком выводили что-то вроде «ты такая лапочка».
Он громко смеялся над предложениями руки и сердца, которые я получал и постоянно дразнил меня. Брат думал, что я воображал себя «таким крутыыыыыыым». Мы даже разыгрывали сценку между песнями. «Дамы, Джермейн думает, что он такоооой крутооой со своей гииитаарой, - начинал Майкл, и зал взрывался. «Но, вы же понимаете, все изменится, - продолжал он, и истерия нарастала. «Потому что мы сейчас все тут поставим на уши! Вот увидите, мы такие же крутые как и Джермейн!»
И проигрывалось вступление к «It’s Your Thing».

Предметом споров, пожалуй, единственным между нами, становилось зеркало в ванной комнате. На афро-прически уходило достаточно времени, мы гордились ими будто коронами, укладывали, взбивали волосы, потом приглаживали их. Учились спать в самолетах так, чтобы шевелюра оставалась нетронутой, склонив головы набок. Шеи ныли, но оно того стоило! Майкл проводил перед зеркалом почти столько же времени, сколько и я, и препирательства были неизбежны. Я настаивал на том, что волосы у меня длиннее и справляться с ними нелегко, брат же замечал, что его место на сцене центральное, и что именно его прическа находится в непосредственной близости от девушек, а ведь им так нравится тянуться к его замечательному афро. Мы тщательно следили за своей внешностью – все должно было выглядеть идеально!

На гастролях Майкл любил пользоваться преимуществами роскошной жизни, например, когда настроение было соответствующим, звонил в  обслуживание номеров, представлялся чьим-то ребенком и просил доставить в какую-нибудь комнату огромный заказ еды. Но больше всего ему доставляло удовольствие подшучивать над нашими администраторами, представляясь одной из поклонниц. Попадало, в основном, Джеку Нэнсу, нашему менеджеру, и Джеку Ричардсону, водителю и, по совместительству, помощнику. Майкл поднимал трубку и щебетал девичьим голосом: «Я тебя сегодня видела...Ты мне так приглянулся, - шептал он, для верности описывая гардероб нашей «жертвы»». «Конечно, я обожаю Майкла, но ты был сегодня великолепен....»

Я еле мог сдерживаться и часто сбегал в ванную, чтобы вдоволь нахохотаться. Майкл же продолжал с невозмутимым видом: «Как я выгляжу?» Робкий смех. «Ну, я высокая, стройная, симпатичная.... Так мне девочки говорят... Сколько мне лет? Почти шестнадцать». Он мог так мучить собеседника довольно долго, и его никогда не раскрывали. Мы просто позволяли им верить в то, что хотелось. На следующее утро мы следили за Джеком, одним или вторым, который озирался по сторонам с серьезным видом, а Майкл толкал меня локтем: «Вот старые раззврааааатники».

+4

21

Если и встретился на нашем пути какой-либо город, которого «джексономания» обошла стороной, то это был Мобил, штат Алабама. Мы со своей стороны ждали этой поездки с нетерпением, потому что хотелось побывать на родине Мамы, но теплого приветствия так и не последовало.

Дело было не в фанатах, поклонники реагировали, как и всегда, бурно. Сдержанность чувствовалась на улицах – родители рассказывали нам о печально известных предрассудках, все еще царствовавших на Юге, о том, что черным общинам предстоит еще многое пережить, несмотря на бойкот автобусных линий в Монтгомери в пятидесятых, о борьбе за гражданские права и о насилии со стороны белых лидеров ку-клукс-клана. Мы видели фотографии людей в белых простынях, знали, что они сжигали кресты, но история оставалась для нас всего лишь историей. Пока в январе 1971-го года не произошел один случай.

Разница почувствовалась уже при выезде из аэропорта. Водитель наш был суров и молчалив, чем разительно отличался от привычных болтунов, с которыми мы обычно путешествовали. Прибыв в отель, он отказался выйти и открыть нам дверь, а багаж так и остался лежать в автомобиле – никто из персонала гостиницы не подошел и не помог нам с вещами. Разница была очевидна, а избалованными детьми мы не были: происходило то, что происходило. Подойдя к багажнику, где все еще лежали наши вещи, мы увидели атрибуты знаменитой организации с символами «KKK», явно предназначенные для наших глах. Мы замерли. Так бывает, когда смотришь триллер и узнаешь, что твой водитель и есть тот самый загадочный убийца. Похожее было ощущение. Мы стояли молча, опустив головы.

Такое же отношение чувствовалось и в самой гостинице. «Кажется, номеров для вас у нас нет», - жестко отрезал человек на ресепшене. Сюзанн де Пасс, или кто-то другой из команды, долго спорила с ним, заверяя, что комнаты были забронированы задолго до нашего приезда, что прибывший коллектив называется Jackson 5, и что, должно быть, произошла какая-то ошибка.

«Никакой ошибки. Комнат нет», - повторил он.

Так мы провели еще некоторое время, пока не выпросили свободные номера, с окнами, выходившими на какой-то переулок. Открывался шикарный вид на мусорные баки. Майкл, по обыкновению, задал вопрос первым, пока мы устраивались в нашем временном жилище. «Почему к нам так относятся, это из-за цвета кожи, да?» - спросил он. Брат находился в растерянности: он знал, что в числе наших фанатов были как темнокожие, так и белые поклонники. В первый раз мы почувствовали на своей шкуре, что значит быть нежеланным гостем, не говоря уже о степени популярности среди людей.

Произошедшее помогло нам осознать важность того, кем мы, как представители молодого поколения, являлись для наших черных фанатов: мы будто бы несли знамя победы, переданное нам предками, завоевывали уважение к себе ради всех тех, кто, подобно нам, мечтал и ставил перед собой цели.

В тот вечер мальчишкам из Jackson 5 очень хотелось надрать кое-кому задницу, поэтому выступление получилось памятным - восторженные крики и аплодисменты воспринимались иначе, ведь мы праздновали победу. Как сказал Сэмми Дэвис-младший в 1965-ом году: «Привилегированное положение позволило мне получать тумаки там, куда обычный негр не добрался бы».

Воспоминания Майкла об Алабаме были омрачены еще и неудачным полетом. Никто из братьев не любил летать, и, будь у нас выбор, мы предпочли бы фургон самолету, но из-за плотного графика приходилось доверять небесам. Погода за бортом 727-ого была ужасной, а воздушные ямы заставляли нас трястить еще и от страха. Когда лайнер  внезапно резко полетел вниз, и самолет стал раскачиваться из стороны в сторону, я взглянул на Майкла: он сидел с закрытыми глазами, вцепившись в подлокотники кресла, и по щекам его текли слезы. Наверное, в тот момент думалось о самом плохом, но изменить мы ничего не могли: в окнах было темно, а огни в салоне то загорались, то гасли снова. К счастью, буря миновала, а стюардесса оказалась достаточно милой -  она села рядом с Майклом и объяснила, что ситуация была довольно заурядной, и ничего ужасного она не предвещала. Мы успокоились – пока не услышали голос пилота, уже приземлившись: «Самолетом нелегко было управлять, но мы ведь справились?»

В 1972-ом году нам на глаза попался репортаж о падении какого-то европейского авиалайнера с высоты двух тысяч футов в Эверглейдс, что напугало всех еще больше.

Спустя какое-то время мы, как обычно, собрались на ресепшене одного из отелей, уже не помню в каком городе и поняли, что потеряли Майкла. Он изчез внезапно, так, что мы даже не успели понять, что же случилось. После нескольких тщетных попыток обнаружить его в лобби, мы вспомнили о том, как когда-то брат прятался в нашем доме на Джексон-стрит. Поднявшись в номер, мы нашли его под кроватью. Весь в слезах, вылезать из своего убежища он отказывался. «Не полечу никуда, не полечу! Нееет!» Снаружи свирепствовала стихия, капли дождя барабанили по крыше гостиницы. Следующее, о чем мне вспоминается: Билл тащит на себе брыкающегося и плачущего Майкла и на руках заносит его в самолет. Брей, Сюзанн, Джек Ричардсон, все пытались поговорить с ним, но брат упирался до последнего. Истерики подобного рода повторялись не раз, и Майкл всегда звал Маму. Отец был рядом, но Майкл нуждался в любви и поддержке, чего Джозеф предоставить не мог. Вместо этого, все мы, часто с помощью стюардесс, силком заталкивали его в самолет. Ну и конфеты помогали нам в этом.

Успех J5 все нарастал и со временем стало понятно, что популярность группы уже выходит за пределы Штатов. Мы выступали по всей Америке, но такие страны как Австралия или Япония казались нам другими планетами. Джозеф же нацеливался на большее. «Вы завоюете весь мир», - уверенно заявлял он. Пятый сингл «Mama’s Pearl» не добрался до первых строчек хит-парадов, остановившись на втором месте. То же произошло и с «Never Can Say Goodbye», но претензий со стороны отца или мистера Горди не поступало.

Покоряя город за городом, мы не собирались останавливаться на достигнутом. Дни пролетали так быстро, что никто из нас не успевал следить за очередной победой. Мы понимали, что популярность зависела от вложений и постоянной работы, поэтому выпустили второй и третий альбом, добавили в график тура еще несколько городов и появились на страницах «Teen», «Soul», «Time», «Life», «Ebony», «Rolling Stone». Последний назвал нас «ВЕЛИЧАЙШИМ ПРОРЫВОМ СО ВРЕМЕН THE STONES». А еще мы каким-то удивительным образом умудрялись учиться. В Японии нас объявили «самым перспективным вокальным коллективом», что последовало за признанием в Америке - в числе наиболее успешных артистов, выпускающих синглы (от Billboard) и за наградой Image от NAACP, объявившей нас лучшей певческой группой 1970-го года. Мотаун нанял Фреда Райса, имеющего опыт работы с The Beatles и с The Monkees для франчайзинга по всему миру – выпускались куклы, одежда и.... лак для волос. Он даже начал вести переговоры в Нью-Йорке с художниками-мультипликаторами Rankin & Bass, создателями «The King Kong Show» на ABC, по поводу использования  наших образов в мультфильмах. «Ваши лица будут повсюду», – сказал он. «Вы – „черные битлы“».

Мне с Майклом такое сравнение пришлось не по душе. По какой причине все «белое», что завоевывает колоссальный успех, должно обязательно сравниваться с «черным»? Мы были черными Jackson 5, а  не «черными битлами». Пресса использовала те же эпитеты, на что мы отвечали милыми улыбками, но про себя думали о том, что две песни – «I’ll Be There» и  «ABC» вообще-то сместили британцев с их первых мест, чем мы ужасно гордились. Дух соперничества в нас был очень силен, потому что мы считали себя победителями. Только вперед. Успехи остальных подстегивали нас  - мы стремились покорять новые вершины.

Существовало единственное место на земле, о котором можно было с точностью сказать: там нас ждут. В город Гэри, «домой», мы вернулись первый раз за четырнадцать месяцев. В старшей школе Westside было запланировано два концерта. Шел 1971-ый год и около шести тысяч человек собиралось каждый вечер, чтобы поглазеть на нас, а камеры снимали то, что потом станет основой для специального выпуска по телевидению под названием «Goin’ Back To Indiana».

(прим. перевод. - Брату вторил Джеки, подстегивая слушателей, он вступал с горяченьким: «Хотите еще? ХОТИТЕ ЕЩЕ?»

-06:36 - 06:50 -  Джеки вступает именно с этими фразами: "Do you want to take it higher? YOU WANT IT HIGHER?")


http://www.youtube.com/watch?feature=pl … -wzHrnqm5w

Казалось, даже вертолет, за которым следовал баннер со словами «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ, JACKSON 5», присоединился ко всеобщему ликованию. Шел снег, и мы приземлились на школьной площадке, после чего проследовали к лимузину. Люди не набрасывались на нас, а провожали восторженными взглядами. Они считали нас «своими».

Завернув за угол, мы увидели родительский дом и сразу же почувствовали разницу – новое название улицы: «Бульвар Jackson 5». Прямо перед домом баннер гласил: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ, JACKSON 5. МЕЧТЫ СБЫВАЮТСЯ».

http://s018.radikal.ru/i503/1201/06/3d657aa4ccb4.jpg

Улицы были переполнены народом, а ребятишки выкрикивали приветствия:
- Эй, ты меня помнишь? Мы же вместе ходили в начальную школу!
- А с тобой я виделся...
- Майкл! Я слышал, как ты поешь «Climb Ev’ry Mountain»!

Среди множества лиц мы долго высматривали одно и нашли его – Бернард Брутто, наш старый приятель. Мы принялись щипать его за пухлые щечки, в ответ на это он рассмеялся: «Значит, вы сейчас деньги рубите, ребята? Поздравляю, заслужили!»
- Да мы все те же, мы не поменялись!
Так оно и было.

В отличие от Бернарда большинство смотрело на нас другими глазами, и это чувствовалось. Внешне мы выглядели совсем по-другому. Новый гардероб сверкал так, что теперь нас видно было за версту и без «вазелиновых лиц». Внутри же мы оставались теми же мальчишками, считали, что нам повезло, но и успехами гордились. Вернуться  в Индиану после Калифорнии было нелегко, жизнь продолжалась, мы уже многое испытали, пережили, и пребывание в Гэри показалось нам чем-то, что нужно оставить позади. Схоже с тем, когда надеваешь  туфли, которые тебе уже жмут, но и выбросить их жаль.

Наш старый дом теперь казался слишком маленьким. Снаружи он выглядел так, как и прежде, даже те самые кирпичи все еще лежали на заднем дворе.  Войдя внутрь, мы ахнули: «Да как же мы все здесь помещались! Как же можно было тут жить!»  Старых кроватей на месте уже не оказалось.

Мы с Майклом стояли у окна и смотрели на людей, собравшихся на улице. «Они же все здесь из-за нас, не могу поверить!» - сказал он. В следующей фразе уже звучала нотка грусти: «Скольких друзей мы оставили позади...»

«Многих, - сказал я. – Но приобрели поклонников по всему миру! Теперь у нас появились друзья повсюду». Вера в лучшее помогала смотреть на реальность другими глазами.

Мама и Джозеф наслаждались вниманием и заслуженными почестями. Они стояли в окружении своих знакомых – подъехали бывшие коллеги отца, друзья Мамы из Sears. Казалось, все искренне были рады за нас. На официальном мероприятии в школе мэр преподнес нам «ключ от города» и сказал, что теперь Гэри известен по всему миру (вероятно, именно по этой причине впоследствии был переименован The Palace Theater в The Jackson 5 Theater). Мы с честью приняли подарок и, несмотря на то, что, казалось, у нас имелись уже всевозможные «ключи» на свете, в этом конкретном случае символическое признание наших достижений особенно грело душу – мы его завоевали.

Родительский дом на Джексон-стрит все еще находится на том же месте, что и в те далекие времена. Если посмотреть на него со стороны улицы, в нем ничего не поменялось. Он до сих является собственностью моих родителей. Не думаю, что они когда-нибудь решат продать его, ведь он символизирует наши корни, как и начало нашего пути. В 1989-ом году семья собралась вместе для записи трека «2300 Jackson Street». Cтроки из первого куплета песни, которая повествует о доме и семье, говорят о многом, но Майклу, как и мне, особенно нравилась одна строчка: «Друзья мои, я не забуду ваших имен, я все еще тот же...»

В этих словах - все то, что Майкл хотел донести до мира в течение всей своей жизни.

(прим. перевод. – Слова, о которых говорит Джермейн, звучат в конце видео на 3:50 - 3:55: "My friends, I won't forget your name, I'm still the same (I haven't changed)")


http://www.youtube.com/watch?feature=pl … 1g0fnQO0gQ

zebelamjj

+4

22

Глава восьмая.
Годы в Хейнхервейсте
Уроки жизни

Когда тринадцатилетний Майкл увидел бассейн с двумя дельфинами, вмонтированными в дно, вопрос о дальнейшем поиске дома отпал сам собой: Хейвенхерст был домом мечты, который мы смогли позволить себе благодаря музыке. Это был май 1971 года и мама с Джозефом основали нашу новую Калифорнийскую родину около Лос Анджелеса на околице Энчино в долине Сан Фернандо.

Сегодня дом непохож на прежний: тогда это было одноэтажное подобие недвижимости на ранчо, нетронутое перестройкой Майкла. Но там и до нас уже было сделано немало, потому что прежним хозяином дома был Эрл Хаген – композитор, многократно награждаемый премией «Эмми», поэтому стены в доме были буквально пропитаны музыкой и там была звукозаписывающая студия. Мы получили шесть отдельных спален, бассейн, баскетбольную площадку и два акра земли, плотно засаженной деревьями, которые ограждали нас от главной трассы. Мы могли плавать до заката и завтракать в лучах утреннего солнца, сидя на веранде и наслаждаясь прекрасным видом на апельсиновый сад.

Неожиданно, впервые в жизни мы получили много свободного пространства, хотя для этого пришлось пожертвовать видом на Голливуд в пользу хороших условий загородного проживания немаленькой семьи. Теперь количество людей в нашей семье возросло до тринадцати – к нам присоединились Джек Ричардсон и Джонни, поэтому мы нуждались в каждом дюйме восьми тысяч квадратных футов нашего дома (1 фут = 0,305 метров (прим.пер.)).

А тогда Хейвенхерст был ограждён чугунными рельсами электрических ворот. Дом был декорирован в стандартном стиле семидесятых – множество раздвижных дверей, пластиковые сиденья, яркие цвета, пластиковые панели и нам казалось, что мы тратили кучу времени, спускаясь по огромной винтовой лестнице с высокими перилами, поднимающейся из гостиной. Спальни теперь были двойными – для Марлона и меня, Тито и Джонни, Майкла и Рэнди, Ла Тойи и Джанет, Джеки и Ронни (мы с Майклом по прежнему иногда менялись местами). Я где-то читал, что Хейвенхерст был таким большим, что мы начали «терять друг-друга» и «составлять график, чтобы иметь возможность видеться». Это полная чушь. Мы же в доме жили, а не в замке. Знаете, тринадцать людей могут довольно плотно заполнить восемь тысяч квадратных футов.

Новый дом был верным признаком того, что мы начали зарабатывать серьёзные деньги и мы все начали получать по пять «карманных» долларов в неделю. Майкл тратил свои на всякие материалы для поделок. Ещё он покупал разные штучки для фокусов – он обожал иллюзии. Чем более удивлённой выглядела мама, когда он превращал зонтик в цветы, или монетка исчезала с его ладони, тем более счастливым он выглядел. Мама купила новую мебель в дом и даже смогла порадовать себя большим одёжным шкафом. Джозеф приобрёл новый Форд Комби и Джеки получил новый предмет гордость и нескончаемой радости – оранжевый Datsun 240Z (до тех пор пока он не потянулся за жевательной резинкой во время вождения и не разбил машину на севере бульвара Вентура).

Несмотря на наше благосостояние, родители и не думали баловать нас. Этика труда осталась неизменной – родители не хотели, чтобы мы думали, что деньги ничего не значат. Джозеф даже установил платный телефон-автомат дома. И мы всё так же исполняли домашние обязанности. Если бы кто-нибудь решил проведать нас посреди недели, он наверняка застал бы меня и Тито за стиркой и вознёй с пылесосом, Майкла, Рэнди и Джанет за протиранием окон и Джеки с Ла Тойей за влажной уборкой и подметанием листьев.

Джозеф всё так же правил семьёй. Он прекратил свои худшие эксцессы, но это совсем не значило, что его воинственный пыл поубавился. Имел место случай, когда Майкл оделся и уже был готов идти с мамой в церковь, а Джозеф решил, что Майклу следует прорепетировать номер к новому турне. Тогда было воскресенье и Майкл решил присоединиться к маме. Когда они ушли, Джозеф в неистовой ярости разбил кулаком оконное стекло. В другой раз Рэнди  и Джанет прочувствовали всю прелесть ремня на своей шкуре, в основном за непослушание, и, как прежде, наши домашние репетиции проходили под эгидой телесных наказаний. Теперь мы выходили на мировую сцену, и ничто не могло пойти неправильно. Мы всё делали идеально, и пресса накрепко приклеила к Джозефу кличку «папа Джо», но это ничуть не изменило его характер и режим наших «всенощных» выступлений.

Однажды Майкл, в некотором роде, был подвергнут смертельной угрозе. Я не помню деталей, но это дало нам стимул пересмотреть отношение к государственным школам в пользу частных. Никто не хотел рисковать, особенно после того, как одна из «Supremes» - Синди Бёрдсонг – заместительница Даяны Росс была похищена после нападения на её собственный дом в тот год, когда мы двинулись на запад. Её везли в Лонг Бич, когда ей удалось отпереть дверь и броситься из движущегося автомобиля на дорогу. Может быть, именно по этой причине наше хозяйство пополнилось живностью – Лобо и Хэви – двумя немецкими овчарками. Лобо дорычался до такого статуса, что всегда после прихода журналиста в дом его имя вполне оправданно появлялось в репортаже. (Фаны Джанет, возможно, помнят, что она носила серёжку-ключ. Это был ключ от клетки Лобо, так как она была главной «собачницей» в семье и безперестанно заботилась о Лобо.) У нас ещё жил доберман Джонни, названый Гитлером благодаря характерной злобе, но его кличка из- за своей специфики никогда не появлялась в прессе.

Тито, Марлон, Майкл и я теперь ходили в школу Вальтона в Панорама Сити. Либеральное отношение к детям как нельзя лучше совмещалось с нашим гастрольным графиком и к нам относились, как к обычным ученикам. Майкл всё ещё должен был пойти на прослушивание для школьного спектакля «Парни и Куклы».

Однажды мы с братьями играли около школьных ворот, когда наше внимание приковал катафалк, паркующийся около тротуара. Кто додумался приехать в школу на катафалке? Это выглядело немного ненормальным.

Оттуда вышел высокий, стильно одетый чувак с огромным афро на голове. Он был одет по форме и зол на весь мир из-за этой, как он позже выразился «паршивой школы» и из-за того, что она была далеко от дома (он жил в Хенхок парке). Какая-то женщина, я полагаю, это была его мама, крепко держала его за руку.

Потом он повернулся к нам и указал на Тито.

- Погодите….вы что, все в этой школе?

- Да, все, кроме Джеки.

Я ещё никогда в жизни не видел ребёнка, который так быстро переключался со скныры на весельчака. Перед тем, как мы осознали всё происходящее, Джон МакКлейн, сын директора похоронного бюро, уже стоял на тротуаре и весело махал своей маме с мыслями о том, что его отдали в лучшую школу в мире. Он стал нам другом на всю жизнь и его постоянное присутствие в нашем доме указывает на то, что мы его приняли, как сводного брата. Как и любой подросток, он имел неограниченные амбиции по поводу своих склонностей к музыке и хотел быть гитаристом/композитором/певцом. Он постоянно тусовался с Тито. Джон разделял страсть Майкла к учёбе и был просто восхищён нашим мотаунским образованием. Я рассказывал ему всё, чему мистер Горди учил нас. Ещё у него был нескончаемый запас буйной энергии, равно как и у Майкла, потому, когда эти двое собирались вместе, создавались двойные проблемы.

Однажды вечером я стоял вместе с ними на игровой площадке и тут мы заметили, как один парнишка по имени Джордж увлечённо катается на качелях, ярдах в пятидесяти от нас (50 ярдов = 45,7 метров (прим. пер.)).

- Спорнём, ты не попадёшь этим персиком ему в голову, – подбивал меня Майкл, видимо, забыв о моих недюжинных навыках в бейсболе.

- На что?

Майкл знал, чем меня зацепить.

- Два доллара.

Игра началась. Он протянул мне персик. Я приспособился поудобнее, рассчитал дугу, по которой двигалась цель по имени Джордж, прицелился….персик полетел и….БУМ!!!! Джордж получил аккурат по голове.

Майкл подпрыгнул на месте, как тогда, на бейсбольных играх и мы все убежали прочь, смеясь, в то время, как Джордж пытался понять, кто и чем в него запулил.

Но самую большую шутку они сыграли над острым на язык пареньком по имени Шон. Ребята решили, что ему нужно преподать хороший урок. Джон благодаря навыкам, полученным, несомненно, за время, проведённое в похоронной службе, выкопал на школьном дворе яму около четырёх футов глубиной. К моему огромному сожалению, я не видел, как они запихали его туда, но в результате Шон – симпатичный блондин с длинными, как у Битлов волосами стоял на коленях в яме, закопанный по грудь в землю. Потом во двор выбежал учитель.

- Кто это сделал??? Немедленно раскопайте его обратно!!

Это был один из тех редких случаев, когда учитель использовал слова порицания:

- Ну, Майкл Джексон, от тебя я такого не ожидал.

За пределами школы Майкл прилипал ко мне, как банный лист к заднице. Когда бы я ни оглядывался, он постоянно следовал за мной, словно тень в своей неизменной чёрной велюровой шляпе. Однажды я подумал, что я от него отделался. Это было после урока фотографии, и я поддался на уговоры девочки, пригласившей меня в тёмный класс, потому что, по её словам, она хотела меня поцеловать. Когда дверь закрылась, мы неуклюже преодолели подростковую застенчивость и вот, в тусклом свечении красной лампы, когда уже наши губы почти соприкоснулись…..Я ВАС ЗАСТУКАЛ!!!! Я ВАС ЗАСТУКАЛ!!! – Майкл ворвался в класс.

Он наделал столько шума, что пришёл учитель, чтобы выяснить, из-за чего эта катавасия. Пока я объяснял, что же конкретно я делал с девушкой в тёмной комнате, на лестнице раздался топот и озорной, неудержимый смех Майкла.

К нам приходило много девушек и я, будучи подростком, не мог устоять, но это было настоящим искусством незаметно провести в дом чужого человека мимо дверей вездесущего Билла Брея и знать, когда Джозефа нет дома. Так как свидания были под запретом, я чувствовал себя сбежавшим из дома, когда мне удавалось встретиться с девушкой за пределами всех «контрольно-пропускных пунктов» и за порогом моей комнаты. Я никогда не был так благодарен за пожарные выходы и черные лестницы. Самой неловкой проблемой, конечно же, было то, что мы с Майклом жили в одной комнате. А ещё всё усложняло то, что когда он узнавал про мои намерения познакомиться с той, или иной девушкой, то неотрывно ходил за мной хвостиком.

Но однажды мне выпал прямо-таки золотой шанс – Майкла рядом не было, и я решил ускользнуть из отеля, чтобы погулять с самой красивой девушкой в округе. Когда я вернулся домой, мы прекратили видеться и только обменивались любовными письмами, но та «щенячья», детская любовь не переросла ни во что большее и я остался свободным, чтобы набираться опыта и дальше.

У нас, у старших братьев, был свой способ описывать, как далеко мы продвинулись в отношениях с девушками: от «первого уровня» (поцелуя) до «второго уровня» (прикосновений, раздевания) и до «третьего уровня» (секса); и в том отельном номере, в ту ночь я был в Лос Анджелесе, мы просто сошли с ума. Глаза закрыты, я сверху, мог раздевать эту девушку, свободно прикасаться к ней, целовать её с такой вольностью, о которой я даже и не мечтал.

- Хорошо, очень хорошо…

Она стонала. Третья стадия была в разгаре. Одной рукой я гладил её по лицу, а второй упёрся в матрас за её головой.

- Мне нравится, как ты гладишь мои бёдра, - она продолжала, - ты очень нежный.

- Но я не глажу твои бёдра…

- Приятно, - прошептала она.

Я открыл глаза и взглянул под кровать. Что бы вы думали? Майкл удобно умостился на полу, а его рука круговыми движениями гладила бедро девушки.

- МАЙКЛ!!!!

Я вскочил, бедная девочка чуть не упала с кровати, а Майкл, смеясь во всю глотку, выскочил за двери номера. Я с удовольствием прибил бы его тогда на месте и это не только потому, что он прятался там всё это время, а ещё из-за того, что он слышал все эти чувственные, милые глупости, которые я шептал на ухо этой девушке, и которыми он мог меня подкалывать неделями после происшествия. В тот вечер я решил с ним не разговаривать. Когда он выключил свет и пожелал спокойной ночи, я ответил молчанием. Он подождал несколько минут в потёмках и установил окончательный мир одной фразой:

- А бёдра у неё ничего!

Комната взорвалась от смеха.

goldy_kate

+5

23

Девушки теоретически были под запретом, поэтому наши с Джеки незаконные похождения держались в строжайшем секрете. Во-первых, Мотаун не рвался создавать нам новые образы, потому мы и дальше выступали, как мальчики-без-подружек-и-нуждающиеся-в-любви. Мы понимали, что наш образ заключён в том, чтобы давать фанам ложную надежду о том, что однажды мы могли бы стать их бойфрендами. Во-вторых, даже вне пиара Мотаун, Джозеф оставался непреклонен в своей идеологии. Правила не менялись, и это  провозглашалось с завидной стабильностью. Девушки – это зло….Они разрушат группу….Они понизят продажи….Вы потеряете фанов…они перестанут кричать при виде вас…..и так далее и тому подобное. Мы со старшими братьями закатывали глаза при «вычитке морали». Это было продолжением темы «не посвящайте чужаков в секреты».

Но, знаете, я не уверен, что Майкл до конца понял ситуацию. По крайней мере, он пребывал в замешательстве. Длительное время он играл публичную роль доступного парня, и тут же ему говорят, что девушки – это нехорошо и их нужно остерегаться. Даже если он и подвергал сомнению серьёзность этого неписанного правила,  то вскоре увидел все последствия, которые влечёт за собой непослушание после того, как Джозеф поймал Тито целующегося с Ди Ди, его возлюбленной с детства и будущей женой.

Тито ждал, пока его заберут домой возле ворот школы, когда вместе с Джеком неожиданно подъехал наш отец и увидел, как тот целуется с девушкой. За эту выходку Тито солидно получил. Когда тот забрался в машину, Джозеф хорошенько наподдал ему. Тито извивался и кричал, что он любит эту девушку, но Джозеф оставался непреклонен, продолжая отвешивать сыну тумаки и орать, что его эгоизм погубит всю группу.

Майкл очень расстроился из-за этого случая и, когда мы допоздна разговаривали о девушках, он говорил всё тише и тише, пока не замолкал. Он спрашивал меня, как себя вести с девушками, намекая на то, с какого возраста лучше начать встречаться.

- Я всегда хотел быть джентльменом, - говорил он мне.

Не то чтобы Майкл был совершенно неопытным. В определённых случаях мы с Джеки использовали его, как связного, пока Джозеф не видел. Наш отец никогда даже не ожидал того, что младшие братья могут приударить за старшими девушками, потому подходящий возраст Майкла стал нашим секретным оружием.

- Слышь, Майк, видишь воон там ту цыпочку? Подойди к ней и возьми её номер.

Когда знакомство не касалось лично его, вся застенчивость мигом улетучивалась. Он свободно подходил к группке девушек и заводил разговор. Из своего убежища мы видели, как девушки начинали умиляться, и в девяти случаях из десяти Майкл возвращался обратно с клочком бумажки в кулачке, довольный удачным завершением миссии.

- Вот номер. А она действительно милашка! – вставлял он свой комментарий.

Но тогда у нас были разные вкусы. Когда я высматривал доступных девушек, он искал настоящую леди. Если я оценивал шансы затащить её в кровать, Майкл мечтал пригласить её на мороженное, или в кино. Он был суетлив; я нет.

В целом, когда речь шла о девушках и женщинах во всей дальнейшей жизни, Майкл оценивал их, как оценивают великих художников. Он обращал внимание на мельчайшие детали – улыбку, волосы, манеру разговаривать, жесты, походку. И, по его словам, «идеальная девушка должна быть доброй и честной». Он всегда так говорил. И очень часто сомневался по поводу того, не слишком ли много он требует насчёт честности.

- Они хотят нас из-за того, что мы – это мы, или из-за того, что мы – Джексон 5?

Я всегда старался дать наиболее реалистичный совет:

- Майк, воспринимай этих девушек теми, кем они являются – они поклонницы нашего творчества, но не знают, кем мы есть на самом деле.

- Но они готовы на всё ради нас!

Старшие братья не должны разбивать надежды младших, и мне было очень трудно объяснить ему разницу между теми девушками, которых я приводил в номер и той большой любовью, о которой мечтал он.

- Тебе пока рано заниматься всей этой чепухой, - таковым было моё резюме.

Майкл и дальше продолжал опираться на свою растущую симпатию к Даяне Росс – его идеалу безупречной женщины.

- Девушка должна быть такой же достойной и красивой, как Даяна, - говорил он и такой образ он и вынес в свою взрослую жизнь.

Однажды дома он начал буквально терроризировать, в то время подростков, Ла Тойю и Джанет и говорить им, что они будут недостаточно красивыми, пока не станут такими, как Даяна Росс.

Наше образование переезжало с нами в виде частного преподавателя. Это была Роуз Файн, которая, к тому же учила и Джанет. На первый взгляд могло показаться, что она очень строгая, непростительная, неумолимая, чопорная, правильная и принципиальная, но, на самом дела она была одной из самых мягких и добрых женщин, которых мы когда-либо встречали и мы все просто обожали её. Роуз была нашей «образовательной тенью», куда бы мы ни шли и было довольно странно видеть её покорно терпящей всю эту Джексон-манию и следующей за нами, стараясь не отставать. Одной из её обязанностей было следить за нашей речью и улучшать её.

Она всегда говорила

- Вы красиво поёте, а значит, можете научиться красиво говорить.

Она была уверена, что пять мальчиков в свете прожектора должны уметь разговаривать на «правильном английском». Каждый раз, когда кто-нибудь говорил что-то типа «We ain’t gonna do that!» (Мы не собираемся это делать), она поправляла нас.

- Ты говоришь неправильно. Повторяй за мной: We—are—not—going—to—do—it.

Майкл возражал

- Но Роуз! Это мы так разговариваем! We gotta be us. (Мы хотим быть самими собой).

- Нет, Майкл. Нужно говорить: We have got to be ourselves.

Благослови её Господь, она продолжала бороться с «Миссия невыполнима».

В нашем номере по ночам мы с Майклом разговаривали о том, что чёрные не должны быть правильными и точными.

- Роуз не понимает того, что это крууууто, - намеренно протягивал Майкл, и мы начинали смеяться.

Столько времени, сколько промучилась с нашим диалектом Роуз, возможно, не тратил никто. Учитывая обстоятельства, она была, пожалуй, самой сильной личностью из всех, кого мы знали, даже сильнее мистера Горди. Если кто-нибудь из нас, по её мнению слишком часто зевал, или выглядел уставшим, или интервью СМИ забирало четыре часа учебного времени, она могла прикрыть лавочку быстрее, чем военный офицер. Этим своим качеством она практически никогда не пользовалась, но это означало, что она заработала мгновенное уважение от всех, даже от Мотауна.

Мы очень уважали её роль в нашей жизни и её позитивное влияние на Майкла невозможно переоценить. Когда мы подвозили её домой в Студио Сити, она никогда не упускала возможности пригласить нас в дом и послушать, как играет её муж. В основном, это было что-то старомодное из сороковых годов, что-то из репертуара «Ink Spots» или «Mills Brothers», но мы вежливо прихлопывали в ладоши. Но именно во время таких визитов мы положили глаз на её библиотеку, и Майкл стал таким заядлым читателем, как во взрослой жизни. Роуз вручала нам каждую из книг, как драгоценный артефакт и хотела, чтобы мы читали, читали, читали и читали. И Майкл ревностно следовал этому совету! Несколько людей, которые знали, что мой брат был настоящим книжным червём, не упускали возможности улучшить его знания в разных областях, понимание жизни и словарный запас. Он часто говорил:

- Я люблю читать. В книгах открывается новый, непознанный мир.

Ранние «чтива» Майкла касались великих звёзд таких, как Фрэд Астер или Элвис Пресли, или дети-звёзды, такие, как Ширли Темпл, или Семми Девис Младший. В более поздние годы его круг прочтения расширился от Стивена Спилберга до Альфреда Хичкока, от президента Рейгана до президента Рузвельта, от Малькольма Х до Мартина Лютера Кинга и от Муссолини до Гитлера. Знаний ему было не занимать и я сомневаюсь, что кто-нибудь из людей владеет стольким количеством информации. Кроме Роуз. Она всегда учила нас, что лучшее можно извлечь из истории, что там уже оставлен путь, по которому нам следует продвигаться. Именно поэтому автобиография Майкла «Лунная походка» начинается эпилогом – цитатой Томаса Эдисона:

«Когда я хочу открыть что-нибудь новое, я начинаю с прочтения всего, что уже было сделано в этом направлении до меня в прошлом – именно для этого и существуют книги в библиотеке. Я вижу, что было достигнуто в поте лица в прошлом. Я собираю данные тысяч экспериментов до меня, чтобы иметь точку отсчёта, и провожу ещё тысячи своих. Три главных составляющих успешного результата – это, во-первых, тяжёлый труд, во-вторых – одержимость идеей и, в-третьих – здравый смысл.»

Эта цитата до сих пор является наиболее правдивым отображением подхода Майкла к понятию личного мастерства, и эти слова он действительно выбил в золоте на тёмно-кофейных стенах своей звукозаписывающей студии в Хейвенхерсте. Роуз Файн открыла его понимание мира. Позже, Майкл признает: «Я не был бы таким, если бы не она». Я сомневаюсь, что без неё его жизнь была бы такой же.

В конце 1972 года школа Вальтона закрылась и Майкл закончил свой девятый класс в школе Монтклер в Ван Найсе. В июне он получил свой табель и был так горд результатами, что прикрепил его на стене дома. По истории, английской грамматике, математике и педагогике стоял наивысший балл «А». По французскому языку он получил «В» с минусом, а по английскому – «В» с плюсом и комментарий от учителя: «Больших усилий я в жизни не видел». Учитель также отметил «навыки работы» и «сотрудничество» уровнем «Е». «Е» означает – «делает предписанную работу, хорошо относится к критике». Не так уж и плохо для ученика, который, как утверждают биографы Майкла «был кошмарным студентом» и «не въезжал в курс дела».

Наиболее ярко Майкл проявил себя во время уроков рисования в школе Вальтона. Он постоянно расспрашивал Роуз о войне во Вьетнаме. Газетные фотографии кричащих, раненых детей вводили его в неприкрытый ужас. Его понимание увиденной ситуации вылилось на бумагу. Он нарисовал солдата, стоящего в полный рост на переднем плане сражения, под небом, наполненным самолётами-истребителями, он был один, безоружен и раскинул руки навстречу направленным на него пулемётам. Заголовок гласил: «Остановите войну». В той самоотдаче, с которой он руководил фондом «Исцели мир», в его кричащем видео «Earth Song», в его концертах на надрыве, где он преграждает путь танку с раскинутыми руками можно увидеть тот огонь миротворца, который горел в его груди ещё с тех лет, когда он был мальчишкой.

Майкл закончил обучение в школе Кол Преп, где на каждом уроке рисования он рисовал Чарли Чаплина, набросок за наброском. В его классе была девушка по имени Лори Шапиро и однажды она застала моего брата за этим непотребным занятием. Он увлечённо рисовал, потом сминал свои «творения» и без промедления отправлял их в мусорную корзину. Лори попросила:

- Слушай, Майк. Перед тем как сминать этот рисунок, можешь показать его мне?

- Да, конечно.

Майкл подписал рисунок чёрным маркером с обратной стороны и отдал его однокласснице.

Майкл конечно же знал, что любая услуга требует отдачи. Он ненавидел алгебру лютой ненавистью, но знал, что Лори была «мозгами» класса, поэтому на всех контрольных садился возле неё и, когда учитель отворачивался, молниеносно менялся с ней тетрадями, и Лори прописывала ему все иксы с игриками. Полагаю, Лори была главной причиной его уровня «А» по математике.

Подошёл год выпуска и Кол Преп опубликовала свой почётный список выпускников, где были записаны участники конкурса «Кто есть кто». Майкл получил свой первый комплект наград. Туда вошли такие номинации: «Стиляга», «Самый застенчивый», «Креативщик», «Склонен к успеху». Кому же досталась награда «Мистер Улыбка»? Конечно же, Марлону!

Майкл очень много говорил с Роуз о Боге. Он был единственным из братьев, кто продолжал ходить в церковь с мамой и делать евангельскую работу.

Ла Тойя и Джанет поддерживали Майкла. Разнообразные вероисповедания и близость отношений с Богом завораживали его, учитывая то, что Роуз была еврейкой. Майкл запомнил и полюбил тот факт, что еврейская Суббота – это день, отделённый для собрания всей семьёй, и что в этот день нужно ходить в синагогу «для того, чтобы в обычном увидеть необычное, а в естественном - волшебное», как он написал в 2000 году на сайте “beliefnet”. Майкл был заинтригован тем, что есть один день в неделе, который отделён для празднования чуда жизни всей семьёй. Как он написал: «В моём мире суббота – это день, в который я могу отступить от своей необычной жизни и погрузиться в обыденность.»

Несмотря ни на что, Майкл был верен одной церкви – церкви Свидетелей Иеговы и единственно верным способом оставаться в гармонии с самим собой – это «быть в мире с Господом».

+1

24

“The Commodores” – группа в шесть человек из Алабамы присоединилась к семье Мотауна в 1972 году и ездила с нами в качестве открывающего номера. Вспоминая те времена, могу сказать, что Лайонел Ричи в основном играл на саксофоне, Клайд Орендж солировал и мы наслаждались временем, проведённым с ними. Наша дружба была очень особенной. Однажды, в Голливуд Боул они сорвали даже больше аплодисментов, чем мы потому, что……багаж с их одеждой затерялся, и им пришлось выступать в нижнем белье. Их ноги просто покорили всех фанатов, в том числе и наших.

С этого момента Джозеф решил, что Ренди достаточно подрос, чтобы играть на бонго. Он скорее был непостоянным дополнением к группе, чем её стабильным членом, но имел все задатки вырасти в отличного артиста и имел дар к написанию песен. Если бы он ещё умел играть в теннис: «the Commodores» без особого труда надирали нам задницы на корте. Они постоянно вызывали нас на поединок и неизменно выигрывали. Как позже оказалось, у каждого из них было не по одной награде за победы в соревнованиях. По уровню мастерства Лайонел Ричи, клянусь вам, не уступал Артуру Ашу в отставке.

В отелях мы много времени проводили в номерах – дурачились и писали песни. Они приносили свои клавиши и разрабатывали новые идеи. Мы были в восторге – у нас были песни, написанные специально для нашей группы. До сих пор в сознании всплывает такая картина маслом: Майкл лежит на диване, спиной вниз, удобно умостив голову на коленях Бренды, девушки Лайонела (которая впоследствии стала его женой), она возится с его волосами, а все остальные наблюдают, как Лайонел находится в стадии сотворения волшебства.

От непревзойдённого хита “Three Times A Lady” «The Commodores» отделяло ещё шесть долгих лет, но процесс написания ими песен уже реально вдохновлял. В это время Майкл начал задумываться о том, чтобы писать песни самостоятельно. Он иногда говорил:

- Я чувствую, что в моей голове очень много новых песен.

По сути, именно во время тура с «The Commodores» он начал пробовать свой творческий «голос» и уже был готов запеть громче, чем раньше. Первый такой выплеск случился во время записи песни «Lookin’ Through The Windows». Майкл предлагал свои идеи по поводу аранжировки, но его никто не хотел слушать. Тогда Майкл расстроился, позвонил напрямую мистеру  Горди, и через пять минут разговора вернулся с «добром» от босса.

С того дня он начал полагаться на собственные творческие инстинкты. Все отходили назад и позволяли ему делать всё, что он хочет. Майкл очень много импровизировал, но, должно быть, это всем нравилось, судя по тому, что именно его версия оставалась после окончательной обработки. Поэтому, наблюдения за «The Commodores» очень повлияли на тринадцатилетнего Майкла и укрепили его креативную жилу.

Позднее, он вспоминал наши ранние годы и сказал, что постоянные турне лишили нас возможности заводить крепкую дружбу. Плотный концертный график и жизнь «на чемоданах» - не лучшие условия для постоянных отношений. Тем не менее именно в те годы у Майкла установилась крепкая дружеская связь с Лайонелом Ричи, которая продолжалась всю его жизнь. Началом их серьёзного сотрудничества был проект от США для Африки с песней “We Are The World” – за неё Майкл получил Грэмми в 1986 в номинации «Песня года» и «Запись года» и продемонстрировало величие души Майкла всему миру.

- Что сказал капитан?

Спросил я, когда мы пролетали над Атлантикой, в наше первое турне по странам Европы – Франции, Германии, Италии, Голландии и Испании. Первым пунктом назначения бфл Лондон.

- Он сказал, что в аэропорту Хитроу нас поджидают более десяти тысяч фанов, – ответил Джозеф.

После перелёта на другой материк мы начали понемногу осознавать, какие обороты принимало дело. Мы словно были заперты в обстоятельствах, которые развивались угрожающими темпами: от домашней сцены до Мотауна, от Мотауна до Голливуда, от покорения Америки до продажи альбомов на других континентах. Мы должны были ущипнуть себя, чтобы осознать, что наши записи пошли так далеко, как нас уносил самолёт.

Лондон гостеприимно принял нас: мы были там, чтобы принять участие в Королевском Шоу в Лондон Палладиум, организованном в честь королевы Елизаветы II. Все в группе прониклись огромной честью, предоставленной нам, но барабанщика Джонни это, казалось, нисколько не заботило. У него всегда имелись наготове подколы, часто неуместные, и очень скоро с его помощью мы осознали, что с офицером Британской армии шутки плохи. Пока полиция разбиралась с нашими паспортами в зоне контроля Сюзанна де Пасс вежливо обьяснила, что мы прибыли сюда «в качестве гостей Королевы». Один за другим мы подходили к офицеру и нас спрашивали, как долго мы намерены пребывать в стране. Все отвечали вежливо и сдержанно. От Джонни ожидалось то же поведение. Не тут то было! «Как долго Вы намерены пребывать в стране, молодой человек?» - спросил представительный полицейский. Когда я увидел ухмылку Джонни, я понял, что влипли мы конкретно. «Достаточно, чтобы тр**нуть вашу Королеву» - ответил он.

Готов поклясться, мир перестал вращаться в тот момент. Шокировала не только его похабность, а и то, что член группы Джексон файв употребил бранное слово. Это можно было бы сравнить с бранью, услышанной от священника на воскресной службе. Всё почтение офицера мигом улетучилос,ь и его святейшей обязанностью было без промедления отправить Джонни обратно в Америку первым же рейсом. Пока взрослые сгрудились вокруг паспортного стола, мы в шоке уставились на Джонни и начали хором втолковывать ему всю неуместность отпущенной реплики.

Как бы там ни было, объединённые воедино отчаянная дипломатия Сюзанны и убедительность Джозефа покорили таможенника. Джонни остался в Англии, хотя немного позже получил хороший нагоняй. «Твоя дурацкая выходка могла стоить нам целого представления» - втолковывала ему Сюзанна.

Мы открыли Королевское Шоу десятиминутным представлением, которое включало в себя новую песню - “Rockin’ Robin”. С нами выступали Элтон Джон, Либэрейс, Кэрол Ченнинг и некоторые артисты, которых мы не знали: Род Хулл и Эму (кукловод-комик с куклой эму в синем оперении), Артур Эски, Денни Ла Ру и Кен Додд. За кулисами Элтон Джон пожелал нам удачи. Мы уже знали его, как клавишника Майора Ланса, но с тех пор он изменил своё имя. Именно его яркий стиль наделал много шума той ночью: затемнённые очки и красочные шутовские костюмы с множеством пуговиц и сверкающих блестяшек. Честно говоря, когда стойку с нашими костюмами поставили рядом с костюмами сэра Элтона, мы увидели, насколько наша одежда тусклее и невзрачнее. Поверьте, это говорило о многом.

После абсолютной музыкальной гармонии на сцене, посвящённой Королеве, мы были представлены Её Величеству за кулисами. Много лет спустя, Майкл сказал, что то была «одна из величайших ночей в моей жизни» - и, пожалуй, так оно и было, пока яркие впечатление не затмила встреча с Принцессой Дианой. Но благосклонное приветствие затянутой в перчатку королевской руки было не единственной наградой за вечер.

Немного ранее, когда мы готовились к выступлению в своей гримёрке, Марлон заметил небольшое отверстие в стене до которого можно было легко достать с помощью стула. Мы поняли, насколько увлекающей была эта находка по невообразимо кричащей мимике вскарабкавшегося на стул Марлона. Бесшумно он подозвал нас, дико жестикулируя, закрывая рот руками и показывая пальцами на этот импровизированный глазок. Один за другим мы взгромождались на стул и заглядывали в дырку, которая открывала обзор на…..соседнюю гримёрку. Там за туалетным столиком сидела леди, чьё имя и лицо остались неизвестными, но Майкл, ожесточённо тыкающий пальцами на свою попу, дал нам всем понять – таки да, то, что мы увидели, действительно представляло собой обнажённую «филейную» часть. Мда….она убила бы нас, если бы узнала о нашей выходке, но эта леди, сама того не зная, подарила нам самые незабываемые впечатления. Даже выступление в Ливерпуль Эмпайер на прошлой неделе не могло перекрыть полученные эмоции для кучки мальчишек из Индианы.

Когда наступил черёд выступлений в Мид-Саус Колизее в Мемфисе, нашему восторгу не было предела, потому что это означало долгую встречу с Ребби и знакомство с нашей новой малышкой-племянницей Стейси. В то время ей было около десяти месяцев. Когда мы прилетели из другого штата, Ребби приехала ночью из Кентукки в наш отель и менеджеры поселили её в одноместный люкс рядом с нашими номерами. Больше всех визиту старшей сестры радовался Майкл и, пожалуй, на всём белом свете было не сыскать более любимого и более идеального дяди. Он всё своё свободное и почти свободное время проводил вместе со Стейси: строил её рожицы, смешил её и смеялся сам так, как не смеялся почти никогда. На самом деле, я до сих пор не могу понять, кто же и кого развлекал, когда они вместе ползали на четвереньках.

Мы оставили их наедине, когда Майкл подвешивал над её колыбелькой красно-бело-чёрное радио в форме мячика и пошли общаться в соседнюю комнату. Около часа спустя Ребби вдруг спохватилась: «А Майкл всё ещё там?» Она пошла проверить, но через несколько секунд высунула голову из соседней комнаты и помахала нам рукой, приглашая войти, но при этом приложила палец к губам, прося тишины. Мы все протиснули головы в узкий дверной проём и увидели, пожалуй, самую смешную и самую милую из возможных картину. Майкл залез в колыбельку к Стейси (ничего так колыбелька – прим.пер))), скрутился клубочком и быстро заснул. Это была просто ангельская картина.

До жуткого периода в жизни Майкла, когда множество людей хотели представить чистую любовь Майкла к детям зловещей и извращённой, оставалось ещё два десятка лет. И тем не менее, сочувствие, мягкость и духовная близость к детям всегда была его неотъемлемой, невинной частью.

Проявления его чистоты были видны не только его близким людям. Среди всех журналистов, когда-либо бравших у него интервью, самой любимой был леди по имени Лиза Робинсон. Она была одной из тех репортёров, которым Майкл мог доверять, зная, что его слова не извратят ни под каким предлогом. После его ухода в 2009 году она написала в Венити Фер подборку фрагментов из её многочисленных интервью с Майклом.

- Сколько детей Вы хотите иметь?

- Двадцать. Приёмных. Всех рас.

- Что для Вас самое главное в жизни?
- Дети…

Это было в 1977 году. Майклу семнадцать лет.

+1

25

Австралия была похожа на другой мир и с каждым новым покорённым рубежом Роуз Файн снабжала нас информацией об истории, культуре, людях, местных обычаях. Куда бы мы ни приезжали, она обязательно включала в распорядок дня время для экскурсий. Для неё путешествия с Джексон Файв были увеличенным вариантом школьной поездки. Австралия встретила нас, как членов королевской семьи и с самолёта мы сошли на красную дорожку. В одном из принимающих мест был накрыт шведский стол, достойный короля.
Я не могу отметить какой-то особенный город хотя бы по той причине, что гостеприимство австралийцев давно переросло в легенду и везде нас принимали безупречно. В любом случае, мы пресытились шумихой, которая происходила вокруг нас так, что торжественные приёмы превратились в обычную рутину и мы просто отпахивали каждое празднество, улыбаясь всем в помещении по обязательству.

Пока мы осматривались вокруг, Джозеф заметил толпу темнокожих подростков, человек сто, отгороженных от нас забором. Это было аборигены. Роуз рассказывала нам, что Сидней Опера Хаус стоит на Беннелонг Поинт – селении, отобранном у аборигенов британцами ещё в колониальные времена. Мы не могли понять, что же Джозеф собирается делать, когда он подошёл к организаторам и сказал, что он хочет, чтобы всю эту группу впустили внутрь. Представители принимающей стороны начали объяснять ему, что это невозможно, «ведь они – аборигены». Тому, кто рьяно боролся за права чернокожего населения, упоминание о неравенстве было равносильно размахиванию мулетой перед носом быка. В следующий же момент Джозеф оказался возле забора, схватил за руку маленькую девочку с той стороны и перетащил её через маленькое отверстие в ограждении. Вначале она выглядела довольно напуганной и растерянной, но её друзья последовали удачному примеру и начали один за другим протискиваться к нам. Вы, пожалуй, могли бы услышать звон упавшей шпильки, когда наши белокожие гости наблюдали за тем, как наш отец ломал все представления об этикете и протоколе.

«Эй, ребята! Подходите, приветствуйте ваших новых фанов» - сказал Джозеф. Радость на лицах мальчишек из коренного населения была неописуемой, и Джозеф довольно посмеивался, настояв на своём. Никто не попросил их уйти, и после неудобной ситуации ночь завершилась великолепным успехом, когда белые и аборигены смешались на шумной вечеринке Джексон Файв.

Несколько дней спустя мы получили приглашение из небольшого сообщества коренного населения на визит в резервацию. «Мы бы вам не советовали ехать туда, мистер Джексон» - говорили многие из официальных лиц принимающей стороны. «Там мы не можем гарантировать вашу безопасность».
Джозеф успешно проигнорировал предупреждение, а Майкл просто ответил: «У нас могут быть фанаты и среди аборигенов, не так ли? Они ничем не отличаются от нас.»

Во главе с переводчиком мы провели незабываемое время в резервации, чувствуя себя, как разодетые пришельцы среди полуголого племени, но, несмотря на это, не встретили ни намёка на агрессию, или осуждение. Нас поразило то, каким духовным выглядело то место. Мы наблюдали, как люди вырезают разные мелочи из коры деревьев, учились простым радостям бумеранга и тому, как играть на диджериду (музыкальный духовой инструмент аборигенов Австралии – прим. пер.) – Тито до сих пор хранит один, как чрезвычайно ценное сокровище.

Именно в Сенегале мы впервые в жизни увидели Африканский баобаб – одно из чудес матушки-природы, тысячелетнее дерево со стволом, который разрастается от 15 до 40 метров в ширину. Дерево напротив нашего дома на 2300 Джексон Стрит казалось тростинкой по сравнению с этим гигантом. «Это – одно из величайших деревьев, которые вы когда либо увидите, - сказала нам Роуз Файн, - и было время в 1880-х годах, когда полые стволы этих деревьев использовали в качестве тюрем.» В западной Австралии. Для аборигенов.

Майкл был озадачен. Как может что-то столь естественно прекрасное – творение Природы – быть столь ужасно перевёрнуто в своём значении, и быть использовано для лишения людей свободы? Деревья были членами семьи, не тюрьмами. Свет и тьма. Добро и зло. Это были противоречия жизни, которые мы были ещё не в силах понять.

Майкл повидал почти весь мир ещё до достижения восемнадцати лет и это был невероятный опыт, который он переживал с братьями, заполняя паспорт в Мотаунской студии или колеся из Европы в Австралию, Новую Зеландию, или Японию. Если вспоминать всё, что с нами случалось, то самый безумный эпизод произошёл в Сан-Пауло, Бразилия. Когда мы уже думали, что видели все проявления мании, тур по Южной Америке несказанно удивил нас.

Мы прилетели в Сан-Пауло, а наши костюмы и оборудование должны были прибыть следующим же после нас рейсом. Вечером перед концертом мы наконец-то поняли, что это была не такая уж и хорошая идея. Второй рейс был отложен, либо отменён и никто не знал, успеет ли он прибыть до шоу. Самые заядлые оптимисты ходили за кулисами от группки к группке и продолжали утверждать: «Может, шоу ещё состоится, у нас в запасе куча времени» - но все отчётливо слышали, как концертный холл заполнялся людьми.По прошествии часа он был заполнен под завязку, а у нас не было абсолютно ничего. Потом кто-то решил, что «было бы неплохо, если бы вы вышли к своим фанам и объяснили ситуацию».

Без фанфар и прожекторов мы с братьями, плюс промоутер, вышли на сцену в футболках и джинсах, в которых прилетели сюда. Толпа начала бесноваться. Джеки поднял руку, прося тишины, и ударился в разъяснения. Я не уверен, что наш английский был адекватно принят португалоязычной толпой, но общая суть была ясна, как день – никакого оборудования, никаких костюмов, никакого концерта. То, что речь Джеки дошла до людей можно было судить по свисту и гудению, которое начало раздаваться из зала. Микрофон перешёл ко мне. Может, «красавчик» сможет уладить дело. Но свист ставал всё громче. Тогда мы отдали микрофон Майклу. Может, милый фронтмен сможет успокоить их. Но ничего не срабатывало.

Из нарастающего шума можно было различить слово, которое скандировала толпа. Позже нам объяснили, что толпа кричала нечто похожее на американское «дерьмо собачье». Мы были абсолютно растеряны и просто смотрели, не зная, что делать. На сцену вылетела бутылка. Потом дождём посыпались жестяные банки и мелкие монеты. Мы продолжали стоять, прикрываясь руками, сгибаясь и отступая назад, и хоть как-то пытались объяснить людям ситуацию. Но это было бесполезно, а толпа становилась всё более и более враждебной. Джеки приказал нам уходить со сцены. Когда мы повернулись, сложилось впечатление, что вся Бразилия с позором отсылала нас назад в Америку.

«Нам нужно выбираться отсюда, и поскорее» - сказал Билл Брей за кулисами.

Толпа разъярённых фанатов выскочила на сцену, и мы были вынуждены спасаться бегством к автобусу на улице. Но теперь, огромная толпа не выпускала нас с территории комплекса, закрывая собой выезд. Мы все запрыгнули в автобус и захлопнули двери: «ЖМИ, ВОДИТЕЛЬ, ЖМИ!».

Когда автобус тронулся с места, фанаты набросились на него, колотили кулаками в борта, выплёскивая всю злость. Концерт превратился в сущий ад, поэтому мы были рады выбраться оттуда. За два ряда от меня Майкл, бледный, как привидение, скрутился в клубочек на сидении.

«ПОДОЖДИТЕ! – заорал Марлон, - ТАМ РОУЗ»!

Мы все прилипли к окнам. Там, в бушующей толпе, пробивала себе дорогу к автобусу наша учительница, с клатчем, поднятым высоко над головой. В спешке мы забыли её, спокойно почитывающей журнал, в гримёрной. Роуз всегда носила высокую причёску в стиле семидесятых с завитками и аккуратной укладкой, но теперь весь её внешний вид красноречиво говорил о том, что она продиралась через розовые кусты. Когда она стала барабанить в двери, водитель быстро открыл их, втащил её внутрь и молниеносно захлопнул, оставив нашу взъерошенную учительницу – всю красную, с прерывистым дыханием – стоять посреди салона в проходе.

«Отлично! Не могу поверить, что во всей группе не нашлось ни одного джентльмена!» - произнесла Роуз, чеканя каждое слово.

Слава Богу, у нас не было времени на выяснение отношений. В то же мгновение водитель нажал на педаль газа, и Роуз приземлилась на переднее сидение. Потом - УДАР! – камень со звоном разбил лобовое стекло. УДАР! Ещё один. Мы все упали на пол. Это просто ужасно, находиться под агрессией толпы. Я плакал, Майкл плакал, Ренди плакал. Мы даже не могли успокоить друг друга, потому, что мы были слишком заняты, вжимаясь в пол и прикрывая головы руками.

Когда мы с горем пополам выехали за ворота, по автобусу продолжал сыпаться град Бог знает чего, и эта засада казалась нескончаемой. Пока мы добрались до относительно безопасной гостиницы, в автобусе были разбиты три стекла и сияли бесчисленные вмятины. Майкл и я дрожали, умоляя Джозефа не возвращаться туда и не давать концерт. К счастью, он объявил, что мы улетаем первым же рейсом на следующее утро.

Как только взошло солнце, мы уже были одеты и собраны и сели на трансфер до аэропорта. Пока Джек с Биллом организовывали проверку багажа, мы подошли к стойке регистрации и узнали, что драма ещё не завершена: нас встретила группа солдат с автоматами наперевес и несколько официальных лиц внятно объяснили нам, что мы не выедем из страны, пока не исполним условия контракта. Взрослые вели очень много серьёзных переговоров, которые мы не слышали, но представительная полиция была серьёзным напоминанием того, что мы никуда не едем. Весь ужас ситуации состоял в том, что нам оставалось только собрать имеющиеся вещи, и вернуться в отель ещё на 24 часа, чтобы получить, в конце концов, свой задержавшийся багаж и отыграть концерт.

Было довольно странно выступать по принуждению и это здорово угнетало нас. Это, возможно, был единственный концерт, который мы не хотели давать, но вся группа взяла себя в руки и зажгла тем вечером. Знаете, что самое странное? Фанаты круто провели время: они кричали, пели, падали в обморок и говорили, как сильно любят нас.

Мы всегда дурачились, поэтому, когда Мотаун начал сотрудничать с Ренкин ЕсСи Басс, было вполне естественно, что последние начали выпускать анимированный мультфильм – Джексон Файв. Для Майкла то, что наша настоящая жизнь превращалась в мультфильм, было большим восторгом, чем запись альбома, или, к примеру, концерт. Он постоянно прилипал к экрану телевизора в субботу утром, будь то дома или в отеле, будто это была единственно достойная для просмотра вещь в мире. Каждая серия сопровождалась нашими песнями, но они подобрали актёров для озвучивания, так что нам даже не приходилось работать над этим. Это сделало Фреда Райса  из Мотауна волшебником в моих глазах. Для Майкла же мультфильм стал воплотившейся фантастикой. В этом мире, похожем на Нарнию, всё было без проблем и передряг. В его глазах мы теперь были наравне с Микки Маусом и, как истинного фаната Диснея, это его восхищало. Когда мы подросли, он начал сомневаться в успешности идеи с мультфильмом. С одной стороны, ему нравилось быть мультяшным героем, который принадлежал другому миру. А с другой стороны эти повторяющиеся серии угрожали навсегда оставить нас в положении детской музыкальной группы, и Майклу до ужаса хотелось вырваться из ограничений резинового мультипликационного тела. Если он не хотел вырастать, взрослеть, как человек, то он определённо хотел развиваться в качестве артиста.

+2

26

Глава девятая.
УМНОЖЕНИЕ ПЕЧАЛИ

Для ребенка-звезды взросление - всегда потенциальный враг, который норовит украсть образ, на котором построена твоя мечта. Мы с Майклом боролись с прыщами: у меня, 18-летнего, они продолжали бушевать, а у 14-летнего Майкла только появились, но доставляли ему огромные неприятности. Давала о себе знать наша любовь к жирной пище и газировке в гримерке. Мы с Марлоном, у которого тоже были прыщи, принимали очередные высыпания без особой печали, и я не думал, что Майкл относится к этому как-то иначе. Я не отдавал себе отчет, что он очень сильно беспокоился о том, как прыщи влияют на его образ, потому что он никогда об этом не говорил. Мы никогда не обсуждали подобные вещи. Чем занят "крутой" мальчишка-подросток? Мы, братья Джексоны, были в этом ограничены. Мы много знали об уважении, чести и исполнительности, но не научились общаться легко и свободно. Мы говорили друг с другом только если речь шла о записи альбома, о туре, о танцах, баскетболе или о девчонках. Поэтому Майкл безмолвно страдал, когда черты его лица изменились и кожа покрылась прыщами. Он замкнулся в себе, лишь иногда делясь своим беспокойством с мамой.

Многое изменилось, но его голос стал еще лучше. Он остался достаточно высоким, но Майкл научился петь разными голосами, расширив диапазон и придав ему уникальный легкий тембр. Ходили нелепые слухи, что он получал инъекции гормонов, чтобы сохранить свой высокий нежный голос. Даже когда его учитель по вокалу Сет Риггс подтвердил, что голос у Майкла натуральный, никто не поверил. Но об этом он беспокоился меньше всего. Прыщи - вот что превратилось для него в настоящую проблему. А потом еще нос, который стал заметно шире - Майкл его ненавидел. Он действительно так возненавидел свою кожу и нос, что не мог смотреть на себя в зеркало. Это было не просто неприятие себя, типичное для всех подростков. Это переросло в настоящий комплекс неполноценности, расцветший пышным цветом. Чем больше он на себя смотрел, тем несчастнее себя чувствовал. Он стал болезненно робким и, разговаривая с кем-либо, всегда опускал глаза, чтобы избегать зрительного контакта.

Зоной комфорта для него, как и прежде, оставалась сцена или трибуна, где он давал интервью для прессы и где журналисты говорили о его "энергичности", "любознательности" и "энтузиазме". Во время выступлений все его подростковые беды были скрыты за гримом или за образом, который он создавал. Вне сцены мы беспощадно подшучивали над ним, и это лишь усугубляло проблему. Но где вы видели братьев, которые не дразнили бы друг друга? Мы все прошли через это. Когда у меня впервые высыпали прыщи, все, включая Майкла, звали меня "Бугристая Рожа" ("Bumpy Face") или "Изрезанное Лицо" ("Map Face"), а Марлона называли "Мясистые губы" ("Liver Lips"). Еще у меня была кличка "Большая Башка" - наверное, моя голова была слишком велика по сравнению с туловищем. Так что, когда Майкла стали звать "Большой нос", мы считали это своего рода признанием его нового возрастного статуса, а он упорно сопротивлялся. Но тогда мы этого не понимали.

Майкл часто вспоминал, как Джозеф пошучивал над ним и что больнее всего было слышать это из уст взрослого человека, который всю жизнь толковал нам о важности нашего внешнего вида. "Эй, Большой Нос, иди-ка сюда," - говорил Джозеф. Майкл в ответ молчал и каждый раз словно сворачивался в себя.

Однажды утром я проснулся и обнаружил у себя на бедре светлое, почти белое пятнышко, размером с горошину. Я забеспокоился и пошел к врачу. Он сказал, что это витилиго, но пока оно не распространяется, волноваться не стоит. Нам было чем заняться. По утрам мы с Майклом стоя перед зеркалом, выдавливали прыщи. Еще мы пользовались отбеливающим кремом "Nadinola" после того, как Майкл обнаружил, что после выдавливания остаются следы, которые темнее, чем цвет нашей кожи. Этот крем был для нас как волшебное средство: темные следы от прыщей постепенно светлели, тон кожи выравнивался.

Я пишу эти слова и понимаю, что один этот факт, если вырвать его из контекста, может служить подтверждением мифа о том, что Майкл отбеливал кожу, чтобы обрести бОльшую популярность - бессмысленное предположение, если учесть, что у нас и так было очень много фанов. В любом случае, крем "Nadinola" отпускается без рецепта и используется для лечения акне и нарушений пигментации кожи. Он содержит 3% гидрохинона, этого недостаточно, чтобы изменить пигментацию. Поэтому я хочу уточнить: Майкл никогда не отбеливал лицо или какую-либо часть тела, за исключением осветления темных пятен, которые оставались после прыщей. Позже, для лечения более серьезных заболеваний кожи, он использовал другие методы лечения. Его всегда задевали разговоры о том, что он пытается стать белым, особенно тогда, когда его цвет кожи стал таким, как у Ла Тойи, которая с рождения была светлее. Майкл гордился своими черными корнями и был счастлив быть черным артистом, который многого достиг, но заголовки твердили совершенно иное и это было частью взрослой жизни.

Я не думаю, что кто-нибудь из нас предвидел, что все эти болезни роста повлияют на нашу группу. В бизнесе наши хиты, сплоченность, совместная деятельность и популярность не предвещали нашего распада. И мы не производили впечатление парней, которые хотели бы жить отдельно, жениться и иметь детей. Майкл в особенности не осознавал, что несет с собой взрослая жизнь.

Желая показать нашу несхожесть в составе Джексон 5 и извлечь выгоду из вдвое большего количества фанов, мистер Горди решил, что я и Майкл должны начать свои сольные проекты. Несмотря на такую возможность, на первом месте для нас всегда была группа: Джексон 5 был нашим прибежищем, а сольные проекты - экспериментальным приключением. Мы понимали, что любой частный успех только укрепит брэнд. Сначала Майкл занял 4-е место в Billboard Hot 100 со своим хитом "Got To Be There", затем на 2-м месте оказался "Rockin' Robin". Потом первый сольный хит Майкла "Ben" стал No.1 и продался тиражом 1.5 млн копий. Я выпустил сингл "Daddy's Home" - кавер хита "Shep & the Limelites" - и он занял третью строчку, продажи составили около миллиона копий. До 1975 года мы выпустили еще несколько хитов, правда ни один из них не попал в Top 10.

Но вслед за нашим успехом я вдруг обнаружил, что пресса видит между нами конкуренцию. "Каково это, быть конкурентом своего брата? Джермейн, Майкл на первом месте, ты тоже хочешь?" Эти вопросы были древними, как пожелтевшие газеты, забытые на окне. Журналисты упустили из виду, что мы прежде всего братья, а уж потом - артисты. Майкл поддерживал меня как раньше на бейсбольном поле. Я мог на него положиться, как когда-то в Гэри, и в школе, и на сцене. Нас воспитывали так, чтобы мы подстегивали стремления друг друга, всякий раз поднимая планку. Это было здоровое соперничество, и мы делали это друг для друга. Музыке нет дела до соперничества, но мы видели, как замечания со стороны подрывали наши отношения, как братьев. Я всегда говорил, что глядя в аквариум невозможно узнать, о чем думает золотая рыбка, но люди все равно пытаются. Когда мы с Майклом взрослели, СМИ создали образ нашего "соперничества" и "зависти", от которого мы не смогли отделаться. Как и все, что оставляет отметины в нашем детстве - эмоции, чувства, опыт, шрамы - это остается с вами навсегда.

+5

27

Мы должны были выпустить еще четыре сингла в составе группы: Skywriter, Get It Together, Dancing Machine и Moving Violation. Мы отошли от баблгам-соула и стали петь фанк с вкраплениями поп-музыки. И хотя в среднем по миру продажи колебались в пределах отметки в два миллиона, наш успех больше не был заоблачным. Мы перестали быть постоянными обитателями Топ-10, более того, мы с трудом попали в Топ-50. По сравнению с нашим предыдущим успехом, это была неудача, которой мы не находили объяснения. Где-то между альбомами, скажем, в середине 1973 года, моих ушей впервые достиг беспокойный ропот насчет того, что команда Мотаун больше не справляется со своими обязанностями. Майкл, который начинал все больше и больше верить в свои творческие способности, говорил, что мы нуждаемся в большей свободе, чтобы писать свой собственный материал, и Джозеф к этому прислушивался. Они считали, что мы хит-мейкеры, которые выпускают мало хитов и что Мотаун недостаточно активно нас продвигает.

Я не понимал их жалоб. Зачем зацикливаться на одной-двух провальных песнях, если у нас так много других хитов? Я размышлял. Массовую истерию было не остановить: спрос на гастроли остался на прежнем уровне, толпы фанатов продолжали кричать. Вряд ли это был кризис. Как бы там ни было, мои мысли были заняты совершенно другим. После нескольких успешных ухаживаний за девушками я понял, что никто в мире не сравнится с Хейзел Горди. Я сделал ей предложение, когда она присоединилась к нам на гастролях на Восточном побережье. И она согласилась. С тех пор как мы переехали в Лос-Анджелес Джексоны были близки с семьей Горди. Теперь мы укрепили эту связь еще больше. Мы были в восторге. В то время я верил в "навсегда" и в счастливый конец. Точнее, я верил, что хорошее не закончится никогда.

Я знал, что моя семья может воспринять эту новость совсем иначе. Поэтому несколько дней я молчал и думал, как им лучше сказать. Я боялся разговора с Джозефом, потому что с тех пор как Тито женился на Ди-Ди он решил, что теряет нас, и ему было трудно это принять. Невозможно было предугадать его реакцию. Я переживал, как я скажу это Майклу, ведь мы с ним были так близки, что для него это станет ударом. Короче говоря, в нашей семье каждый брак изначально воспринимался не как союз двух людей, а как гвоздь, вбитый в крышку гроба успешной группы.

Я помню, как мысленно репетировал свой разговор, но все, что я мог себе представить - сердитое лицо Джозефа и грустные глаза Майкла. Кажется, именно поэтому я решил сперва сообщить эту новость Джозефу по телефону, когда мы были на гастролях в Бостоне (Хейзел стояла рядом со мной). К тому времени Джозеф не всегда сопровождал нас в турне. Он уже достаточно доверял действиям Мотаун и иногда пользовался случаем, чтобы отдохнуть.

Я набрал Энсино, к телефону подошла мама. Я рассказал ей новость, она была в восторге. "Джозеф всегда говорил, что эта девочка без ума от тебя, - сказала она. - Я сейчас его позову, он в саду".

Должно быть, Джозеф сдувал листья или подстригал траву, я прождал целую вечность, бросая монетки в телефон-автомат. "Мне очень жаль, Джермейн... он не может подойти к телефону. Он занят в саду". Покорность в ее голосе сказала мне все, я был раздавлен. Мистер Горди меня поддержал. Мой собственный отец - нет, и это причиняло боль.

В тот же вечер я набрался мужества и сказал братьям. "Мы уже знаем, - отозвался Майкл. - Я люблю Хейзел. Я очень рад за вас". Он улыбался и называл мою невесту "миссис G". И ни разу не сказал мне, что воспринимал женитьбу своих братьев (Джеки вскоре женился на своей девушке Энид) как измену. Немного позже мама рассказала мне об этом. "Ему это не нравится, Джермейн. Ему кажется, что все меняется и все его бросают. Следующими будут Марлон и Рэнди. Ему грустно. Он боится остаться один".

Но Майкл ничего не сказал, ни тогда, ни позже. Он спрятал подальше свои истинные чувства, не желая разрушить мое счастье или испортить важный для меня день.

Мистер Горди в роли отца невесты! Как объявил журнал "Эбони", это событие обещало стать "свадьбой века". У меня не было причин оправдываться или в чем-то себя обвинять. Это было похоже на создание нового альбома: мне надо было просто появиться, сделать свое дело и все должно было решиться само собой. В списке гостей были все сливки музыкальной индустрии. Свадьба в стиле "Зимней Сказки" проходила в отеле Беверли Хиллз: 175 белых голубей, искусственный снег и Смоки Робинсон, поющий "Starting Here and Now", написанную специально для нас. Наша с Хейзел фотография появилась на обложке "Soul and Life" под заголовком "Эксклюзивный репортаж со свадьбы".

Великий день настал 15 декабря, на следующий день после моего девятнадцатилетия. Мистер Горди передал мне свою прекрасную дочь у алтаря, сжал мою руку и подмигнул, как бы говоря: "Теперь она твоя, позаботься о ней".

День пролетел как во сне, я был так увлечен, что не видел Майкла, который сидел в одиночестве за столом в костюме шафера. Я не уделил ему внимания, хотя догадывался, что он расстроен нашим расставанием. Так или иначе, мы с Хейзел нашли дом в Бел Эйр в 15-20 минутах езды от Энсино. К тому же, мы ведь продолжали гастролировать и записываться вместе. Во всяком случае, положительным следствием стало то, что мой брак привязал нас к самому сердцу Мотаун. Я не видел обратной стороны медали. Я просто предполагал, что все были рады за меня.

Но через несколько дней Хейзел сказала мне, что ее отец получил письмо от Тито. Смысл написанного сводился к тому, что он считал несправедливым то, что нам с Хейзел была устроена такая пышная свадьба, тогда как у них с Ди-Ди все прошло намного скромнее. Или что-то в этом роде. Он упустил одну деталь: мистер Горди оплатил нашу свадьбу как отец невесты, а не как президент Мотаун. Но это не мешало им считать, что я получаю от босса какие-то привилегии.

Я ни секунды не сомневался, что письмо написал не Тито. Мужчин мало волнует организация свадьбы (их жен - да). Но все-таки он подписал письмо и это меня покоробило, хотя я ему ничего не сказал. Я смахнул его слова под тот же ковер, где Майкл хранил свои чувства о разрушительном действии брака. Мы не любили конфронтацию. Мы прятали свои скелеты подальше в шкаф, у нас всегда были претензии друг к другу, но мы игнорировали их, дабы не разжигать конфликты. Худой мир лучше доброй ссоры - так говорила мама, Джозеф считал с точностью до наоборот. Похоже, наша с Хейзел свадьба также всколыхнула и семью Горди, и весь Мотаун. Как выяснилось, Марвин Гэй - гений, которого погубила собственная расхлябанность, ставший дядей Хейзел после женитьбы на сестре мистера Горди, Анне - тоже был обеспокоен. Позже я узнал (и Дэвид Ритц - его доверенное лицо и соавтор книги "Sexual Healing" - это подтвердил), что он был обеспокоен тем, что "в семью пришел новый певец". "Это все часть плана Берри, чтобы меня заменить", - говорил он. И это были слова артиста такого невероятного уровня! Марвин беспричинно убедил себя, что теперь я стану любимым сыном в семье Мотаун.

Оглядываясь назад, трудно поверить, что моя любовь к Хейзел вызвала такое недовольство. К счастью, я был слишком поглощен своим счастьем, чтобы обращать на это внимание.

Если Майклу когда-либо и нравилось его отражение в зеркале, то это были минуты, когда он танцевал. Для нашего сингла 1974 года "Dancing machine", занявшего вторую строчку в чартах, он хотел попробовать какой-то "особенный", идеальный танец под названием "Робот", который он подглядел в уличном театре. Каждую свободную минуту он тренировался перед зеркалом то в Хейвенхерсте, то в студии, вероятно, что и перед сном тоже. Его первые попытки выглядели неуклюжими и бессвязными, но когда он, наконец, показал нам отшлифованную версию, это было потрясающе. Казалось, у него колесики на ступнях и электрический привод в суставах. Он стал радиоуправляемым. "Робот" был первым движением, которое стало узнаваем задолго до "Лунной походки". Но когда он впервые показывал его в "Dancing Machine" на шоу Soul Train, никто не знал, как все пройдет. Что я могу сказать - посмотрите на YouTube, и вы увидите волнительный момент, когда Майкл впервые бросил свою шляпу на сцену, это движение знаменовало появление самого талантливого танцора нашего поколения. Ребятишки в Лос-Анджелесе разучивали движения "Робота". Мы снова вернулись в Тор 10. "Вот она, сила танца и телевидения", - говорили мы, делая себе заметки на будущее.

+4

28

В 1974 году Майкл получил шанс выступать в Лас-Вегасе, пойти по следам Сэмми Дэвиса-младшего - мы задумали сделать полноценное эстрадное представление в стиле настоящего Вегаса. Мы были представлены как "The Jacksons" и решили, что Ла Тойя, Джанет и Ребби тоже будут выступать вместе с нами в MGM Grand в течении двух недель. Нам выпало редкое удовольствие 14 дней находиться в одном городе, на одном месте, наконец у нас появилась возможность распаковать чемоданы. Что еще делало это шоу особенным - то, что мы, Джексоны, сделали его сами, без участия Мотаун. Братья были постановщиками, Джозеф организатором и управляющим. Мы превратили варьете-программу в настоящее шоу, с музыкой, степом, актерской игрой и комедийными скетчами в сопровождении струнных и духовых инструментов. Все девять братьев и сестер развлекали на этот раз не орущих фанатов, а разношерстную толпу туристов. Мы были полны сумасшедшей энергией, словно опять вернулись в дни нашего детства на Джексон-стрит, и нашли сцену, где можно было выпустить пар. Особенно приятно, что вместе с нами была Ребби, которая раньше всех покинула семью. Мы испытывали гордость от того, что каждый вечер на сцену выходили не только пять братьев, но вся наша семья. Эти шоу были очень полезны для Майкла, ведь он получил уникальную возможность экспериментировать со своим изменившимся голосом и своими разнообразными талантами, это рождало новые творческие планы.

Это была его идея, чтобы Джанет сыграла Мэй Уэст в скетч-попурри из песен, которые они исполняли вместе с Рэнди: они играли взрослых мужчину и женщину. В песне "Love Is Strange" был момент, когда Рэнди обращается к ней, а она его игнорирует, он со злостью выкрикивает ее имя. Затем музыка остановилась, Джанет повернулась и подошла к нему, виляя бедрами под удары барабана. Потом она (какая прелесть!) положила руку на бедро и промурлыкала: "Мы могли бы иногда встречаться".

В каждом шоу ее появление вызывало шквал аплодисментов. Люди заговорили о Джанет Джексон, и мы поняли, что наша маленькая сестренка - неплохая артистка. Ла Тойя тоже участвовала в шоу. Вместе с Майклом, Марлоном и Ребби она танцевала "Fever" Пегги Ли. Шоу заканчивалось нашим общим танцем - семейной чечеткой. Зал аплодировал, мы раскланивались и улыбались, держась за руки и чувствуя, что все мы - одно целое. Если бы меня попросили выбрать только один кадр из того времени, я бы сохранил эти улыбки, нашу радость от того, что мы занимаемся любимым делом - развлекаем публику. Мы отлично справились с толпой в Вегасе, нас пригласили выступить еще несколько раз. Но затем постепенно все стало меняться.

Я стал понимать, что что-то идет не так, когда заметил, что при моем появлении в гримерке братья прекращают разговор и начинают делать вид, что читают свои журналы. Майкл выглядел сконфуженным, в воздухе повисало неловкое молчание. Обстановка была, по крайней мере... странной. Я убеждал себя, что в этом нет ничего страшного, братья просто жалуются на мистера Горди и не хотят говорить об этом при мне, чтобы не ставить меня в неловкое положение.

Иллюзию единства нашей семьи вдребезги разбил один телефонный звонок. Позвонила мамина подруга и сообщила, что у Джозефа есть любовница. Больнее всего то, что эта женщина однажды была в нашем доме по приглашению матери и даже положила глаз на Джеки. Как всякая обманутая женщина, мать была опустошена, расстроена, сбита с толку, она мучила себя вопросами "когда" и "где". Всю свою жизнь она была в тени, не думая ни о чем, кроме семьи, и этот звонок был для нее как гром среди ясного неба.

Мы с Хейзел были в Филадельфии, но я знал от других, что в Хейвенхерсте дела плохи. Джанет и Ребби умоляли мать "бросить его, развестись" и не терпеть этого "грязного ничтожного подонка". Джанет кричала ему в лицо, сколько боли он причинил всем нам - и Джозеф ее слушал. Майкл плакал от обиды и гнева и тоже потихоньку советовал матери вышвырнуть отца. Джозеф потерял уважение, которое долгие годы воспитывал в своих детях. Его действия противоречили понятиям о верности и порядочности - семейным ценностям, которые он нам прививал. Сгоряча мать собрала чемоданы и была готова его бросить. Но в конце концов она осталась верна своим старомодным религиозным взглядам, что прощение и время могут восстановить семью. "У меня нет сил бороться, нет места для мерзости и я верю в Господа", - сказала она.

Из всех приглашений и вечеринок, на которых мы побывали, самым запоминающимся оказался тот день, который мы провели в 1975 году с Бобом Марли и "Wailers" в их музыкальной гавани по адресу 56 Hope Road, Кингстон, Ямайка. В тот год увидел свет "No Woman No Cry", ставший настоящим открытием в Америке и по всему миру. Нас пригласили выступить на концерте в поддержку тогдашнего лидера оппозиции Ямайки, главы Лейбористской партии Эдварда Сэага. С нами была мама и наши жены. Мама напомнила нам, что не каждый день выпадает шанс пообщаться с Бобом Марли - она любила рэгги.

http://2.bp.blogspot.com/-VfDbFNqA8tU/TjIMiCHD5hI/AAAAAAAACO8/jyfaEDnaDlc/s1600/MJ+2011+Bob+Marley+MJ+Jackson5.jpg

Мы проехали через ворота, раскрашенные во все цвета радуги и остановились у дома с черепичной крышей, расположенного посреди манговых деревьев, раскошных пальм и прочей зелени. Вокруг катались на велосипедах дети. Мы "вошли внутрь" и увидели земляной пол: ни половиц, ни ковра, только земля. Это стало итогом волнений нашего земного дня.

"Круто, парни, что вы приехали... Оставайтесь сколько хотите", - сказал Боб, весь такой хорошо воспитанный растаман со спутанными дредами, в расклешенных джинсах и безрукавке. Мы сидели и говорили о силе деревьев, о Матери Земле и о Джеймсе Брауне. Мы были слишком вежливы, чтобы спросить его об этом непонятном запахе в воздухе (он был похож на запах крыс). Он слишком уважал нашу невинность, чтобы объяснить, что это запах марихуаны.

Было довольно волнительно попробовать напиток, которым он нас угощал: мутная, грязная жидкость в пластиковой бутылке. "Мы должны это пить?" - спросил Майкл. Ребята из "Wailers" засмеялись. Было неловко отказываться, и мы держали бутылку, как пробирку на уроке химии, разглядывая хлопья, которые плавали в мутной воде. К счастью для всех нас, бутылку держал Майкл и все взгляды устремились на него.

"Это травы со специями", - заверил кто-то.
"Это волшебное очистительное лекарство для лечения всех недугов. Очень полезно", - добавил другой.

Майкл наклонил бутылку, окунул палец в жидкость, нерешительно лизнул его... и его лицо вытянулось в гримасе, которая сказала больше, чем нам надо было знать: это не лучше, чем касторка Джозефа. Нам ловко удалось убедить хозяина, что мы возьмем эту чудо-жидкость с собой, "чтобы выпить позже".

Мы получили кучу удовольствия, общаясь с жителями Ямайки, которые в те времена переживали бурные и зачастую жестокие политические баталии. Боб был первопроходцем, как музыкант и гуманист, с его лирическими посланиями о любви, мире и гармонии. Примерно три года спустя он выступил в Кингстоне и спел "One Love, One Peace". Там он блестяще справился с ситуацией встречи на сцене противоборствующих сторон. Тогда премьер-министр и лидер Народной Национальной Партии Майкл Мэнли пожал руку лейбористу Эдварду Сэага. Этот хрупкий мир продлился недолго, но Майкл убедился, чего можно достичь с помощью музыки, а не политики. "Это именно то, чем я хочу заниматься, - говорил он. - Я хочу создавать музыку, которая изменит мир к лучшему."

Где-то в 1974-75 году мы были на Ямайке, когда наши жены - Хэйзел, Ди-Ди и Энид - прилетели к нам, чтобы скрасить однообразие, которое иногда бывает на гастролях. Майкл был гостеприимен и вежлив, но все-таки немного раздражен таким развитием событий. Это разрушало наше единство, это отвлекало наше внимание. Это значило, что мы с ним больше не живем в одной комнате. Думаю, это также умеряло наш пыл, ведь то, что происходило на сцене, вызывало ревность наших жен. Но, как оказалось, такого рода ревность была еще самой малой из наших забот.

Проблемы начались в тот день, когда мы прибыли на Ямайку. К аэропорту подъехал черный лимузин и Тито с Ди-Ди, которые шли впереди всех, запрыгнули в него.

"Вы мистер и миссис Джексон?" - спросил шофер.
"Да".
"Вы... мистер и миссис Джермейн Джексон?"
"Ой... нет... извините", - сказал Тито.

И они с Ди-Ди пересели в автобус, припаркованный позади. Мы с Хэйзел сели в лимузин и тот медленно двинулся с места.

Такого рода вещи стали происходить с тех пор, как я женился на Хейзел: куда бы мы ни ехали, мистер Горди хотел, чтобы его дочь ни в чем не нуждалась, поэтому заказывал для нее отдельную машину с усиленной охраной. Что я должен был делать? Сказать боссу, чтобы он прекратил поступать как отец? Оставить мою жену путешествовать в одиночку, а самому уехать с братьями и их женами? Я оставил все как есть и надеялся, что проблем не будет. Но я принимал желаемое за действительное, потому что остальных жен это задевало. Именно они, а не братья, возмущались привилегиями, которые получала Хейзел. И это могло привести к разногласиям там, где раньше никто и подумать не мог о зависти. В конце концов что-то должно было случиться, и это случилось в аэропорту перед вылетом домой. Во время регистрации Энид, жена Джеки, говорила очень громко. Она никогда не пыталась поговорить с Хейзел с глазу на глаз, а сейчас продолжала что-то громко говорить, явно желая быть услышанной.

Когда Энид в очередной раз начала жаловаться, Хейзел отрезала: "Какая досада, Энид!"
"Джеки!- взорвалась Энид. - Ты слышишь, что она такое говорит?"
"Замолчи, Энид", - ответил Джеки, раздраженный не меньше остальных.

Любой мужчина знает, что это было худшее, что он мог сказать, с этого все и началось. Джеки, разозлившись, оттолкнул ее и она упала. Майкл был подавлен. "Раньше такого не было, раньше нам было весело", - повторял он. Он ненавидел раздоры, и этот эпизод только подтверждал его точку зрения: жены всегда драматизируют ситуацию, ссорятся по пустякам и сводят с ума. Слухи о том, что Хейзел вмешивается в наши репетиции, были смехотворны. Никто из братьев не потерпел бы этого. Особенно Майкл.

Ему хватало борьбы с завистью и за пределами репетиций. Он даже подобрал выражение для жен и их назойливости. Цитируя Библию, он называл их "когтистыми вероломными маленькими павлинами" - так описывается женщина, которая была подослана, чтобы шептать Моисею на ухо. Жены были причиной распада многих групп: у каждой из них было собственное мнение, чем должны заниматься их мужья. Именно такое положение вещей заставило Майкла поклясться, что он не женится, пока не найдет по-настоящему родственную душу, свою вторую половинку. Кроме того, впереди его ждало еще много вершин, которые следовало покорить, и он не хотел, чтобы ему кто-то мешал. Тот случай в аэропорту был лишь одним из многих в конце 70-х. В конечном счете, в 1983 году он написал об этом песню "Wanna Be Startin’ Something". Вслушайтесь в ее слова, и вы поймете, что Майкл думал о женах, которые всегда все драматизируют.

В середине 70-х годов Мотаун изо всех сил пытался сохранить свою семью. В продвижении и продаже записей царило затишье. "Four Tops" и "Gladys Knight & the Pips" сменили лейбл (вслед за ними ушли "Temptations"), а Марвин Гэй последовал примеру Стиви Уандера, взял контроль над репертуаром в свои руки и создал незабываемый альбом "What's Going On". Когда он был выпущен, Майкл назвал его "настоящим шедевром" и поставил на полку в Хэйвенхерсте - чтобы восхищаться и подражать. Он и сейчас находится на том же самом месте, куда его поставил Майкл.

Тогда нам казалось, что многие обрели новое вдохновение, поменяв руководство или получив больше свободы. Только не "Jackson 5". Майкл всегда говорил: "Каждый из нас - капитан своего корабля". После творческих просторов Вегаса Мотаун показался нам душной пыльной комнатой. Нас заставляли чувствовать себя младенцами, неспособными творить, в то время как у Майкла было полно идей для новых песен в голове и на бумаге, и братья начали всерьез опасаться, что "корабль Мотаун идет ко дну".

Затем последовал трудный разговор с мистером Горди (меня на него не пригласили), где уже Майкл, а не Джозеф, требовал большей свободы. И ему отказали. Мистер Горди считал, что мы все еще не сможем обойтись без Корпорации, и Майкл расценил это как недоверие. Я не вмешивался, надеясь, что все уладится само собой. Майкл любил мистера Горди и знал, каким он может быть упрямым. Но если бы Майкл выждал пару дней, он бы сдался. Точно так же, как тогда, когда он сперва отмахнулся от предложения Сюзанн де Пасс подписать с нами контракт. Так же, как он сдался, когда Марвин Гэй (а еще раньше - Стиви Уандер) попросил большей свободы в написании песен. Мистер Горди был упрямым, но рассудительным. Ему просто надо было дать время.

+3

29

Глава десятая.
Пути расходятся

«Я хочу, чтобы ты приехал без Хейзел», — заявил Джозеф.

Я ехал на машине к своему шурину Терри, у него был выпускной вечер в колледже, когда в моей машине зазвонил телефон (телекоммуникационное устройство было установлено между передними сидениями). Благодарая чудесам современной технологии я стал достижим в любом месте и в любое время — и теперь в любое время мог раздаться звонок с из Хейвенхерста с требованием явиться "сию же минуту".

По команде я развернулся и направился в Энсино. Хотя Джозеф и утратил наше уважение из-за его похождений, но его требования все еще имели вес. Когда я услышал нетерпение в его голосе и фразу «без Хейзел», мое сердце сжалось. Я инстинктивно чувствовал, что наступил день, когда мне предстояло принять решение насчет Мотаун. Но чего я не предполагал, так это того, что решение было уже принято.

Слава богу, когда я приехал, все разъехались. Было тихо, даже собака не лаяла во дворе. «Я в своей комнате!» — прокричал Джозеф.

Я вошел и увидел его откинувшимся на кровати, голова опиралась на спинку, а ноги были на полу. Непреклонное выражение лица говорило: «Ты сделаешь так, как я скажу, Джермейн». На цветастом пуховом одеяле рядом с ним веером раскинулась пачка контрактов, развернутых на странице с подписью.

Я подошел, заглянул в один из них, где было написано мое имя, и увидел, что это было соглашение с CBS Records Group. Внутри у меня все оборвалось.

«Мы собираемся перейти в CBS Records. Ты должен это подписать», — сказал Джозеф, указывая на то место, где должна была стоять моя подпись. Он сказал, что нам невероятно повезло. «Ты будешь записывать свой собственный материал, и ты сам сможешь его продюсировать», — продолжал он, зная, что это именно то, чего нам всем так хотелось.

У меня закружилась голова. Ты заключил соглашение за моей спиной? Когда? Как отреагировали на это братья?

«А Майкл подписал?» — спросил я.
«Да» — он протянул мне контракт Майкла.

Я был потрясен и опустился на кровать. «Я этого не подпишу», — сказал я.

Джозеф встал, обошел вокруг меня. Это был первый случай в моей жизни, когда я посмел возразить отцу, ни один из нас не мог в это поверить. Я смотрел на него, на лице у него были горечь и недоумение, куда подевались преданность и семейная сплоченность, которым он нас учил. Джозеф, похоже, считал, что в моей жизни просто не могло быть никаких других ценностей, кроме группы.

«Подпиши это», — сказал он.

Я думал о моей жене, Хейзел, и о моем приемном отце, мистере Горди, и обо всем, что он сделал для нас в личном и профессиональном плане. О семье Горди. О семье Мотаун. И, черт побери, я думал о нашей семье. «Я должен вызвать своего адвоката», — сказал я и выскочил из комнаты. Джозеф не двинулся с места.

Как в тумане я добрался до ресторана в Беверли Хиллз, где Хейзел все еще праздновала со свои братом окончание колледжа. По дороге мысли о Майкле не оставляли меня. Он любил мистера Горди и поддерживал близкие отношения с Дайаной Росс. Как он мог бросить «семью» и переметнуться в другую компанию? Хорошо зная его, я не мог представить, что он бросает Мотаун по собственной воле. Я был в этом абсолютно уверен.

Он пояснил в биографии "Лунная походка": «Я знал, что наступило время для перемен, и мы выиграли после того, как мы решили попытаться начать заново с другим лейблом…»

Финансово, да, они выиграли. Когда директор CBS Рон Алексенберг предложил около 20 процентов роялти по сравнению с двумя процентами, которые платили нам Мотаун, плюс миллион долларов авансом, Джозеф никогда бы не отказался, к тому же это позволило ему заново утвердить в группе свое влияние. Но Майкл скрыл одно обстоятельство: каким образом была получена его подпись. Правда оставалась неизвестной до того момента, когда в 1984 мы поехали в тур Victory. «Ты не представляешь, как я был зол, — сказал он. — Я даже не знаю, каким словом назвать Джозефа после этого».

Чтобы его уговорить, наш отец использовал мечту всей жизни Майкла. Он сказал, что если Майкл подпишет этот контракт, то он устроит ему обед с его кумиром, Фредом Астером. После этого обещания, я знаю, Майкл должен был схватить ручку и тут же все подписать. Но этот обед так и не состоялся, и Майкл не мог поверить, что отец просто манипулировал им, давая обещание, которое не собирался выполнять. А его подпись отец использовал, чтобы повлиять не меня. Но меня вовсе не удивляет, почему Джозеф была так заинтересован в переходе именно на CBS Records, ведь их новый президент Уолтер Етникофф имел в индустрии репутацию такого человека, что по сравнению с ним Джозеф выглядел просто душкой. Почему? Он сам ответил на этот вопрос в своей биографии: «Я общался со своими артистами методом кнута и пряника, предпочитая кнут, — написал он в 2004. — Я начал воспринимать себя как звезду. Как у большинства звезд, мое самомнение опасно раздулось… Но я хотел еще большего. Чтобы мой стол ломился и били фонтаны из шампанского, чтобы мне льстили, власть в корпорации, доступные женщины… все это доставалось очень легко». Я бы не смог лучше проиллюстрировать разницу между мистером Горди, Мотаун и Етникофф, который воплощал в себе все худшее, что есть в Голливуде. Что касается Джозефа, он не мог понять, что CBS/Epic, не имея никакого отношения к тому, чего мы уже достигли, не будет заботиться о нас: они просто хотели заполучить раскрученных артистов с именем, сделать нас своей собственностью, чтобы потом хлестать плеткой.

Итак, я прибыл в ресторан и увидел Хейзел и мистера Горди, который тоже был там. Наверное, мое лицо рассказало о том, что я недавно пережил. Он поднялся из-за обеденного стола и подсел ко мне в баре. Когда я рассказал ему все, его лицо потемнело. «Что ты собираешься делать?» — спросил он.

«Они сказали, что корабль Мотаун дал течь», — ответил я, не глядя ему в глаза.

Но самообладание быстро вернулось к нему, и он был достаточно великодушен, чтобы принять эту потерю для Мотаун. «Я не собираюсь на тебя давить и спокойно отнесусь к любому решению, которое ты примешь», — сказал он.

Мне было трудно собраться с мыслями, поэтому я сказал мистеру Горди то, что подсказывало мое сердце: «Даже если корабль Мотаун дал течь, я хочу остаться и помогать ему держаться на плаву».

Он поверил в нас, когда мы были ничем, и для меня этот груз признательности перевешивал все доллары CBS. Мистер Горди сочувственно улыбнулся, встал, похлопал меня по плечу и сказал, чтобы я отправлялся домой и подумал обо всем этом не торопясь.

Еще один разговор в Хейвенхерсте с Джозефом и Мамой подтвердил, что ничего не изменились. Предложение мистера Горди («Мы сделаем все, что вы хотите, потому что мы хотим, чтобы вы остались в Мотаун») не смогло их поколебать. В таком случае группа «Джексон 5» переходит на новый лейбл без меня, сказал Джозеф.

Он снова затянул свою обычную мантру: семья должна быть самой важной вещью на свете; все остальное приходит и уходит, но твои братья, сестры и родители всегда будут с тобой. Семья — наш маяк, убежище от всех бед, штаб-квартира, святилище и королевство. «Ну и что ты собираешься делать?» — спросил он.

«Мне не нужны «Джексон 5» без Мотаун», — ответил я.

Он взорвался: «ЭТО МОЯ КРОВЬ ТЕЧЕТ В ТВОИХ ЖИЛАХ, А НЕ МИСТЕРА ГОРДИ!»

Я пытался объяснить: «Мистер Горди привез нас в Голливуд, — сказал я. — Он открыл для нас мир. Он положил стейки в наши тарелки и вставил зубы в наши рты!»

Мама решила меня успокоить, напомнив, что мы ели стейки и в Гэри, и что зубное протезирование, которое помогло Тито и Джеки исправить сломанные зубы, «окупилась мистеру Горди стократно».

В отчаянии я хотел поговорить с Майклом, но что бы это изменило? Теперь между мной и моими братьями словно выросла невидимая стена, к тому же все контролировал Джозеф. Я понял, что это бесполезно. Вернувшись домой, я попросил совета у Хейзел. Не знаю, как без нее я бы пережил то время, и в тот день она дала мне ясный ответ. «Я замужем за тобой, а не за бизнесом своего отца, — сказала она. — Что бы ты ни решил, я поддержу тебя во всем». Я серьезно задумался над тем, что я собираюсь делать дальше, и попросил время у «Джексон 5», чтобы я смог принять решение.

К тому времени Хейзел и я переехали в Бель Эйр, на ранчо «Тысяча Дубов», к северо-западу от ЛА. Дом был построен Полом Уильямсом, усадьба включала участок на 46 акрах, с 12 лошадями, 11 собаками, утками и лебедями в пруду — и пума в загородке. Мы приобрели Шебу детенышем, она была свидетельством того, что мое увлечение разведением экзотических животных со временем только росло. Хотя мне еще трудно было конкурировать с нашим соседом, Дином Мартином: он держал медведя, который наводил страх на всю долину. В общем, нам принадлежал участок земли, затерянный в Затерянной Долине.

Наше ранчо соседствовало с заповедником, и все-таки там было не лучшее место для медитации, по сравнению с побережьем Тихого Океана, поэтому мы любили проводить время в нашем пляжном доме на побережье Ла-Коста в Малибу Наш балкон и окна выходили прямо на пляж, а спиной дом стоял к шоссе Pacific Coast Highway. Не знаю, сколько дней я провел, наблюдая рассветы и закаты и обдумывая свое будущее. Наконец, когда я в очередной раз сидел на пляже, Хейзел позвала меня к телефону. Это был ее отец.

«Джермейн, — сказал мистер Горди, — мне только что звонил Майкл, он хочет, чтобы ты приехал». Братья до этого уже отыграли без меня несколько концертов в разных городах, но Майкл хотел, чтобы я был рядом с ним на Музыкальной Ярмарке в Вестебери на Лонг-Айленд. По словам мистера Горди, он сказал: «Пожалуйста, передайте Джермейну, что я буду его ждать. Я скучаю по нему. Мне тяжело, когда я не вижу его на привычном месте по левую руку».

В автобиографии Майкл написал об этом так: «Это причиняло мне боль… Я привык, что рядом со мной всегда стоял Джермейн. Когда я впервые вышел на сцену без него… я чувствовал себя совершенно беззащитным…»

Мистер Горди посоветовал мне: «Он твой брат, — сказал он, — он нуждается в тебе. Поезжай и поддержи его».

В телесериале 1992 года, который рассказывал нашу историю, меня изобразили беззаботно гуляющим по пляжу на Западном Побережье, в то время, как Майкл выступал на Восточном. В других письменных источниках биографы вообще превратили всю эту ситуацию в фантастический комикс. На самом деле тогда я сел на самолет до Нью-Йорка, чтобы присоединиться к своим братьям. Хейзел осталась дома, и со мной поехал кто-то из Мотаун, чтобы «защитить артиста мистера Горди и его интересы». В полете все, о чем я мог думать, почему Майкл позвонил мистеру Горди. Это был смелый поступок, и я уверился в двух вещах: он сделал это без ведома Джозефа; Майкл хотел, чтобы мистер Горди знал, что с его стороны не было никакой враждебности, что он по-прежнему испытывает к мистеру Горди доверие и уважение.

Мой страх утихал по мере того, как самолет приближался к Лонг-Айленд. Меня не заботило, что скажет Джозеф, он мог подумать, что я на коленях приполз просить прощения. Все, чего я хотел — увидеться с моими братьями. Не было жарких объятий, когда я появился в отеле перед вечерним шоу, но когда Майкл меня увидел, его лицо засияло улыбкой. Я думаю, некоторые чувства не нуждаются в том, чтобы выражать их бурно. Мы начали разговор. Он сказал, что не может себе представить дальнейшую работу на сцене без меня. Я сказал, что не могу себе представить дальнейшую жизнь в Мотаун без моих братьев. Но постепенно нам пришлось вернуться в реальность: для меня это означало сохранять свою позицию и верность Мотуан; для него это означало смирение с коллективным решением, которое было уже принято. Постепенно нам пришлось признать, хотя до полного осознания этого факта было еще далеко, что игра окончена.

Мысль о том, что наши пути расходятся, была невыносимой. Я плакал. Майкл плакал тоже.

Джозеф прервал наш разговор и спросил, что я собираюсь сейчас делать.
«Я не собираюсь выходить на сцену», — ответил я.

В этот момент стало ясно, что мое появление всех ввело в заблуждение, они подумали, что я приехал для того, чтобы выступать. До шоу оставалось около часа, Джозеф побагровел от злости. Остальные братья обвиняли меня в том, что я их обманул. Я хотел было сдаться, запрыгнуть в сценический костюм и схватить ближайший бас, но инстинкт, толкавший меня назад, был сильнее. Помню, как я стоял и смотрел на них, удаляющихся в нимбе славы, который меня больше не окружал. Дойдя до конца коридора отеля, Майкл оглянулся, гримаска боли на его лице убила меня. Хмурый взгляд Джозефа подытожил: «Если ты не с нами, ты против нас. Это твой выбор».

Я чувствовал себя виноватым; я чувствовал себя так, будто я подвел их всех, но выйдя на сцену, я бы ввел в заблуждение фанатов. В итоге братья наняли бас-гитариста из оркестра, чтобы их было пятеро, и концерт на Музыкальной Ярмарке в Вестбери прошел без меня. Я остался в отеле и завалился спать в отдельном номере, впервые совсем один с тех пор, как я трехлетним попал в госпиталь. Наверное, именно воспоминания такого рода убивали меня больше всего, мне было о чем жалеть.

На следующее утро я присоединился к братьям в офисе CBS Records на Манхэттене. Должно быть, с началом нового дня в Джозефе проснулась новая надежда, что я изменю свое решение, когда услышу блестящий стратегический план нашего возвышения. Но мне было просто любопытно послушать, что они скажут. Я шел на эту встречу как на разведку. У меня сохранилось лишь одно воспоминание от нескольких часов, проведенных в офисе, когда один из агентов отдела по работе с артистами, одетый во все белое, под цвет его отбеленных зубов, расписывал их вселенские планы, и в конце концов договорился до того, что «они собираеются сделать нас такими же популярными как Битлз!»

Я посмотрел на Джозефа. Посмотрел на моих братьев. Никакой реакции. Тогда я сказал это за них: «Но мы "Джексон 5". Мы заткнули Битлз за пояс по количеству песен на первой строчке чартов». Все головы повернулись ко мне. «Мы уже дважды Битлз», — уточнил я.

Это переключило менеджера. Он аккуратно замял неловкость, которую сам же и создал, и навешал нам на уши столько лапши, что не хватало вилок ее снимать (дословно по тексту: вдул столько дыма в наши задницы, что он начал выходить у нас изо рта)). После этого они хотели повезти нас куда-то, чтобы «встретиться с некоторыми людьми», но я соблюдал осторожность из-за фотографов, толпившихся вокруг здания. Я понимал, что они не упустят шанс заснять всех пятерых братьев вместе в CBS Records. Многие хотели увидеть такую фотографию, когда уже просочились тревожные слухи о распаде группы. Я вышел из здания, попрощался и в тот же день улетел в ЛА.

Было очевидно, что наши пути окончательно разошлись. Высказывались предположения, что из-за моего ухода группа развалится, но я никогда так не думал, и я не пытался их развалить. Не я бросил их - это они бросили меня. Он бросили  «дом» — и я буду настаивать на этом, пока не умру. Нет смысла вспоминать все ужасные юридические разборки, которые последовали позднее между Мотаун, Джозефом и CBS. Я прочитал, что мистер Горди оценил свой ущерб в сумму от 100 до 150 тысяч долларов. Я никогда не видел подтверждения этим цифрам — я просто знаю, что это должно было быть дорогостоящим решением, и что Мотаун заявил свои права на коммерческое название «Jackson 5». Братьям пришлось назваться «The Jacksons». Рэнди, ему было 11, занял мое место.

За шесть лет, если верить Джозефу, мы записали в Мотаун более 400 песен, но выпустили меньше половины из этого количества. Где-то существует неизданный архив. Я не подсчитывал. Но я хорошо помню тысячи тысяч часов в студии, плюс все время, которое мы провели на сцене и путешествуя по миру. Это принесло нам наибольшее удовольствие, самые запоминающиеся моменты и самые счастливые воспоминания в нашей жизни. Если бы я мог выкупить их назад на аукционе, вернуть это время, за это я отдал бы все, что было потом.

Для меня наступили трудные дни, такой депрессии я не испытывал больше никогда, вплоть до июня 2009 года. Чувство одиночества, потерянности было очень сильным. Я мог бы сказать, что чувствовал себя так, будто потерял правую руку, но это было бы неправдой - мне казалось, что я потерял все конечности разом. Да, у меня была Хейзел, но дружба моих братьев определяла того, кем я был, это было почти все, что я знал в жизни. И когда все вдруг рухнуло, я начал распадаться на части.

Хуже всего было то, что в 1976 году братья не хотели со мной разговаривать в течение шести месяцев. Только Мама поддерживала связь по телефону, желая меня подбодрить, в чем я очень нуждался тогда. Это был не просто уход из группы, меня заставляли это прочувствовать как отпадение от божьей милости, как отлучение от церкви. Мое еженедельное содержание и выплаты роялти приостановили, подозреваю, не обошлось без Джозефа — он решил проучить меня от имени всей семьи.

Пару раз случалось, мне домой звонил Джозеф: «Как твои дела, Джермейн? Как поживаешь? Что кушаешь?»

Это были дурацкие вопросы, учитывая, в каком достатке я жил, но я никогда не принимал его издевки за чистую монету. Несмотря на насмешливый тон, Джозеф на самом деле хотел убедиться, что у меня все нормально. По крайней мере, я хотел бы так думать.

Хейзел сказала, что мое состояние "безрукости" длилось месяцами, но это уже почти стерлось из моей памяти. «Твоя депрессия меня пугала, — рассказала она недавно, чтобы освежить мою память для книги. — Ты целыми днями бродил по пляжу и не хотел никого видеть. Ты ходил и плакал, и не было никого, что мог бы вытащить тебя из этой ямы. Все, что я могла сделать, это держать тебя за руку и плакать вместе с тобой».

Я мог бы сказать, что время затянуло все раны, но это не так. От стресса у меня выпали волосы, больше чем на четверть макушки я стал лысым. Я пошел показаться дерматологу и «эмоциональному доктору», и они оба спросили, была ли недавняя травма в моей жизни. Я, видимо, попал именно к тем двум врачам в Голливуде, которые не читали газет.

Но фанаты прессу читали, и вскоре я оказался изгоем. Было несколько случаев, когда фанаты Джексон 5 подходили ко мне на улице и говорили: «Мне не нужен твой автограф. Ты ушел из группы — ты предал своих братьев!» Может быть вы сможете понять мои чувства: после всей лести и восхвалений, после фанатичного обожания, для меня это был сокрушительный удар в челюсть.

Позитивом в этом темном периоде, ведь я оставался артистом, было то, что порой эти настроения могли найти себе выход в песнях. Мой первый опыт одиночества вдохновил меня написать «Lonely Won’t Leave Me Alone», выпущенную в моем альбоме «Precious Moments» в 1986 году.

Но думаю, что песня, которая точнее всего рассказывает о том времени и годах, последовавших за ним, это «I’m My Brother’s Keeper». Я раскрыл мою боль в этой песне, как одну из страниц в старом дневнике, который ты написал ребенком: «It’s been five years or more since we’ve sung our song/ And I wonder why we took so long/ Through all the pain and the tears that I cried/ Our dream never died inside...» (Прошло пять лет или больше с тех пор, как мы пели нашу песню/ И я не могу понять, почему мы так долго проходим/ Через всю боль и слезы, которые я выплакал/ Внутри нас наша мечта никогда не умирала…) Поищите на ютьюбе, она навсегда останется песней, которая напоминает мне о расставании с Джексон 5.

Однажды днем Хейзел решила вытащить меня из дома и попросила походить с ней по магазинам на Родео Драйв, в Беверли Хилз. Пока мы там были, мы случайно столкнулись с Джином Пейджем, правой рукой Барри Уайта — композитором и продюсером, чье чуткое руководство и искусные аранжировки являлись основой многих воздушно-нежных песен Барри. Этим вечером у Барри была вечерника, и Джин пригласил нас пойти туда вместе с ним. Это оказалось одной из самых удивительных встреч в моей жизни.

Барри жил в Шерман Окс, и его огромный сад — дремучие тропические заросли с великолепным водопадом — был полон самыми интересными людьми, связанными с музыкальной индустрией. Барри, улыбавшийся от уха до уха, поприветствовал нас возле дверей, и почти весь вечер мы провели, сидя в библиотеке. Мы стали друзьями на всю жизнь и поддерживали отношения до дня его смерти.

Он был прекрасным человеком с большим сердцем, и очень мудрым. Он знал, как затронуть людские души своими стихами, в то время мы разделяли с ним страсть к домам на колесах, лошадям и сидению под телевизором, чтобы посмотреть «Десять заповедей» снова и снова. Мы смотрели эту классику столько раз, что наизусть знали все реплики.

Барри дал мне совет насчет моего странного положения, и он был бесценным. Я потерял счет часам, когда я надоедал ему со своей дилеммой, даже после того, как решение было уже принято. «Это тест на характер, — сказал он, — сможешь ли ты выстоять и защитить то, во что мы верим. У тебя благородное сердце, — добавил он, — поэтому следуй своему сердцу. Я всегда поддержу тебя, и твои братья со временем тоже поймут. Семья и бизнес — никогда не стоит смешивать эти два понятия».

+2

30

Барри оказался прав. В конце 1976 года я был принят обратно в лоно семьи, и все старалась больше не касаться в разговорах того, что произошло. Я думаю, обе стороны поняли, что повели себя не лучшим образом, но мы смогли отделить наши артистические амбиции от семейных отношений.

Я снова стал постоянным визитером в Хейвенхерсте и увидел, что как бы ни менялись вещи вокруг нас, внутри мы оставались все такими же. Мы с братьями, как и раньше, собирались в одной комнате, чтобы поговорить и посмеяться. Майкл включал мне демо-записи «The Jacksons», и я внимательно слушал.

— Неплохо… Но кое-чего не хватает, — говорил я с серьезным видом.
— Чего? О чем ты говоришь?
— Не хватает моего голоса.

Отчасти это была шутка, но без моего вокала их звучание действительно стало другим, непривычным.

Майкл любил проводить время у меня на ранчо или в моем пляжном доме. Лес в Затерянной Долине и океанский бриз на Малибу давали ему чувство умиротворения, ему очень нравилось уединенность этих мест, и он часто повторял: «Никогда не продавай их». Это, по всей видимости, привлекало и моих соседей: актеров Райана О’Нила (через четыре дома ниже по улице) и Бо Бриджеса (прямо рядом со мной). Во время своих обычных утренних пробежек по пляжу я махал рукой дочери Райана, Татум, которая по утрам загорала на балконе. Ей было 13, и в то время она уже была девочкой-звездой, в 10 лет завоевавшей Оскар как Лучшая актриса второго плана в «Бумажной Луне». Я рассказал Майклу, что по соседству со мной живет «совершенно прелестная девчушка», и с тех пор он начал все чаще и чаще показываться на уикенды в моем пляжном доме. Забавно, что они всегда махали друг другу, но никогда не разговаривали до тех пор, пока случайно не встретились в клубе на Сансет-Стрип.

«Это должно было случиться», — шутил я. «Это ничего не значит, мы просто друзья», — отмахивался он. Но было очевидно, что между ними есть какие-то отношения, потому что Татум несколько раз приезжала в Хейвенхерст. Она была увлечена Майклом, он тоже пытался за ней ухаживать, но о каких свиданиях может идти речь, если Майкл везде и повсюду был с охраной. Во время его визитов в Малибу я ни разу не видел, чтобы он вышел из дома и пошел куда-нибудь с Татум или чтобы они встретились на пляже. Это казалось странным, но Майкл так оберегал свою приватность и был так осторожен в личных отношениях, что даже его  братья и сестры не могли ничего знать наверняка.

Я в курсе, что пресса представляла Татум как девочку, в которую Майкл был влюблен с детства, но насколько я знаю, мой брат никогда не говорил, что между ними была страстная любовь. Их отношения были невинными, это было просто озорство. Но, согласно представлениям Майкла, Татум действительно была его первой девушкой.

4 июля 1977 года Майкл был у меня дома на Малибу, мы собирались все вместе насладиться барбекю, приготовленным Хейзел. Пока она готовила для нас пир, Майкл решил поплескаться в океане в лучах закатного солнца. Я наблюдал за ним с балкона: он вышел на пляж один, сбросил халат, оставшись в плавках, и прыгнул в набегающую волну. Хейзел попросила меня с чем-то помочь ей в кухне. Но я не расслышал ее. Я был слишком занят, наблюдая за Майклом, какое-то внутреннее предчувствие говорило мне, чтобы я не отвлекался, и я продолжал смотреть на затухающее солнце и на Майкла, которого волнами отнесло уже на пять домов от нашего.

Набегала волна, потом выныривала его круглая голова… опять волна, и опять голова… Она прыгала над поверхностью воды как печать.  Откуда-то со стороны пирса Малибу начали взлетать салюты, но я продолжать смотреть на Майкла.

Стоп, где же он?

Небо вспыхнуло белым пламенем и начало угасать.

Я больше не видел его. Я больше не видел его голову. А потом я побежал, босиком, вниз по дорожке, к океану, изо всех сил крича его имя. Я нашел его согнувшимся по колено в воде и вытащил из воды на песок. Он судорожно хватал ртом воздух и не мог сделать вдох.

Я помог ему подняться на ноги и затащил, хотя с него ручьем текла вода, на пассажирское кресло в Мерседесе, а потом мы помчались по Пасифик Кост Хайвей в скорую помощь Малибу. Я вилял из стороны в сторону в плотном потоке машин, чтобы поскорее добраться до больницы. Майкл молчал, он не мог пошевелиться, лицо его было землисто-серым.

В больнице выяснилось, что из-за плеврита у него в легких лопнул кровеносный сосуд. Через несколько часов он был в безопасности, и я отвез его обратно к себе домой.

— Это было очень страшное путешествие, — сказал Майкл, когда мы добрались.
— Да уж, ты заставил меня поволноваться, — ответил я.
— Нет, Эрмс! — сказал он. — То, как ты вел машину! Это было гораздо страшнее того, что я испытал в воде!

http://www.fresher.ru/images3/neobychnye-znamenitosti-rona-gallela/8.jpg
Майкл, Вероника Али, Мухаммед Али, 1977

http://www.independent.ie/multimedia/archive/00345/Michael-08_Getty_345363s.jpg
Майкл, Вероника Али, Мухаммед Али, 1977

http://28.media.tumblr.com/tumblr_lqszdq132l1qf5ylso1_500.jpg
The Jacksons и Мухаммед Али

http://www.canvasprinter.com/gallery_pictures/icons_on_canvas/images/ali.jpg
Мухаммед Али - король бокса

http://3.bp.blogspot.com/-t76nYWTFQWA/Tl9M3xOW7wI/AAAAAAAABYI/I8gE8qSJgEo/s640/ali15.JPG
Мухаммед Али и Сэмми Дэвис-младший

Однажды я заехал в Хейвенхерст и обнаружил там Мухаммеда Али — черного спортсмена, которым гордилась вся Америка, он сидел в кухне с Майклом и Мамой. Наша группа встречалась с ним за сценой в 1975 году на звездном мероприятии в его честь, так началось счастливое знакомство, и вскоре Али подружился со всей нашей семьей, особенно с Майклом. Али был самым милым, самым добродушным человеком на свете, словно один из тех любимых дядюшек, визита которых ждут не дождутся племянники. Всякий раз, когда он к нам приезжал, чуть ли не с порога он начинал показывать нам интересные боксерские приемы. Потом, он делал такое выражение лица, с которым он выходил на поединок против Джо Фрейзера: полная уверенность в себе, глаза сверлят соперника, губы закушены, небрежный кивок головой. Он смотрел нам глаза в глаза и проводил джебы в миллиметре от наших ушей. А в это время кто-то из нас пытался за его спиной провести «бой с тенью». Но был очень скромным человеком, но его присутствие гипнотизировало, от него веяло силой, но вместе с тем он был очень добрым. В нем не было ни намека на звездность. И этот Али, которого вы видели по телевизору, в поединке или улыбающимся в камеру — это был тот Али, который приезжал к нам в дом.

Он говорил так увлеченно, с таким энтузиазмом, что его страсть была заразной. В прессе часто мелькали его афоризмы, это была его обычная манера общения. Он говорил ритмично («Руки работают, видят глаза. Порхай как бабочка, жаль как пчела» — эта тактическая схема, придуманная Али, была позже взята на вооружение многими боксёрами во всем мире - прим. перев.). Его речь лилась, как стихи, послушать его под музыку - он мог бы считаться первым рэпером Америки. Он говорил, что жизнь – это игра нашего воображения. Никогда не выходи на ринг, не имея стратегии; по его словам, стратегия — это все, потому что на самом деле мы все одинаково сильны. Черные или белые. Богатые или бедные. «Говори себе каждый день, что ты лучший, что ты самый великий, и тогда никто не сможет тебя побить. Говорите себе, что вы собираетесь достичь вершины мира, — наставлял нас он. — Будьте самыми великими. Станьте великими. Верьте в это». Эти слова Али закрепили то, чему нас уже научили родители.

Майкл любил Али, потому что он разделял его страсть к магии. Однажды мы были в саду (там еще был фотограф Ховард Бингхэм), и Али решил показать свой коронный проход по рингу. А потом он завис в дюйме от земли. Он порхал словно бабочка.

«Сделай это еще раз! Еще, пожалуйста!» — закричал Майкл, не спуская глаз с его ног. Али сделал это снова.
«Как ты это делаешь?»
«Нужна большая концентрация, тогда со стороны это кажется настоящим волшебством!» - ответил он.

Довольно скоро Али обучил его искусству левитации, когда мой брат посетил его прекрасный дом в Хэнкок-Парке. После своего первого визита к нему Майкл вернулся сам не свой, он сходил с ума от фотографий ботинок Али крупным планом и от боксерских поясов-трофеев, развешанных по стенам. Майкл поехал туда, чтобы научиться магии и попрактиковать различные трюки. Эта магия захватила их обоих на долгое время, но я знаю, что мой брат также очень интересовался жизненной философией Али, его музыкальными вкусами (Джеки Уилсон и Литтл Ричард), и учился у него мастерству шоумена.

В дальнейшей жизни я бывал у него дома по разным поводам: его третья жена, Вероника Порше, и я начали брать уроки у Майкла Кастеласа в театральной школе в Беверли Хиллз дважды в неделю. Это было частью моей давней мечты стать режиссером кино, и ее мечты стать актрисой. Она всегда появлялась в прекрасно подобранном костюме и прекрасно исполняла монологи. И что удивляло меня больше всего — она приносила свой собственный реквизит. Не только в сумке, но и на машине. Если я когда-нибудь и сомневался в ее рвении добиться успеха, я должен был изменить свое мнение, когда однажды к театру подъехал грузовик, и рабочий начал выгружать из него диваны, столы, стулья и лампы. Удивительно было видеть, что жена величайшего шоумена готова сделать все, что угодно, чтобы сполна использовать свой шанс.

Надо добавить, что Майкла заинтересовало то, чем занимался администратор Али, Малькольм Икс. В действительности, это интересовало всех нас, особенно нашего школьного друга Джона Маклейна и меня, потому что в то время мы были настроены более агрессивно, чем остальные. Мотаун просил нас никогда не говорить на публике о том, что Малькольм Икс выступал против расизма — вопросы о «черной силе» были запретными — но мы горячо поддерживали  его борьбу за права черных. Я никогда не забуду редкое телевизионное интервью Али,  которое он дал вместе с моими братьями в 1977 году, он говорил о своем недавнем визите в Белый Дом. «Я рассматривал фотографии на стене слева и думал: как странно, я в Белом Доме. Это был Белый Дом для белых, — рассказывал он, потом поправился, — хотя, нет, я видел там черного повара!» Однажды, добавил Али, им придется смириться с тем, что черные станут большим, чем слугами в этом доме.

Али принял мусульманство, им было придумано название организации «Нация Ислама». С тем же жадным интересом, с каким раньше Майкл расспрашивал отца Роуз Файн о еврейской вере, теперь он пытался понять убеждения Али, что привело его к Малькольму Икс, Национальной Ассоциации Развития Черного Сообщества (NAACP) и Нации Ислама (NOI). Он разделял со свои наставником-администратором из «Нации Ислама» идеи гармонии, любви и мира.

Майкл восхищался личностью Али и его профессиональными достижениями, но я сомневаюсь, что он когда-нибудь понимал, насколько обоюдным было восхищение. В год после смерти моего брата Али отдал ему дань. Его спросили, где он берет силы, чтобы бороться с болезнью Паркинсона, и он ответил: «Когда люди спрашивают меня об этом, я отвечаю, что я смотрю на себя так же, как Майкл Джексон смотрел на человека в зеркале».

Я вспоминаю, как пятилетний Майкл боксировал с Марлоном в нашей спальне в Гэри, Али при этом укладывал на ринг Сонни Листона, и мне хочется снова вернуться в тот день, чтобы сказать маленькому Майклу, что наступит время, когда он проведет бой с тенью с Али лично, будет учиться у него волшебству, вере в себя и стойкости — и сможет использовать это все в своей музыке. «Это твоя судьба, — сказал бы я ему, — и это только начало».

+2

31

Глава десятая (окончание).

Однажды днем я увидел Майкла дома в Хейвенхерсте: его нос и щеки были покрыты бинтами. «Господи, что это с тобой случилось?» — воскликнул я, выглядело так, будто он провел 10 раундов с Али. Майкл сделал вид, что не слышит, но мамин взгляд заставил меня прекратить расспросы.

Мне рассказали, что Майкл поскользнулся возле бара в гостиной, упал и сломал себе нос. Ничего страшного. Я не сомневаюсь, что он действительно упал, но ринопластика, сделанная им тогда впервые, привела позднее к череде пластических операций, которые начал обсуждать весь мир. Точно так же как мой брат держал от всех в секрете страдания, которые причиняли ему прыщи, он держал в тайне и пластические операции. И я не собирался лезть к нему с разговорами на эту тему, но люди почему-то до сих пор ожидают, что его братья и сестры дадут им отчет о каждом шве или шраме Майкла с указанием точной даты, времени и места. Возможно, в некоторых семьях принято обсуждать такие интимные вещи, но не в нашей. На самом деле, когда я обнаружил, что он изменил свой нос, я не нашел в этом ничего удивительного. Удивительнее было бы, если бы я подумал иначе, ведь для Голливуда это совершенно обыденная вещь. В этом городе все считают, что внешность является очень важной. Кроме того, я понимал, почему он пошел на это: ему не нравился размер собственного носа, это делало его несчастным. Но чего я никогда не понимал — это нелепых вымыслов о том, что Майкл использовал пластическую хирургию, потому что «был готов на все, лишь не быть похожим на Джозефа». Я много лет смотрелся в одно зеркало с Майклом, я многие годы видел его лицо на обложках журналов, и для меня остается загадкой, почему вообще кто-то решил, что Майкл похож на нашего отца.

Главным было то, что хирург Майкла помог ему почувствовать себя лучше и увереннее. Между тем временем, о котором я говорю, и началом сольной карьеры он сделал несколько операций, и в результате получил более тонкий нос и ямочку на подбородке. Мне не понять, почему все медиа кинулись кричать об этом, как о сенсации.

Изменение состава «The Jackson 5» стало катализатором перемен. Думаю, для Майкла эра «The Jacksons» была переходным периодом: в группе он чувствовал себя защищенным, с другой стороны, в нем зрела решимость уйти. Теперь очевидно, что тогда его невероятный талант только начинал раскрываться, ожидая наилучшего момента. Работа в CBS Records с авторами и продюсерами Кенни Гэмблом и Ленни Хаффом позволила Майклу довести до совершенства навыки, полученные им в Мотаун. Майкл рассказывал, что у них он узнал очень много нового об анатомии песен.

Гэмбл и Хафф вместе создали уникальное звучание, известное всему миру под маркой Philly International Sound. Особенность их аранжировок состояла в отчетливом соул-фанковом звучании струнных и мощной басовой лини, как говорили, это был «лист, который слетел с дерева в Детройте и приземлился в Филли». Если вы послушаете песню Гарольда Мелвина и группы Blue Notes “If You Don’t Know Me By Now”, “Me & Mrs. Jones” Билли Пола или “Ain’t No Stopping Us Now” МакФэддена и Уайтхеда, вы точно поймете, о чем идет речь.



Итак, мои братья отправились на восток, записывать музыку в Филадельфии, недалеко от истоков Мотаун. В атмосфере сотрудничества Майкл и братья смогли раскрыться как авторы песен и продюсеры, их записи стали прекрасными образцами поп-музыки. Первые два альбома не смогли добраться до тех позиций в чартах, которые мы занимали раньше. Но фортуна улыбнулась, когда они выпустили третий альбом «Destiny», написанный всеми братьями вместе. Оттолкнувшись от филли-саунда, они смогли найти собственное звучание, после долгой борьбы стремление к творческой независимости было удовлетворено. Альбом достиг статуса дважды платинового и породил хитовые синглы: “Enjoy Yourself”, достигший шестого места в Billboard Hot 100, “Show You The Way To Go”, ставший их первым номером в UK, и “Shake Your Body”, который добрался до седьмого места в США и продался тиражом два миллиона копий. “Blame It On The Boogie” — кавер на песню, написанную англичанином, удивительно, но его звали Майк Джексон — также вошел в чарты и попал в первую десятку в Британии.

А еще была специальная программа «The Jacksons TV» с Дженет, Ла Тойей и Рибби на канале CBS, хотя Майкл в тайне досадовал из-за несмешных заученных шуток и записанного смеха. Они вернулись к формату нашего шоу в Вегасе, но теперь дело не ограничивалось клубной сценой, программа транслировалась по всей Америке.

Майкл беспокоился, что из-за постоянного появления на телеэкране может пострадать его карьера музыканта. Нам не раз говорили, что слишком частое появление на ТВ может разрушить артиста, он просто лопнет как электрическая лампочка, прослужившая слишком долго, подобные программы запросто могут превратить тебя в клоуна из телешоу.

Что касается меня, жизнь без братьев была для меня испытанием. Мотаун сделал все, что мог, для продакшена моего альбома «My Name Is Jermaine», но этого оказалось недостаточно. У них были другие приоритеты, например, Стиви Уандер, Марвин Гэй и Дайана Росс. Все подозревали, что я буду пользоваться своим положением «любимого сыночка».

Такая обстановка могла бы сломить даже самого сильного, но в 1982 году трек «Let Me Tickle Your Fancy», который я записал с группой «Дево», стал номером 17 в США и получил от Биллборд красную точку, это означало, что по их прогнозам песня будет подниматься к вершине. Однако Мотаун упустил момент для раскрутки и мои позиции начали падать. Помню, в это время я бродил по Лондону, чувствуя себя подавленным и никому не нужным. С Мотаун моим самым значительным успехом в чарте стала песня «Let’s Get Serious» — 9 номер в первой сотне хитов Биллборд, и номер один в американском R&B чарте, после чего в 1980 году я получил номинацию Грэмми за лучший мужской R&B вокал. Многие поздравляли меня с этим достижением, но все, что я слышал в своей голове — голос Джозефа, напоминавший, что номинация это еще не победа.

Я пытался год за годом, но это никогда не стало тем, чем было вместе с братьями. Я не жалел о том, что остался верен своим принципам, просто мне было трудно принять новую реальность. По правде говоря, ни я, ни остальные Джексоны уже не могли возродить волшебство и силу «Джексон 5». Можно сказать, что на рубеже 70-80 годов мы оказались в своей собственной тени. Я продолжал записываться, но решил отдать часть энергии тому, чтобы стать продюсером под руководством мистера Горди. «Ищи артистов, приводи их на лейбл, заботься о них, если необходимо, изменяй условия контракта», — говорил он. У меня был свой офис, я получал инструкции, как находить и продюсировать новые таланты. С Хейзел мы привели на лейбл Стефани Миллз, а также группы «Switch» и «DeBarge». Я не добился успехов в чартах, но я развивался вне сцены.

Майкл сравнивал свою карьеру с американским президентским самолетом Air Force One, которому требовалась отдельная взлетная полоса и отдельный летный коридор. Он должен был знать все технические параметры своего самолета. Он должен был знать каждого пассажира на борту и каждое рабочее место. Он был главным и единственным пилотом. Такой мастер-план он нарисовал на бумаге в начале 1978 года, но идею заняться собственной сольной карьерой он обдумывал уже давно.

Мой пример, однако, научил его не принимать ультимативных решений. Для него ситуация была очень непростой. Он старался угодить каждому, не выносил ссор, сама мысль о возможной конфронтации заставляла его страдать. В студии он продвигал свои творческие идеи с поразительной настойчивостью, но в личной жизни предпочитал засовывать голову в песок, надеясь, что все разрешится само собой. В глубине души он прекрасно понимал, что он тащит всех Джексонов на себе и что этот груз стал для него слишком тяжел.

Думаю, было два ключевых события, которые положили начало его сольной карьере. Вначале Марлон женился на своей девушке Кэрол, а затем Рэнди, когда ему исполнилось 17, переехал на собственную квартиру. Майкл, которому было трудно представить свою жизнь без общества братьев, остался в Хейвенхерсте один, с мамой, Джозефом, Дженет и Ла Тойей. Рибби сказала, что однажды он поделился с ней своей обидой на братьев «за то, что они его бросили». По ее словам, «он не понимал, как они могут рассчитывать достигнуть в музыке еще чего-то, если они уже не сфокусированы на музыке на 100%».

Майкл был женат на своей работе, он не мог понять, почему мы позволили женщинам стать между нами и нашей музыкой. Психологическая обработка Джозефа не оставила на мне глубоких следов. Но для Майкла музыка была его страстью: в его сердце, в его жизни просто не оставалось места для женщин. В отсутствие братьев он начал тосковать и стал вообще избегать общества, предпочитая проводить дни в одиночестве. И чем больше времени он проводил один, тем больше утверждался в мысли, что ему пора начать сольную карьеру. Его движущей силой была Дайана Росс. Она постоянно говорила ему, что пора определиться, чего он хочет, советовала, чтобы он использовал свое имя, не прикрываясь именем семьи, заставляла его поверить в себя, приводя в пример историю своего расставания с «Supremes». Одна из самых популярных артисток своего времени — и с детства обожаемая наставница — говорила Майклу, что если он хочет быть лучшим, он должен совершить прыжок… и полететь. По крайней мере, в таком виде ее слова дошли до меня. Ее совет поехать в Нью-Йорк и принять участие в съемке фильма «The Wiz» (адаптированной версии «Волшебника страны Оз», над которым начала работу студия Universal) стал для Майкла началом новой жизни. Дайана играла Дороти, а Майклу досталась роль Страшилы. Не кто иной, как мистер Горди устроил ему этот дебют в кино, Мотаун выкупил авторские права на фильм. Уход группы из Мотаун не изменил его отеческого отношения к Майклу, но мой тесть не был уверен, примет ли Майкл его приглашение.

Я был на ранчо, когда он позвонил по телефону и задал мне этот вопрос. «Вы шутите? — ответил я. — Майкл обожает «Волшебника страны Оз»! Эта роль подходит ему, как никому другому! Он должен играть Страшилу!»

На роль Страшилы пробовался еще один актер — звезда Бродвея Бен Верин (по иронии судьбы в 2005 году он все-таки сыграл Волшебника в мюзикле «Ведьма» (Wicked)), но Майкл произвел большое впечатление на Universal и роль отдали ему.

Надо сказать, что в целом фильм провалился, но Майкл заслужил похвалу режиссера Сидни Люмета: «Майкл самый талантливый парень, какого я только видел после Джеймса Дина — потрясающий актер, феноменальный танцор, один из самых редких талантов, с кем мне довелось работать. Это не преувеличение». Эти слова стали для Майкла лучшей наградой. Из этого опыта родилась еще одна страстная мечта Майкла: стать актером и сниматься в кино. Кроме того, съемки еще больше сблизили его с Дайаной.

Его детская преданность нашей богине из Мотаун переродилась в страстное увлечение юности. Можно с уверенностью сказать, что Дайана была первой женщиной, в которую он влюбился по-настоящему. Я долго пытался понять, разделяет ли она его чувства или же по-прежнему видит в нем того малыша, каким она встретила его впервые. Майкл был уверен, что теперь она воспринимает его уже не как мальчишку, но как мужчину, и что она уважает его как артиста. Я думаю, что самым главным в их отношениях была настоящая дружба, какая очень редко встречается в Голливуде. Но не приходится сомневаться и в том, что между ними была определенная степень близости. Его песни говорят сами за себя, они всегда были автобиографичны. Обратите внимание на лирику “Remember The Time”, которая была выпущена в 1992 году. Майкл говорил мне, что эта песня была написана с мыслями о Дайане: самая большая любовь его жизни ускользнула от него.

Майкл скрывал от всех, как одиноко ему было в Хейвенхерсте без братьев. Даже наши родители и сестры, с которыми он жил под одной крышей, не знали об этом. Вряд ли кто-то из нас мог понять, насколько «трудным был для него этот период жизни» или насколько «изолированным» он себя чувствовал, пока мы не прочитали его автобиографию.

Конечно, он очень любил Дженет, между ними была особая связь, она тенью следовала за ним повсюду. Эти двое были так похожи, что иногда это казалось пугающим. Дженет, хотя она была сорванцом, во многих отношениях была женской версией Майкла: чувствительная, нежная, любознательная, хрупкая в отношениях, но с железным стержнем внутри и с самым добрым сердцем. Но она не всегда была рядом. Ее актерские способности заметил канал CBS и пригласил ее на роль Пенни в ситкоме «Good Times», эта работа занимала ее время с девяти до пяти почти каждый день. Большую часть времени Майкл проводил с Ла Тойей, они неплохо ладили.

Майкл обожал своих сестер, без них он чувствовал бы себя совсем одиноким. Но я понимаю, что они не могли заменить ему братьев, было очень много такого, чем с ними он поделиться не мог. И я подозреваю, что это отчуждение ранило его все сильнее и сильнее. Может быть в этом кроется причина того, что он так и не смог завести настоящих друзей, кроме тех, кто был тесно связан с ним по работе. Друзей не было ни у кого из братьев. Ни в Гэри. Ни в Лос-Анджелесе. Наш образ жизни, постоянная занятость и наши честолюбивые мечты постепенно стали вокруг нас стеной, за которую не мог проникнуть никто. «Дружба» была словом, которое мы часто слышали, но мы так и не смогли понять, что именно оно означает.

Так и шло, когда ему становилось скучно, Майкл говорил Маме, что он собирается пройтись вниз по улице, и она думала, что он просто хочет проветриться. Бульвар Вентура — длинная и очень оживленная улица, которая тянется с востока на запад, главная дорога, связывающая долину Сан-Фернандо с Голливудом. Майклу некуда было идти, он мог лишь повернуть налево и пройти меньше квартала от ворот до местного магазинчика на следующем перекрестке. Майкл выходил на улицу не за тем, чтобы «проветриться», он пытался найти друзей — «встретить кого-то, кто не знал бы, кто я такой… я хотел встретить хоть кого-нибудь».

Прошли годы, прежде чем он согласился поговорить об этом.

— Почему ты не звонил мне? Почему ты не позвонил кому-нибудь из братьев?
— У тебя была Хейзел. Я не хотел тебя беспокоить.

Таков был Майкл: он боялся доставить хлопоты или расстроить чьи-то планы. Причиной могло еще быть и то, что раньше мы не нуждались в том, чтобы как-то организовывать наше общение, поэтому идея организации специальных встреч, не связанных с обсуждением деловых вопросов, казалась нам странной. Каковы бы ни были причины, это был не первый раз, когда Майкл переживал душевную боль и чувствовал себя отрезанным от своей семьи. И всегда он страдал молча, уходил и искал ответы на свои вопросы у посторонних людей. Мне кажется, больше всего ему хотелось вернуться в то время, когда наши отношения были понятными и простыми. Но реальность диктовала другие условия. Он рассказывал, что как только водители замечали «Майкла Джексона!», слоняющегося по улице, на Бульваре Вентура образовывалась пробка. Все опускали окна и начинали просить у него автографы или снимать его на свои фотоаппараты. Представляю, каким это было для него разочарованием.

Вскоре Майкл понял, что его личность больше никого не интересует; все видели только образ «Майкла Джексона!». Такой была цена славы: она затмевает тебя реального, мой брат достиг такой известности, что больше не имел шанса быть «понятым» — быть просто человеком. С того дня его друзьями могли быть только имена, входящие в список знаменитостей Голливуда.

Счастливой случайностью во время съемок «The Wiz» обернулось для Майкла знакомство музыкальным директором и автором музыки Квинси Джонсом, который в 1979 году стал продюсером первого сольного альбома Майкла «Off the Wall». Майкл слышал о Квинси еще до съемок фильма, у Квинси была высококлассная концертная группа под названием «Wattsline», и еще он приезжал в Лос-Анджелес, чтобы посмотреть на неизвестных артистов. Когда Квинси впервые согласился работать с моим братом, он сказал: «Если он смог заставить людей плакать песней о крысе, то он далеко пойдет!»

Вначале он собирался выпустить этот альбом как очередной сольный проект, не объявляя о своем выходе из группы, Майкл очень хотел, чтобы его материал вошел в четвертый альбом группы и чтобы они исполняли его песни в туре Triumph, который должен был последовать за ним. Честно говоря, я не знаю, на какой уровень успеха он рассчитывал, основываясь на результатах продаж его предыдущих альбомов, но фактор Квинси изменил все. Он и Майкл стали великолепной командой, просто не разлей вода. Квинси помог Майклу оформить его идеи, раскрыть механику его креативности. Вместе они добились того звука, который стал визитной карточкой Майкла, и в итоге «Off the Wall» продался тиражом восемь миллионов, заняв в США второе место в чарте. В Биллборд 100 вошли синглы “Rock With You” and “Don’t Stop Till You Get Enough”, а позднее Майкл выиграл номинацию Грэмми за Лучший мужской R&B вокал.

Но Майкл не праздновал эту первую награду Грэмми: сидя дома возле телевизора, он плакал, чувствуя себя сокрушенным из-за того, что его альбом не выиграл награду Запись Года. Всего лишь один Золотой Граммофон за альбом, который заставил трепетать музыкальную индустрию, критиков и фанатов — этого было слишком мало. Он чувствовал себя оскорбленным, а не награжденным; он понимал, что его колоссальная работа недооценена, но это не заставило его опустить руки. Это сделало его еще более голодным, и тогда он поклялся: «Я им еще покажу». Он решил «пойти дальше»: стать лучшим артистом в мире, захватить целиком церемонию Грэмми и создать «самый продаваемый альбом всех времен». Все это он написал на зеркале в ванной комнате в Хейвенхерсте: «ТРИЛЛЕР! ТИРАЖ 100 МИЛЛИОНОВ… АНШЛАГИ НА СТАДИОНАХ». Это были амбиции, подкрепленные его условным рефлексом: никогда не быть вторым. Те же мотивы двигали им, когда он поклялся, что его имя будет в Книге рекордов Гиннеса. Майкл хорошо понимал, что от него требуется. Полная сосредоточенность на своей цели. Одержимость. Решительность. Упорство. Он написал эти слова на сотнях клочков бумаги. В 21 год он решил, что теперь он должен взять на себя полный контроль над своей жизнью.

+4

32

Глава одиннадцатая.
Лунная походка

«ТЫ ВЕРИШЬ В СЕБЯ... Ты силен... Ты прекрасен... Ты велик....»
Я будто проигрываю у себя в голове кассету с голосом Майкла. Он говорит сам с собой. « Ты веришь в себя... Ты силен... Ты прекрасен... Ты велик....», - повторяет брат. Голос его медитативен, речь льется плавно, сравнима с легким дыханием. И сейчас я слышу этот голос так же четко как и тогда – в восьмидесятых, когда утренняя мантра записывалась на диктофон, чтобы проигрывать ее снова и снова. Он был похож на спортсмена в раздевалке, не допускающего мысли о возможном проигрыше, которому предстоит выиграть очередное сражение. Поставив себе цель завоевать весь мир, он обязан был долбиваться своего и находить для это силы внутри себя. Не знаю, была ли такого рода техника «унаследована» от Мухаммеда Али, но все подсказывает мне, что, по крайней мере, она служила ему основательным подспорьем в том, что двигало им: думай, представляй, верь, претворяй в жизнь.

В первый раз я услышал эту мантру в 1984 году в студии, где мы записывали песню под названием «Tell Me I’m Not Dreaming». Мы с Майклом как раз обсуждали что-то не особенно приятное, когда он обронил пару фраз насчет того, как происходит контроль над собственными мыслями и сказал: «Послушай-ка вот это». Будь сейчас он жив, ему, вероятно, пришлась бы не по душе такая откровенность, потому что ритуал этот был событием частным.

Но если мы говорим о его наследии как о влиянии на людей его музыки или его личностных качеств, думаю, такой взгляд на его внутренний мир будет уместен, потому что он помогает узнать Майкла Джексона, человека, а не только Короля Поп-музыки. Его самооценка иногда тоже нуждалась в дополнительной встряске, как и всем нам.

Майкл использовал позитивные установки, когда ему необходимо было почувствовать себя хорошо или претворить что-либо в жизнь. «Если сказать вслух и во весь голос и повторять раз за разом, то подсознательно сделаешь все для того, чтобы желаемое произошло», - всегда говорил он.

Для Майкла процесс записи аранжировок или строчек песен на диктофон (устройство, с которым он не расставался) был также естественнен как и простое загадывание желания. Брат упомянул об этом в своей автобиографии: он мечтал о чем-то, наблюдая за тем, как садится солнце и надеялся, что c помощью звезды у него все получится.

Еще мальчишкой он загадывал желания перед тем, как нырнуть в бассейн, концентрируясь на мысли о создании самого продаваемого диска всех времен. Все мы верили в положительные установки, но, в случае Майкла, такой подход достиг нового уровня: слова на зеркале, мантры на диктофоне, представление своего имени в книге рекордов Гинесса, желания, загаданные на закатах и у бассейнов.

Без сомнения, он повторял себе о величии и перед началом концертов «This Is It» в Лондоне, чемпион в полулегкой весовой категории, настраивающий себя на возвращение. Каждый альбом, любой из туров подвергался жесточайшей критике с его стороны, как ни с чьей другой. Его обожали фаны, но он смотрел на себя совсем по-другому; обожание поклонников, может, и служило постоянным источником любви, но оно не гарантировало поддержание самолюбия в условиях, когда СМИ клеймили его прозвищами вроде «чокнутый» или «странный». Тяжелейшим испытанием для него стало сохранение духовной силы в условиях, когда масс-медиа всего мира, в отличие от поклонников, ждут лишь одного – падения в бездну.

Желаемое станет реальностью, если представить и проговорить то, что видишь. В это верил Майкл, и вся семья знала, что он собирался представить альбом, который удивит всех. Секреты же креативного процесса оставались за закрытой дверью. По словам Мамы, он запирался в своей комнате и понять, доволен ли он работой, можно было только случайно. Проходя мимо закрытых дверей, Мама иногда слышала, как он хлопал в ладоши или выкрикивал «Уоу!».

После выпуска «Off The Wall» его «фандом» вырос в несколько раз, а повальная джексономания подготовила к тому, что значит обожание поклонников. Неплохо, если учесть, что стали происходить некоторые тревожные случаи. Столкнувшись с одним из них однажды, Мама испугалась до смерти. В тот день она зашла в кладовую, которая находилась за гаражом. Там, рядом с выброшенными упаковками от еды, в спальном мешке лежала испуганная девушка. Мама, как обычно не подозревая дурного, спросила, что она там делает.

- Жду Майкла, - невинно заявила та.
- Ты как сюда попала? Сколько времени ты здесь провела?
- Две недели. А я с ним увижусь?

Мы знали, как она пробралась внутрь, но я не собираюсь сейчас раскрывать всех деталей, тем более, что мы все уже перестроили. Дом был огромен: она сумела остаться незаметной в течение целых двух недель.

Но и этот случай оказался ничем, по сравнению с тем, что произошло, когда Мама обнаружила двух фанатов у своей кровати. Она решила немного отдохнуть и спала, наверное, около получаса, прежде чем почувствовала, что в комнате находится еще кто-то. Открыв глаза, она увидела поклонников, стоящих рядом с ней с невинным выражением лица. «Мы не знали, что делать.... Мы не хотели вас будить», - сказали они. «Мы просто решили зайти, чтобы попросить автограф у Майкла».

Мама не вызвала полицию, потому что «не хотела, чтобы они заработали себе неприятности». Однако, с появлением «билли джин», мы стали вести себя жестче.

Существует множество версий о том, что послужило причиной создания «Billie Jean», включая и предположение, что Майкл поет о конкретной женщине. Но брат в своей автобиографии выразился предельно ясно – образ собирательный, составленный из портретов особенно навязчивых поклонниц, которых мы встречали еще во времена Jackson 5.

В песне рассказывается о девушке, которая пытается заманить в ловушку парня, используя, как повод, ложную беременность. Основой для этой истории послужили два реальных случая. Первый произошел, когда одна дама прислала мне пару розовых детских туфелек в дом в Бель Эйр, тогда я жил там вместе с Хейзел. В записке, приложенной к посылке, было указано: «Эти башмачки – для нашего малыша, которого я ношу под сердцем. Я беременна твоим ребенком». Потом похожее удивительное послание получил и Джеки. Будучи двумя парнями, особенно удачливыми с девушками, мы стали легкой мишенью для претензий подобного рода, но женщины не учли одного: мы практиковали безопасный секс. Майкл же никогда не спал с фанатками, поэтому к нему такие заявления были неприменимы.

Годами позже, когда композиция стала занимать первые места в хит-парадах, семья приоткрыла завесу тайны над тем, кто является прототипом «билли джин». Песня никоим образом не относилась к «лав-стори», но кое-кто все-таки принял обнародованное на свой счет и заявил о воображаемых отношениях с Майклом.

«Билли джин» представляли собой поклонниц, к которым брат относился с опаской. Стены в сторожевой Хейвенхерста были обклеены набросками и фотографиями каждой из этих женщин. Было похоже на стену в полицейском участке с надписями «Разыскивается». Одна женщина вела себя особенно странно: Ивонн, афроамериканка и мать троих детей. Она постоянно околачивалась возле дома и убеждала всех, что Майкл любил ее. Однажды она долго стояла у ворот, пока Мама не вышла к ней. Оказалось, что она побрила головы всем троим, утверждая, что у них вши, и требовала внимания брата. «Это ваши внуки. Это дети вашего сына».

Еще одна «билли джин» жила в Великобритании, но путешествие в пять тысяч миль ее никогда не останавливало. Она на самом деле обратилась в суд с исковым заявлением против семьи, заявляя, что они с Майклом тайно поженились, и что у них есть ребенок. Она даже предоставила свидетельства о браке и о рождении ребенка, которые выглядели достаточно убедительно, но, естественно, дело дальше этого не продвинулось.

Но самой удивительной историей оказалась та, в которой одна из «билли джин» добралась до Неверлэнда, что произошло позднее. Когда ее обнаружила охрана, она предоставила подлинное водительское удостоверение, выданное министерством автотранспорта, с фотографией и адресом: «Ранчо Неверлэнд», долина Фигероа – с индексом и именем: «Билли Джин». Поразительно, как далеко могли зайти эти женщины.

http://s017.radikal.ru/i426/1203/3d/0113056486b2.jpg

Я должен подчеркнуть, что большинство фанатов Майкла отличались от вышеупомянутых персонажей. Это были самые верные, самые преданные и любящие поклонники, такие, о которых мог только мечтать любой артист, и Майкл понимал это как никто другой. Его связь с людьми, которых он называл «солдатами любви», была уникальной. Однажды, когда охрана заметила группу фанатов рядом с Хейвенхерстом и сообщила ему, брат вышел к людям, поболтал с ними и раздал автографы. В условиях, когда становилось все тяжелее быть открытым миру, он всегда старался идти навстречу своим поклонникам.

zebelamjj

+2

33

Я являлся его братом, но иногда бывал несдержан. В тот день я как раз подъехал к дому и внезапно увидел мужчину, который стоял прямо у меня на пути, загораживая въезд. Я вежливо попросил его отойти в сторону. Он отказался. Я попросил его объясниться, на что он мне ответил: «Я должен спасти Майкла. Его семья – вот причина всех неприятностей».

«Майкла не нужно спасать. Дайте проехать», - сказал я, но он стоял на своем. Я вышел из машины, и мы начали драться, пока нас не разняли охранники. «Ты ничего о нас не знаешь! Оставь нас в покое!» - кричал я.
Можно уже было привыкнуть к тому, что время от времени появлялись люди, которые заявляли о своем близком знакомстве с Майклом. По крайней мере тот парень все понял и сбежал. Если бы можно было всегда держать проблемы на расстоянии...

Майкл решил перестроить Хейвенхерст, изменить его интерьер, добавить второй этаж и обновить ландшафт в саду. После одиннадцати лет в Энчино шли разговоры о переезде, но брату там нравилось, и он взял на себя финансирование проекта. Все пеерехали в квартиру, принадлежащую семье, недалеко от Хейвенхерста, пока шла работа над перестройкой особняка в анлийском стиле «под Тюдор». Майкл хотел «немного оживить место», и в новом доме (проект был составлен в 1981 году, построен в 1983-ем) до сих пор чувствуется его присутствие, ведь он вложил в него свою душу.
Мы проходим мимо каменного фонтана с преклоненными лошадьми, видим перед собой парадный вход – двойную дверь, ведущую в лобби с белым мраморным полом.

http://uploads.ru/t/B/g/h/BghaK.jpg

http://uploads.ru/t/k/v/B/kvB1C.jpg

Войдя в дом, посмотрите налево – там библиотека и домашний кинотеатр. Справа – гостиная и кухня. Чуть дальше, прямо перед вами, находится лестница, она ведет наверх, затем поворачивает налево, огибая центральную люстру.

http://uploads.ru/t/U/0/4/U04GN.jpg

Поднявшись, поверните направо, пройдитесь по ковру изумрудно-зеленого цвета к комнатам Джанет и Ла Тойи. Слева - комнаты Мамы и Джозефа с одной стороны, с другой – Майкла. Спальни сестер и апартаменты брата находятся в противоположных концах дома, на чем стоит заострить внимание отдельно – в прессе писали, что «спальня Ла Тойи соседствует с комнатой Майкла», строя теории о возможном контроле со стороны сестры.

Брат часто любил спать на полу, поэтому в стену его комнаты (а там еще был и камин из кирпича, и ванная, обложенная черной мраморной плиткой) была встроена кровать Мерфи (подъемная); воспомнания, корни которых уходят в далекое прошолое, когда нам так нравилось засыпать на матрасах или одеялах, брошенных на пол. В этом было что-то особенное. Так казалось мне, Майкл же всегда повторял, что такое положение удобнее - для спины.


http://www.youtube.com/watch?feature=pl … ZooCaOorqQ

Стены были обклеены фотографиями Авы Гарднер, потому что ему «нравились ее красота и изящество». Годами позже место Авы займут изображения ребенка-звезды Ширли Темпл, к концу жизни – Алишии Киз. Под потолком был построен полуэтаж с узким коридором (к нему ведет белая винтовая лестница, сделанная из дерева), с книжными шкафами. Из коридора, через дверь, можно было попасть в несколько комнат, спрятанных от людских глаз под крышей, с небольшим кабинетом и «салоном-парикмахерской», с креслом на шарнирах, раковиной и зеркалом – не единственное его убежище: брат пользовался своей собственной лестницей, она вела к черному входу.

Из спальни брата открывался вид на кирпичную террасу с большим, напоминающим перголу, навесом. Его поддерживали колонны; в одном углу он расположил огромных размеров джакузи, в другом –площадку для барбекю, выложенную плиткой . Там он сидел по утрам, наслаждаясь видом лужаек слева (под углом в 90 градусов), а до вымощенного внутреннего двора можно было добраться, спустившись по его личной лестнице снаружи. Посередине двора стоит викторианский фонарь с уличным знаком: «Счастье». Левее находится строение из кирпича, фасад которого украшают две витрины: одна из них воссоздает магазин игрушек пятидесятых годов прошлого века – с фарфоровыми куклами, деревянными солдатиками, плюшевыми мишками, кукольным домиком и креслом-качалкой в миниатюре; за стеклом второй можно разглядеть цветочный магазин с искусственными букетами в корзинах. Так выглядит студия Майкла снаружи. За праздничным фасадом скрывалась серьезная работа, которая велась внутри.

Одну из стен студии украшает разрисованная фреска – на ней, в зеленом лесу, изображен мультяшный Майкл, он сидит на дереве и читал книгу под названием «Тайна Жизни» (литература для Свидетелей Иеговы). На другой стене расположилась композиция в диснеевском стиле: лес и замок на холме, к которому ведет тропинка. На переднем плане стоят Майкл и склонившийся к нему ребенок . Надпись, обрамленная лампочками, гласит: «О Детях, Замках и Королях».

http://uploads.ru/t/H/b/c/HbcFn.jpg

Прим. переводчика: - Белая мебель в спальне Майкла, стены в зеркалах. Кэтрин Джексон: «Когда Майкл был маленьким, ему снились кошмары в темных комнатах, поэтому он сделал свою спальню светлой». На последней фотографии тот самый навес?

Но самое удивительное произошло с садом: цветы были повсюду. Брату никогда они не нравились, потому что «заставляли думать о похоронах», но поездки в Диснейленд изменили все. В салу зацвели клумбы, расположенные в пять, в шесть рядов согласно цветам радуги. Именно там невозможно не обратить внимание на паутину из кованого железа - фонарь - и на деревянную пластину, на которой вырезано: «Следуй за своей мечтой, куда бы она тебя ни привела».

Нас ждал еще один сюрприз, о котором мы ничего не знали – по требованию Майкла. В течение нескольких недель никто не должен был приближаться к «чердаку» - двум небольшим комнатам над гаражом. «Туда никого не впускать, - сказал он Маме. – Это подарок, и я хочу представить его всем вместе».

Майкл (ему помогала группа ассистентов) работал над секретным проектом ночами, бегая вверх и вниз по небольшой лестнице за гаражом.

В назначенный день брат попросил всех родных собраться в гостиной. Шеф-повар организовал особенный ужин и стало понятно - назревает что-то особенное. После краткой церемонии брат появился в дверях и начал хлопать в ладоши, привлекая наше внимание. «Эй, люди! Все готово, за мной!»

Итак, мы гуськом пересекли внутренний двор и поднялись по лестнице на «чердак». Я был еще внизу, когда услышал восхищенные возгласы. Добравшись до места и оглядевшись, я понял причину.

Теперь здесь была «комната воспоминаний».
Он буквально усеял стены и потолки изображениями в огромную величину, один за другим. По сей день там все, что возможно (включая пространство под крышей гаража и даже шкаф), обклеено черно-белыми или цветными фотографиями. И я не говорю об аккуратных, как в музее, рамочках; я говорю о стенах, на которых он расположил всю историю семьи, историю группы и его собственную – как соло-артиста; все самые любимые воспоминания – в одном месте: тайный архив жизни, своей жизни.

Я тщетно пытался осознать масштаб такого колоссального проекта. Там можно было найти все: фотографии бабушек и дедушек, семейные, детские, домашние, со времен Jackson 5 и Гэри, с концертов, фотографии людей в толпе и со съемок на телевидении. Место нашлось даже для водительских прав Мамы, свидетельства о браке родителей и старого школьного доклада. В другой комнате, дальше, содержались предметы коллекционирования, принадлежащие только ему, награды, памятные подарки и стеклянные кейсы для его блестящих перчаток. К середине 80-х одна из стен превратилась в его собственную «стену славы» - около пятидесяти совместных фотографий со знаменитостями, с такими как, например, Джули Эндрюс, Элтоном Джон, Джеки Онассис, Фрэнком Синатрой, Барброй Стрейзанд, Шоном Коннери, Вупи Голдберг, Джоан Коллинз, Лайзой Минелли, Дастином Хоффманом, Мерил Стрип, Джеймсом Брауном и с E.T., для фильма с которым Майкл записал пластинку E.T.: The Extra-Terrestial. И большой фотографии Роуз Файн, его учительнице, там тоже нашлось место.

Стенами все не ограничивалось. Идеально были выведены даже строки на плинтусах, похожии на бегущую новостную ленту: «Мечта Джозефа исполнилась с нашей помощью», «Благодарю Вас, Иегова, Джозеф, Мама, Берри Горди, Сюзанн де Пасс, Дайана Росс», «Те, кто умеет слушать, слышат музыку земли». В ванной, находящейся на «чердаке», он расположил всего один предмет, говорящий сам за себя: гигантское изображение Дайаны Росс – фотография, обложка ее альбома 1981 г. «Почему Дураки Влюбляются» («Why Do Fools Fall In Love») – название, которое, по моему мнению, отражает его отношение к Дайане. Я считаю такой выбор показательным – это был единственный постер, который стоял отдельно от всего остального.

Одна из двух комнат была полностью посвящена Jackson 5. Он увеличил черно-белую фотографию, сделанную для какой-то рекламной фотосессии, и она теперь находилась пятью футами выше, прямо над лестницей, так что нас было видно сразу на входе. Над фотографией была выгравирована его собственная цитата: «ПРОСТО ДЕТИ С МЕЧТОЙ». Рядом, на вмонитированной табличке, Майкл написал золотым на черном:

Фотографируя, ты останавливаешь на секунду время,
И мы навеки остаемся такими, какими были.
Говорят, что рисунок рассказывает больше, чем тысяча слов.
При помощи этих фотографий я воссоздам волшебство, которое мы мы помним, с надеждой, что путешествие в прошлое проложит путь в замечательный и успешный завтрашний день.

- Майкл Джексон

Эта галерея служила ему и офисом, и залом для занятий танцами. Каждое воскресенье он запирался там на два-три часа, разучивал движения. Мне нравится думать о том, что он танцевал там, «среди воспоминаний». Когда люди заявляют, что Майкл всегда убегал от своего прошлого и от времен Jackson 5, я позволяю себе немного улыбнуться и думаю о «комнате воспоминаний», о стенах, которые рассказывали каждому из нас свою историю: «Гордись. Всегда помни».


http://www.youtube.com/watch?feature=pl … D4MAC1c6v4

Некоторые из тех, кто был запечатлен на «стене славы» были друзьями Майкла: Джейн Фонда, Кэтрин Хепберн, Марлон Брандо, Грегори Пэк, Сэмми Дэвис-мл. и неповторимая Элизабет Тейлор. Он познакомился с ними на общих вечеринках, которые устраивал после обновления Хейвенхерста. Брат начал приглашать к себе гостей, рассылал приглашения, шеф-повар готовил прекрасную еду, а обученный штат всегда был наготове. Мама называла такие сборища «ужинами с кучей звезд». Она до сих пор вспоминает случай, когда одним вечером, постучавшись, в ее комнату зашел Майкл с Юлом Бриннером – поздороваться. Увидев Маму в ночном чепчике, Юл попросил ее не волноваться.

Я на тех вечеринках никогда не присутствовал, в отличие от Мамы . Она рассказывала, что Майкл, которому тогда было около двадцати шести, старался вести себя по-взрослому со своими знаменитыми гостями, которые были старше него. «Он тянется к ним, по возрасту», - так она это объясняла. И все же первым делом он показывал им свою коллекцию кукол на витрине и мороженницу/йогуртницу, которую недавно установил. Несмотря на то, что он очень старался вести себя как взрослый, «внутреннего ребенка» сдержать было невозможно.

Утверждать можно одно: объединяла таких разных людей профессия – все они были актерами и работали на съемочных площадках. Так он познакомился с Кэтрин Хепберн, когда Джейн Фонда пригласила его на съемки фильма «На Золотом Пруду» в 1981-ом. С кем бы Майкл ни находился, он всегда был нацелен на получение опыта, просил совета и интересовался всем, особенно в области кино, славы и популярности; он с жадностью впитывал все, что ему было предоставлено, работая над своей карьерой сольного артиста.

Общаясь с каждым из друзей, где бы это ни было, он всегда брал с собой диктофон и тайком записывал их беседы. Должно быть, это звучит странно, и я сомневаюсь, что собеседники были в курсе, но его можно было понять – он записывал разговоры для постоянного их переслушивания, так же, как он делал и со своими собственными заметками. Думаю, он так восхищался этими людьми – особенно Джейн Фондой, Марлоном Брандо и Элизабет Тейлор, что боялся пропустить любое слово, сказанное ими. Брат проигрывал эти записи по ночам в Хейвенхерсте, слушал и делал заметки. В этом деле он преуспел, и я подозреваю, что многочисленные менеджеры, адвокаты, продюсеры и представители студий звукозаписи не имеют понятия о том, что в какой-то момент на диктофоне включалась кнопка «запись», чтобы зафиксировать что-то особенно важное, а может и в целях защиты его интересов.

С годами росли его слава, его успех, и мотивы, которые побуждали его записывать разговоры других, изменились. Теперь они не были связаны с желанием выучить что-то новое, сейчас его интересовало то, что люди говорили о других, а иногда и о нем самом. Тот факт, что Майкл был звездой, и обожаем своими фанами, некоторыми людьми «на час» воспринимался неверно. Однажды, когдя я был рядом с ним, кто-то, кого он уважал, начал рявкать на него по телефону. Брат повернулся ко мне: «Вот так со мной и разговаривают. Ты можешь в это поверить?»

zebelamjj

+4

34

Мне кажется, что многие недооценивали Майкла. Люди думали о нем, как о музыкальном гении, но им были видны и его уступчивость, и его желание избегать конфликтов. Скорее всего, его доброта воспринимались ими как слабость. Мне всегда нравилось наблюдать, как незнакомцы, знакомясь с ним в первый раз, уходили, находясь под сильным впечатлением от встречи, поменяв в корне свое мнение. Он умел быть самым смешным, самым приземленным человеком на свете, и в то же время поражал интеллектом и креативностью, которые сделали его одним из умнейших  людей, выходящим за рамки стандартного мышления.

Я улыбаюсь, вспоминая его особенные отношения с диктофоном, потому что получалось, что он сам вмешивался в свое собственное личное пространство – еще одно доказательство того, насколько он был любопытным человеком. Однажды, уже после того, как мы с Хейзел переехали из Хидден Валли в новый дом в Брентвуде, Майкл был у нас в гостях, а я как раз искал фонарь.

- Он в верхнем шкафчике рядом с твоей кроватью, - сказал брат.
- Ага, значит, ты опять рылся в чужих вещах? – спросил я.

Эта дурная привычка появилась у него достаточно давно. Он говорил, что по тому, что люди хранят у себя в ящичках, всегда можно понять, кто они есть или же узнать, как они ведут свои дела. Началось все с Бабушки Марты, в восточном Чикаго. Он копался в ее комоде, в ее вещах и не обращал внимания на возгласы: «Майкл, прекрати всюду совать свой нос! Нельзя рыться в чужих шкафах!»

При мысли о том, что он проделает то же самое в великолепном доме Сэмми Дэвиса-младшего в Беверли Хиллс, меня охватывала нервная дрожь. «Майкл, не смей даже об этом думать, ты меня слышишь?» Но он только рассмеялся и оставил меня гадать в неведении.

С Сэмми было всегда здорово проводить время. Мы втроем обожали кино, Сэмми зашторивал окна, чтобы калифорнийское солнце не било в глаза, нажимал на кнопку и на стене напротив появлялся проектор. Одним из самых любимых кинофильмов был «The Little Colonel» с Ширли Темпл, хотя я думаю, что Сэмми все же больше нравились вестерны. Майкл однажды подбил его на дуэль, и теперь все было во власти Сэмми - он появился со своим гоилливудским реквизитом – с игрушечными пистолетами. Они выдвинули вперед кофейный столик величиной с настоящую сцену и встали спиной к спине. Мы с Алтовайз, женой Сэмми, остались всего лишь зрителями. Сэмми повернулся к Майклу, оба пристально и серьезно уставились друг на друга. Затем кто-то выкрикнул: «Поехали!»
«Бум! Бум!», - воскликнул Сэмми, развернулся на каблуках, поднял пистолет и «выстрелил», Майкл же в этот момент всего лишь успел дотронуться до кобуры. Элементы вращения в танце, может, и получались у него превосходно, но Сэмми все равно над ним подшучивал: «Я – лучший стрелок на Западе!»

Прекрасным дополнением к этой истории может служить еще один штрих: где-то на рубеже нового столетия Майклу посчастливилось познакомиться с Ширли Темпл Блэк в Сан-Франциско. Думаю, что он естественным образом тянулся к детям-звездам: Сэмми Дэвису-младшему, Элизабет Тейлор, Спанки МакФарланду и, уже позже, к Маккалею Калкину – потому что он чувствовал, что они сразу же поймут друг друга.

Не имею представления о чем они говорили с Ширли, но Майкл упомянул об этой встрече в 2001 году в Окфордском университете: «Я привык к мысли о том, что только у меня не было детства. Я думал, что существует лишь несколько человек, с кем я бы смог разделить свою боль. И когда мы недавно познакомились с Ширли Темпл Блэк... Слова были неважны. Мы плакали друг у друга на плече, она чувствовала все то же, что и я, то же, что чувствуют мои близкие друзья Элизабет Тейлор и Маккалей Калкин».

Мы росли, подчиняясь расписанию, постоянно находясь под давлением; репетиции сменялись «комендантским часом» , работа над альбомом – презетациями и мероприятиями в разных городах.

Время было всем для нас, мы даже пытались его опередить, а Майкл понимал его значение лучше, чем кто-либо еще.

Он не мог сидеть сложа руки – в такие моменты он чувствовал себя виноватым. Да, он много рассказывал о своем детстве и об упущенном времени, но дело было в том, что брат сам себе не позволял расслабиться, считал пустой тратой времени, например, видео игры или обычный перерыв в работе. Ему нужно было чем-то заниматься;
«Не могу я сидеть просто так», - объяснял он. Майкл всегда считал, что в сутках недостаточно часов для того, чтобы охватить все, что приходило ему в голову.

Когда началась работа над альбомом «Thriller», брат посвятил ей всего себя. Он запирался с Квинси Джонсом, ездил из студии в Вестлейке в Голливуд, а оттуда возвращался в Хейвенхерст (ее не перестраивали), именно там он записывал все оригинальные идеи . В одиночестве. Только так он мог «поймать» то самое главное, что составило бы суть альбома; первые креативные наработки, определяющие линию всего проекта. Вне зависимости от того, сколько профессионалов было бы привлечено к работе позже, он всегда возвращался к своим первоначальным задумкам, к своим звуку и мелодиям, и требовал от остальных придерживаться его концепции.

В 1982-ом мы его почти не видели и понимали, что работа над альбомом занимает все его мысли. Но когда проект «завершился», и конечный продукт лег перед ним на стол, брат был «сильно разочарован». В итоге, он отозвал финальную версию альбома, потому что «не чувствовал», что принятые решения были верны.

«Это как снять отличное кино и испортить все при монтаже», - рассказывал он в своей автобиографии.

Команда профессионалов, которая работала вместе с ним, знала все его креативные замыслы, и, я уверен, что для них «Thriller» звучал великолепно, сильно, несмотря на все протесты брата, который занимался тем, что выбрасывал бесчисленное множество треков, один за другим – когда все вокруг считали, что альбом уже готов. Прослушав его впервые, Майкл, по его собственным словам «расплакался, как ребенок»: «Все пропало! Ничего не выйдет!» Он рассказывал, что пулей выскочил из студии в Вестлейке, взял чей-то велосипед и крутил педали так долго, как мог, в попытке сбежать от того сумасшедствия, которое им овладевало. Оказавшись вдруг среди на школьном дворе, среди играющих детей, он остановился. Их смех и невинность, по его словам, «заставили его взглянуть на все заново, и он поехал обратно, снова воодушевленный». Он принялся работать над следущей версией альбома. Месяцем спустя брат, взорвав все мыслимые преграды, используя все свое воображение и мощь креативного мышления , представил миру то, что станет классикой.

http://upload.wikimedia.org/wikipedia/en/thumb/5/51/Michaeljacksonthrilleralbum.jpg/220px-Michaeljacksonthrilleralbum.jpg

«Thriller» занимал первую строчку в хит-парадах в течение тридцати семи недель. Волшебство начало свое победное шествие по планете. За неделю было продано от пятидесяти до ста тысяч копий. Но не одним лишь количеством проданных альбомов ознаменовалась эта победа; диск стал музыкальными событием сродни коронации, и не только в Америке, но и по всему миру. Джозеф всегда надеялся, что однажды наша музыка завоюет любовь масс, и мне нравится думать, что мы сломали расовые барьеры еще во времена Jackson 5. Но то, что сделал «Thriller», не могло сравниться ни с чем: альбом стал тем, что составляет суть музыки, он стер все различия и объединил всех, вне зависимости от возраста, пола, сексуальной ориентации или расы.

Прошло почти восемнадцать лет с тех пор, как мы спервые выступили в Гэри и двадцать пять лет с момента появления лейбла мистера Горли в Детройте. Собираясь отметить годовщину, компания NBC организовывала трансляцию с мероприятия под названием «Motown 25: Yesterday, Today, Forever» («Мотаун 25: Вчера, Сегодня, Завтра»)

Одним из продюсеров была назначачена Сюзанн де Пасс. Она пригласила нас всех, снова объединившись, выступить на концерте в честь мистера Горди. Идея была потрясающей. Мысль о том, что мы снова будем петь вместе, приводила меня в восторг. Уже лет шесть мне снился один и тот же сон – мы с братьями на одной сцене, я начинаю отсчет, сейчас уже надо вступать... и просыпаюсь. Подсознание слишком долго играло со мной. И вот момент настал. Я не мог больше ждать.

Я был более чем уверен, что и Майклу идея придется по душе, особенно после той самой галереи на чердаке. Но дело было в том, что в музыкальной индустрии слишком большое значение имеют люди определенного сорта, консультанты, участвующие в жизни артиста, и его лагерь был нацелен на брэнд «Майкл Джексон», а не на Jackson 5. Вопрос теперь состоял в будущем, а не в прошлом. «Thriller» шагал по планете, и Майкла не должно было заботить какое-то выступление на «аллее памяти». Его команда была уверена в том, что вся слава достанется мистеру Горди, и причем тут Майкл? У брата тоже имелись кое-какие сомнения. Говорят , что он не хотел выступать, но это не так. Он не хотел связывать себя с шоу на телевидении. Все еще страдая от истории с The Jacksons на CBS, он считал, что телевидение ему только мешает.

Мы же думали, что он совершает ошибку. Мама была первой, кто озвучил эту мысль. «Мотаун дал тебе и твоим братьям путевку в жизнь, - напомнила она ему. – И ты будешь выступать на той же сцене, которую ты обожал еще мальчишкой».
Он пообещал ей подумать, но я все-таки чувствовал себя не в своей тарелке. Позвонив ему домой и услышав его голос, я сразу же понял, что он устал и не хочет говорить на эту тему, однако, будучи убежденным в том, что ему все видится под другим углом (либо же причиной тому служили плохие советчики), я продолжал, надеясь повлиять на его решение. «Понимаешь, воссоединиться снова, это же замечательно, - сказал я. – Там будут присутствовать все наши фаны, а волшебство сотворит из «плохого телевидения» - „хорошее“». Я напомнил ему о том, как он исполнил танец «робота» на Soul Train и о том, как на это отреагировали зрители, как танцевали под его танец детки, и о том, как это его вдохновило.

«Не сравнивай, - ответил он. – Это уже в прошлом. Не хочу я больше связываться с телевидением. Мне хочется работать на концертах, выпускать музыкальные клипы. Не желаю заниматься тем, чем занимаются Осмонды». Он был спокоен, но непоколебим. Я ничего с этим не мог поделать, приходилось уважать его видение как артиста, и я сдался. Мысль о том, что мы будем выступать на Мотаун 25 без него, меня убивала.

Затем произошло следующее: Мама сообщила нам, что приходил мистер Горди. Я все еще сомневался в том, что из этого что-то получится, потому что если Майкла не смогла убедить Мама, то это практически означало конец всей затеи. Но мой тесть всегда повторял, что все, что случилось на CBS Records «было не только взаимовыгодным сотрудничеством, но и делалось с любовью», и он приехал к Майклу, чтобы убедить его выступить.

«Подумай, - сказал ему мистер Горди, - снова там, вместе с Джермейном... На сцене. Это же будет просто волшебно!» Мистер Горди никогда не забывал о телефонном звонке, сделанном Майклом перед фестивалем в Вестбери, когда я ему был нужен. «Но дело не только в Джермейне.Ты нужен мне и всей семье Мотаун». Он напомнил ему, что там будут Смоуки и The Miracles, а Дайана Росс воссоединится с The Supremes. Никто себе не представляет Jackson 5 без Майкла.

+2

35

Майкл его выслушал. «О’кей, я выступлю», - сказал он. Но при одном условии. Сначала они исполнят песни Jackson 5, а потом наступит черед его соло-выхода с «Billie Jean» - песней, выпущенной на CBS Records, которую он посвятит Мотаун. Ситуация была напряженной, и, наверное, поэтому мистер Горди пошел на компромисс. В любом случае, все обошлось, и мы начали работать, чтобы привнести в этот вечер что-то особенное.

Мы принялись разучивать хореографию группового номера, но соло-выступление Майкла оставалось для всех загадкой. Он решил, что покажет всем элемент, который позаимствовал у уличных танцоров. На его обтачивание у него ушло два последних года, и он называется «лунная походка».

Оставалось только одно: его костюм. Уже была готова блестящая перчатка, приспущенные брюки в стиле Сэмми Дэвиса-младшего, белые носки, отливающая серебром сорочка, а менеджеры заказали черную федору, «как у тайного агента». Но пиджак? Он уже искал везде, где можно, но подходящего так и не нашлось. Пока однажды, выйдя из своей комнаты, не заметил открытую дверь в спальню Мамы и не вспомнил, что как-то видел на ней черный блестящий пиджак (а он любил все яркое). Прошмыгнув к ней в комнату, он его нашел, одел и спустился в кухню, где сидела его владелица. «А вот это классно! – сказал он. – Как раз для шоу и сидит хорошо!» При движении пиджак сверкал  и переливался. «Представь только такую красоту под светом прожекторов». Вот так пиджак Мамы  вошел в историю. Майкл, вооруженный новым танцевальным движением с улиц Лос-Анжелеса и пиджаком из шкафа Мамы, был готов к покорению новых вершин.

Фаны всегда задают мне один и тот же вопрос: «А каким был Майкл до и после выступления?» Люди считают, что этот определяющий момент в его карьере был слишком значителен для него, что Майкл  будто застыл, сконцентрировавшись на чуде, которое будет вскоре представлено миру. В реальности же дело обстояло куда проще. Всего лишь еще одно выступление, запись трансляции в концертном зале Пасадена Сивик. Для Мотаун и мистера Горди празднование было особенным, но не для Майкла. Когда мы спросили его, что он планирует представить, он просто ответил: «Кое-что, может, что и выйдет». И... пропал. Мы его потеряли на добрых полчаса.

«Ты где был?» - спросил я его, когда брат вернулся в гримерку. В ответ на это он начал хихикать, и на лице его появилась озорная улыбка. «У Дайаны в костюмерной... Там столько чемоданов!»

Постой. Я только что видел Дайану Росс – и тебя с ней не было.

Мы переглянулись и одновременно расхохотались.

«Ты рылся в вещах Дайаны!» Вот вам и частичный ответ на вопрос, что делал Майкл до выступления. Совал нос не в свое дело – бегал по комнате своего ментора, желая узнать, что там, может, и найдется что-нибудь интересненькое.

Пока шли репетиции концерта, он долго работал со съемочной группой, интересовался всеми деталями процесса. Любой исполнитель должен перед выступлением «зафиксировать себя» перед камерами для раскадровки, но Майклу необходимо было знать какими будут эти кадры, сколько камер будут его снимать и под какими углами. И это все еще до монтажа! Так методично и последовательно он подходил ко всему, что делал – и контролировал все.

Лучше всего брат описал этот процесс в интервью журналу Ebony в 2007 году.
Имеено так он работал над любым выступлением или над съемками клипа:
«Неважно, какое  это выступление – если его не заснять так, как надо, люди никогда его не увидят. Вы снимаете то, ЧТО хотите представить  зрителю, КОГДА хотите и КАК хотите, чтобы добиться нужного результата. Следите за наложением каждого кадра, транслируете свое видение... Потому что я знаю, что я хочу получить. Я знаю, что должно быть представлено зрителю, и какая реакция должна последовать».

Апогеем вечера для меня стало совместное выступление с братьями в составе Jackson 5 во время которого естественным образом вернулось и то самое волшебство, и та химия, которые нас объединяли. Да, мы уже не были детьми, но, черт возьми, повеселиться нам удалось на славу. И пусть мы «вернулись» всего на один вечер, я был счастлив. Что-то подсказывало мне, что это не в последний раз, но я искренне наслаждался всем, что происходило. Похоже было на праздник по случаю возвращения домой.

А когда мы пели «I’ll Be There», мой микрофон вышел из строя.  Майкл, чувствуя каждый бит, понял, увидел, что я пою, но в итоге не слышно ни звука, быстро подошел, поднес свой микрофон и обнял меня. Этот момент запечатлен на фотографии, мы оба улыбаемся, и я думаю, что многие сочли его постановочным, тогда как на самом деле произошла техническая накладка.  Я очень люблю эту фотографию и воспоминания, связанные с ней, дороги моему сердцу.

http://s019.radikal.ru/i632/1204/61/2b9444e6347f.jpg

В конце к нам присоединился Рэнди, обозначив свой вклад  в общее дело,  мы поклонились, и весь зал поднялся на ноги. Зрители аплодировали, мы обнялись и ушли со сцены, оставив Майкла одного под светом прожекторов.
Наступило ЕГО время. «Я должен сказать, - начал он. – Хорошие были дни, и песни эти я очень люблю. Вместе с братьями и с Джермейном, мы пережили волшебные моменты, но...ээ..хорошие были песни... Они мне дороги, но особенно мне нравятся...»

Толпа завопила, и кто-то выкрикнул: «BILLIE JEAN!»

«... новые песни!»  Момент настал -  люди, сидевшие в зале, стали свидетелями виртуозного представления, которое свело их с ума, со всем известными элементами, вращениями, бросками, «зависанием» на носках. Весь этот танец был сплошной импровизацией – и лишь один элемент оставался постановочным: лунная походка, которая была исполнена в течение секунд пяти, на бридже и в конце песни. Всего десять секунд, о которых будут говорить вечно – и десять секунд, которые я пропустил.

Я как раз находился в другом крыле, откуда ничего не было видно, вместе с The Four Tops и The Temptations, когда услышал, как зрители вопят от восторга и сказал: «Он их сделал... Майк их сделал!» Братья наблюдали за происходящим на небольших мониторах, и по их реакции я понял, что седьмой из нас сотворил нечно особенное.
Зрители аплодировали ему стоя. Майкл ушел со сцены, и был, вероятно, единственным человеком во всем зале, который все еще в чем-то сомневался. «Ну и что? Сработало?» - спросил он.

Марвин Гэй и Смоуки Робинсон ответили, что выступление было сногсшибательным, а Ричард Прайор добавил: « ЧТО это было? ПОТРЯСАЮЩЕ! Никогда такого не видел!» Брата тут же окружила толпа людей, которые поздравляли его, там были все, и я услышал голос отца: «Он украл это шоу! Мальчишка украл это шоу!»

Этот номер был лучшим из всех, на которые его когда-либо «подбивали» . Я никогда не видел ничего подобного. Альбом стал продаваться еще с большим успехом, достигнув невероятной цифры: миллион в неделю. Вместе с феноменальным успехом случилось и нечно важное – имя Майкла вошло в книгу рекордов Гинесса. «Thriller» стал самым распродаваемым диском за всю историю музиндустрии (более сотни миллионов копий), и собрал рекордные и заслуженные восемь Грэмми. Парнишка, который когда-то пел за тарелку с печеньем, превзошел ожидания своего отца, установив два рекорда, чего до него не удавалось сделать никому.

Майкл не знал, что среди миллионов зрителей, удобно устроившихся перед телевизорами, находился кто-то, особенно дорогой его сердцу. Когда на следующий день в Хейвенхерсте зазвонил телефон, брат не поверил своим ушам: человек на другом конце линии  «посмотрел, записал, и пересмотрел снова сегодня утром». «Ты чертовски хорош, - сказал Фрэд Астер. – Мужик, ты их вчера конкретно на уши поставил!»

Этот звонок значил для Майкла больше, чем все награды Грэмми, вместе взятые. Его кумир им восхищался (предел мечтаний!), да и обязательства Джозефа перед компанией CBS, начали исполняться неожиданным образом. Но важнее всего для брата оказалась похвала от человека, которого он обожал еще с детских лет.

Добавлю еще кое-что приятное: через пару недель Майклу удалось встретиться с Фрэдом Астером, и тот продемонстрировал лунную походку, «прошагав» ее двумя пальцами руки, после чего брат лично показал ее своему кумиру. Судя по всему, Фрэд сказал Майклу, что тот «был лучшим танцором из всех, кого он когда-либо видел»; но такая высокая оценка, я думаю, была и своего рода предупреждением: теперь все будут ждать именно этого номера, стоит ему лишь бросить шляпу. «Запомни, ты не танцующая обезьянка, ты – артист. Ты выступаешь только для себя», - видимо, сказал он Майклу. Брат, по своему обыкновению, взял на вооружение и этот совет.

Что же насчет пиджака Мамы -  он так к ней и не вернулся. Теперь он был нужен Майклу для исполнения нового и уже знаменитого номера. Через несколько лет он подарил реквизит Сэмми Дэвису-младшему. В ответ Сэмми презентовал ему дорогие часы, которые брат отдал на сохранение Маме. Мне такой обмен показался достаточно честным.

+5

36

Двенадцатая глава.
Звериное царство

В то время, как Майкл выпустил “Earth Song”, а это было в девяностых, я сел и написал план детской сказки, думая о нём. Я назвал её «Крысолов реки Худ». Действие её разворачивалось среди прекрасных полей и рек Орегона. По сюжету рассказа, молодой музыкант живёт в дикой природе, защищает лес от злых сил и общается с животными. Частично, на написание меня вдохновил Майкл: я всегда видел его кем-то типа доктора Дуллитла потому, что он словно имел сверхъестественный способ общения с животными.


Он не был из тех, кто просто делает вид, что разговаривает с животными. «Подари им любовь и они ответят тем же» - говорил он.

И совершенно не имело значения, насколько экзотичными или дикими были эти животные – они фактически безоговорочно доверяли ему. Я однажды сказал, что если вы бросите его в клетку ко львам, то через час обнаружите его сидящим возле стены с двумя неженками рядом. Несколько визитов в зоопарк Л.А. ещё больше утвердили его стремление окружать себя животными, и он собрал свой личный зверинец в Хейвенхерсте, начиная с удава – Масклза, троих какаду и потрясающей коллекции карпов в пруду, в дальнем конце сада. Также мы содержали нескольких лошадей на ранчо актёра Ричарда Уитмора.

В один прекрасный день Майкл решил, что хочет обзавестись ламой. Он попросил меня отвезти его в близлежащую Агору, на том мы и порешили, снарядившись сеном и трейлерами для лошадей. Из окна автомобиля мы усмотрели четверых лам. Я припарковался между двумя трейлерами, неосознанно пряча свой «Мерседес» из виду. Это было единственное свободное место для парковки.

Когда мы вошли в офис, двое детей, одетых удобно, но стильно – в футболки и джинсы, и парень, перегнувшийся через стол, занимались работой с бумагами. Он даже не поднял голову, когда произнёс: «Мы не принимаем на работу».

«Мы не ищем работу, - ответил Майкл, оставаясь в солнцезащитных очках, - мы хотим купить ламу».

Мужчина поднял голову. Ни единого проблеска узнавания на лице. У меня заняло всего две секунды понять, что его музыкальные вкусы находятся далеко от альбома «Триллер».

«У нас нет лам» - ответил он. Одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы словить главную мысль: вы не можете себе этого позволить.

«У вас из четверо на заднем дворе» - ответил я, пытаясь оставаться спокойным.

«Вы хоть знаете, сколько они стоят»?

Майкл улыбнулся. «Мы знаем их цену».

За тем последовала невероятная лавина вопросов, приправленная человеческими предрассудками и предубеждениями. «Вы можете позволить себе ламу? Что вы, парни, делаете, чтобы позволить себе ламу? Где вы будете удерживать её? Вы долго об этом думали?»

Всё ещё сохраняя терпение, Майкл объяснил, что у нас есть дом с большим участком земли и что мы – серьёзные покупатели. «Я знаю, как ухаживать за любым животным» - добавил он.

Мужчина неохотно попросил показать документы, удостоверяющие личность. Майкл протянул ему банковскую карту, а я – водительские права. И тогда всё прояснилось.

«Так вы эти парнишки Джексоны?» - лицо мужчины засияло, словно ему вкрутили лампочку. Он начал объясняться, утверждая, что должен быть осторожным, что не может продать животное кому ни попадя; вы же понимаете. Но мы не понимали. Мы смотрели будто сквозь него.

«Так вы счастливы принять меня потому что вы знаете, кто я?» - спросил Майкл. Самое большое заблуждение людей состояло в том, что его легендарная застенчивость сделала его робким, но он был человеком принципа особенно там, где его интересы, как гордого чёрного человека нарушались, и он не боялся говорить об этом, когда был зол. Майкл забрал свою карточку и вышел с такими словами: «Ты, парень, полная задница и мы больше не желаем тратить здесь свои деньги». Потом мы сели в Мерседес, который парень не заметил на парковке.

На пути домой Майкл был очень раздражён. «Ты можешь в это поверить? Что вообще здесь творится? Чему они учат своих детей?»

Родители всегда учили нас, что никто не заслуживает предвзятого отношения. Невежество же передаётся из поколения в поколение. Чем больше Майкл размышлял об этом, тем более разъярённым он становился. Он сказал мне ехать к Тито.

В тот вечер акустическая гитара Тито и наш текст слились в сердитое вдохновение для песни, которую мы назвали “What’s Your Life?”. Вот так Майкл любил работать. Когда настоящий опыт вдохновлял на песню, он любил выливать всё на плёнку своего диктофона, или в ближайшей студии звукозаписи.

Первая версия была такой:

All my life I’ve been asked such questions (Всю свою жизнь я задавал вопросы)
As who I am and what I do (Кто же я и что я делаю)
When I tell them, they are happy (Когда я говорю им, они становятся счастливыми)
’Cause I am rich, it gets me through (Потому, что я богат. Это помогает мне)

If I were a poor boy, would they accept me (Если бы я был нищим парнем, разве они приняли бы меня?)
Am I rich? What’s it to you? (Я богат? Что вам с того?)
And what’s your reason for asking? (И для чего вы спрашиваете?)
Is my life one big interview? (Разве моя жизнь - одно сплошное интервью?)

The hook: (припев)

What’s your life? (Какая твоя жизнь?)
What you do? (Чем ты занимаешься?)
I do this, how ’bout you? (Я занимаюсь таким-то, а как насчёт вас?)
What’s your goal in life  (Какова цель твоей жизни?)
’cause I want tips, to get through  (Потому, что мне нужны зацепки, чтобы добраться до истины)

Are you rich? (Ты богат?)
Are you poor? (Ты беден?)
Are you bold? (Ты смел?)
Are you sure? (Ты уверен?)

Will you bend, do you break? (Согнёшься ли ты? Сломаешься?)
Are you strong, to endure? (Ты силён для терпения?)

What’s your life? . . .(Какова твоя жизнь?)

Эти тексты стали итогом нашего диалога в машине.

В конце концов Майкл приобрёл двух лам в другом месте. Он назвал их Луис и Лола. Эти ламы были ростом практически с нас и были наиболее спокойными и красивыми животными, каких только можно представить. Он также купил двоих оленей по имени Принц и Принцесса, двух павлинов – Зиму и Весну и жирафа, названного Джаббааром в честь самого высокого игрока в баскетбол, которого мы только знали – звезды команды L.A. Lakers Карема Абдула Джаббаара.

А потом появился Бабблз. Миловидный шимпанзёнок впервые был представлен нам его дрессировщиком по имени Боб Данн, который содержал его на протяжении приблизительно первых шести месяцев жизни, обучая и приручая его перед прибытием в Хейвенхерст. Но Бабблз был более чем новым любимцем – он стал постоянным спутником и Майкл очень пристрастился к нему. Масс-медиа отпускали большое количество шуток по этому поводу, не беря во внимание тот факт, что миллионы людей по всей планете заводят домашних любимцев, находя в их особе компаньона, общаются с ними, разговаривают с ними и заботятся о них, как о собственных детях. Отношения Майкла с Бабблзом ничем не отличались от вышеописанного, но все считали это странностью.

Впервые мы встретились в Хейвенхерсте. Я услышал от мамы о новом дополнении к семье, потому поехал проверить обстановку. Поднявшись по лестнице, я услышал, как Майкл громко умолял: «БАББЛЗ!!! Нет, Бабблз!»

По пути в его часть дома я увидел открытую дверь. Вопреки распространённому мнению, его комната была далеко не «зоной отчуждения». Полагаю, наши правила ничем не отличались от порядков в других семьях: если дверь закрыта, от вас ожидают соблюдения личного пространства. Если же было открыто – мы стучали и заходили. Мы просто уважали личные границы членов семьи. «Я слышал, ты завёл шимпанзе дома» - произнёс я, сообщая о своём прибытии.

Кровать Майкла была переколошмачена, а сам Бабблз в подгузниках дурел уже минут пять, скача и прыгая через кровать, съезжая по винтовой лестнице, которая вела на балкон. Он швырял вещи по всей комнате. Это было похоже на свирепствование гиперактивного ребёнка.

«Нет, Бабблз! Прекрати скакать!» - простонал Майкл и Бабблз остановился. То, как они общались, выглядело захватывающе – когда Майкл обращался к нему, шимпанзе наклонял голову и внимательно слушал. Голос моего брата, властный, с родительской интонацией поразил меня. Это выглядело так, словно он стал отцом всего за одну ночь. Шимпанзе в шесть раз сильнее человека, так что, теоретически, Бабблз мог легко выдернуть руку Майкла прямо из плечевого сустава, но он был таким кротким, что реагировал на всё, словно ребёнок и делал всё, как ему приказывали. Требовалось только одно, или два «нет», чтобы Бабблз понял, что команда дана серьёзно, и тогда он успокаивался, подкрадывался к Майклу и прыгал к нему на руки, чтобы тот его приласкал.

У него была собственная деревянная колыбелька, подвешенная к винтовой лестнице, но спал он там только в том случае, если действительно упахался за день. В большинстве случаев же он спал на кровати под одеялом, а Майкл устраивался на полу в спальном мешке. Думаю, будет справедливо сказать, что он был обезьяной, за которой ухаживали лучше, чем во всей Калифорнии, если не в Америке. Бабблз носил «Poison» от Кристиана Диора, так как Майкл хотел, чтобы он всегда выглядел и пах хорошо. И сегодня, когда мама чувствует этот запах, исходящий от кого-то, она обязательно прошепчет кому-нибудь из нас: «Пахнет, как та старая обезьяна».

У него даже был личный гардероб, подобранный по последней моде на двух- или трёхлетних малышей. Позднее, когда мой сын Джереми был ещё малышом, я стащил кое-какие одёжки из ванной комнаты и приодел его. Когда мама увидела ребёнка, она изумилась: «Ты что, в одежде Бабблза?» Я ненавидел признавать, что у шимпанзе гардероб был лучше.

+4

37

Dinara написал(а):

А когда мы пели «I’ll Be There», мой микрофон вышел из строя.  Майкл, чувствуя каждый бит, понял, увидел, что я пою, но в итоге не слышно ни звука, быстро подошел, поднес свой микрофон и обнял меня. Этот момент запечатлен на фотографии, мы оба улыбаемся, и я думаю, что многие сочли его постановочным, тогда как на самом деле произошла техническая накладка.


Dinara написал(а):

Бабблз носил «Poison» от Кристиана Диора, так как Майкл хотел, чтобы он всегда выглядел и пах хорошо. И сегодня, когда мама чувствует этот запах, исходящий от кого-то, она обязательно прошепчет кому-нибудь из нас: «Пахнет, как та старая обезьяна».

мама жжот :D

Отредактировано mama (13-04-2012 15:24:41)

+1

38

http://forever-michael.livejournal.com/307208.html

Двенадцатая глава: продолжение

Когда Бабблз стал постарше, он прыгал везде, находил конфеты и мгновенно съедал их, короче, создавал реальный беспорядок. Всегда можно было понять, когда Бабблз бесился потому, что мама немедленно начинала кричать: «Майкл! Убери эту обезьяну отсюда!».

Проблема была в том, что Бабблз превосходно ориентировался в доме. Он заходил в кухню, открывал холодильник и съедал всё, что для него выглядело аппетитным. Если он хотел пойти куда-то, он брал вас за руку и вёл по своим делам. Большинство времени он проводил, приклеившись к Майклу. Он был невероятно игривым, и вся семья очень любила его. Майкл обожал подключать камеру к телевизору и, снимая шимпанзе, хохотать с его изображения в «прямом эфире».

Думаю, самой смешной вещью было то, как эти двое играли в прятки. Майкл прятался, а Бабблз громко кричал, когда находил его. Шимпанзе искренне наслаждался таким времяпрепровождением потому, что он постоянно терроризировал бедную собаку Джанет своей, обезьяньей, версией этой игры. Бабблз подкрадывался к Пуффи, шлёпал её по голове, потом быстро отбегал и прятался. Собака вынюхивала его и начинала лаять. Некоторое время спустя, Пуффи снова возвращалась в кухню, а Бабблз следовал за ней, и всё повторялось заново.

Майкл и его обезьяна были неразделимы дома, в студии, в турне, и иногда на деловых встречах. Я не считаю, что Бабблз был особо впечатлительным, скорее наоборот. Мама рассказывала, что когда Майкл шёл в танцевальный зал по воскресеньям, Бабблз неизменно следовал за ним. Я слышал, что, однажды, когда Майкл репетировал спины, Бабблз сел, закрыл глаза и, покачивая головой, начал хлопать себя по попе в такт музыке.

В конечном счёте, Бабблз попал в Неверленд, но когда туда приходили дети, чувствовалось, что в нём есть потенциал к агрессивной ревности – риску, которому никто не хотел подвергаться. Он вырос в 170-фунтового разбойника, поэтому его возвратили на ранчо Боба Данна в Симларе, Калифорния, где Майкл изредка проведывал его. Я знаю, что разлука далась очень тяжело моему брату, но, с другой стороны, он получил отличный опыт в качестве родителя. Думаю, Бабблз тоже был не особо рад разлуке с хозяином после почти десятилетия вместе.

Сейчас, в 2011 году, Бабблз всё ещё жив и за ним ухаживают в Центре для Больших Обезьян во Флориде, где персонал радостно отмечает, что обезьяна полностью превратилась в «папочкиного сыночка»: «Бабблз очень чувствителен и порой драматичен. Если у него какая-нибудь царапинка на коже…..не важно, сколь мала….он будет показывать её много-много раз своим содержателям и ждать, чтобы его пожалели. Несмотря на то, что он умеет великолепно точно бросаться песком во всё, что движется, он невероятно деликатен с малышами….»

После ухода Майкла, Ла Тойя ездила навещать Бабблза. Она обнаружила его сидящим в углу, «невероятно грустным». Но в тот момент, когда она вошла, он узнал её, вскочил и начал прыгать от радости.

Благослови Господь эту проклятую обезьяну.

В любой семье есть тёмная лошадка, которая вдруг выскакивает из ниоткуда и заставляет всех остальных сесть, и форменно обалдеть от происходящего. И я говорю не о Майкле, я говорю о Джанет.

Мы, братья, вынашивали свои мечты о сцене с раннего детства. В этом не было никакой неожиданности. Но никто не видел певца-композитора, развивающегося в Джанет. По поводу самой младшей сестры мы были уверены, что она сделает себе карьеру актрисы. И так и получилось. После CBS’s Good Times она получила роль в «Fame» (персонаж Клео Хьюитт) и в ABC’s Different Strokes (персонаж Карлены - подруги Вилли). Актёрский дар Джанет был виден невооружённым взглядом, как и сегодня. Но, как она пишет в своих мемуарах «Истинная Ты», датированных 2011 годом, она мечтала о записи в студии в Хейвенхерсте и однажды, вооружившись текстом «про мои тинейджерские понятия о любви и жизни», написала мелодию, поработала над микшированием и собственноручно наложила голос на трек, который она назвала «Фантазия». Тогда ей исполнилось девять лет. Так же как Майкл со своими бонго, она наблюдала за нами, особенно когда Майкл и Ренди брали её на репетиции Джексонс. Мы с братьями наблюдали за своими кумирами издалека, из Гэри, но Джанет жила и дышала одной музыкой с нами, и чем больше слушал её Джозеф, тем больше он убеждался в том, что в семье растёт новый талант.

Короче говоря, в 16 лет моя сестра подписала свой первый контракт с A&M Records, где наш давний школьный друг Джон МакКлейн стал старшим вице-президентом отделения A&M. Взрастая вместе с нами, он стал для Джанет старшим братом-покровителем, поэтому вполне естественно он поставил её на приоритетное место для себя и она «взлетела» вполне заслуженно.

В отличие от нас, Джанет чувствовала, что её вытолкнули в певческую карьеру. Она смирилась с этим, так как Джозеф был настойчив, а она не хотела бросать ему вызов. Всё-таки, если вы подумаете о её уверенной карьере и о том, какой славы она добилась, то в этом была значительная заслуга интуиции нашего отца. Снова.

Мои воспоминания из детства о Джанет сводятся к образу милого цветочка, который не имел ни малейшего желания поступать наперекор кому-либо. Создавалось такое впечатление, что она была пришита к маминым коленям и не могла дождаться того момента, когда Джозеф наконец уснёт и она сможет забраться в кровать к маме на другую сторону. А потом, перед тем, как Джозеф просыпался, она выкарабкивалась обратно и возвращалась в свою кровать.

Собственно говоря, Ла Тойя была первой из сестёр, создавшей себе музыкальную карьеру, выпустив свой первый альбом в 1980 году, опять же, с лёгкой руки нашего отца. Майклу была посвящена одна из её песен - “Night Time Lover.”

Я помню, как ходил в школу со своей средней сестрой и то, как она игнорировала меня в эпоху Джексонс Файв. Она хотела заводить друзей не по родственной связи с нами, а по тому, кем она была сама по себе. Четыре года она делала вид, что не знает ни одного из своих братьев. Впервые я осознал это, когда увидел её идущей по школьному холлу навстречу. «Привет, Ла Тойя!» - сказал я, но она даже ухом не повела и прошла мимо. Мы снова становились её братьями лишь за порогом Хейвенхерста – единственного места на планете, где каждый мог быть самим собой.

Когда ты впервые задумываешься о таких песнях, как “Beat It”, “Billie Jean” или “Thriller”, ты «видишь» музыку ещё до того, как слышишь её, потому, что видеоряд Майкла на песню «выжигается»  в памяти. Это именно та власть и влияние, которой он всегда стремился добиться. С тех пор, как “Video Killed The Radio Star” группы Buggies стал первым клипом, выпущенным на MTV 1 августа, 1981 года, Майкл жаждал воспользоваться новым способом самовыражения. Он чувствовал, что интерес к клипам со стороны индустрии был довольно вялым и эту отрасль искусства использовали исключительно для продвижения. «Им стоило бы делать это более захватывающе, - говорил он, - им нужна история. Начало, середина и конец.» - в этих словах чувствовалось влияние Бери Горди.

Самым ярким представителем своего жанра был «Триллер», снятый под вдохновением от «Американского оборотня в Лондоне». Майкл завербовал к себе режиссёра того фильма – Джона Лэндиса для своего видеоклипа с полумиллионным бюджетом. Это была просто астрономическая сумма денег, как для музыкального клипа. Настолько огромная, что СиБиЕс Рекордс просто отказалось финансировать проект. Они чувствовали, что продажи альбома достигли пика, и это не имело для них финансового смысла. Майкл, казалось, видел всё на годы вперёд. Куда дальше, чем видело СиБиЕс Рекордс (позднее ставшие Сони) и его вклад в это дело принёс ему просто огромные деньги, вознеся продажи до небес как раз в тот момент, когда студия махнула на клип рукой.

В конце концов, MTV обеспечило финансирование, и получившийся четырнадцатиминутный фильм был абсолютно новаторским по причине своего великолепия. Эта работа положила начало историям - кинематографическому подходу к музыкальным видео. Нестандартное мышление Майкла потянуло за собой всю команду. Он рушил устоявшиеся правила и стандарты всем, что делал. Перед официальной премьерой, состоявшейся в декабре 1983 года, он собрал всю семью в 32-местном кинотеатре, который он оборудовал на нижнем этаже в Хейвенхерсте со стенами из деревянных панелей и чёрно-белыми фотографиями Ширли Темпл, Чарли Чаплина и Пострелят (герои американского семейного кинофильма – прим. пер.) в золотых рамках. Мы заняли свои места в красных вельветовых креслах, и Майкл вышел на небольшую приподнятую платформу возле экрана. Он слегка нервничал, но выглядел восхищённым и объяснил всем собравшимся, что его новый клип был «снят, как фильм» и он хотел бы услышать наши объективные мнения в конце просмотра.

Я не думаю, что хоть кто-то из членов семьи остался не впечатлённым. Это был музыкальный, танцевальный, съёмочный, гримёрный гений. Самой смешной была реакция самых младших членов нашей семьи. Остин, сын Ребби, тогда ещё малыш, закапризничал, когда Майкл подошёл к его колыбельке. Он кричал и кричал, будучи уверенным, что его дядя в любую минуту может превратиться в того монстра (нашли что младенцам показывать))) – прим. пер.). Было довольно сложно объяснить несмышлёнышу,  что «В действительности я не оборотень», так как именно обратное, он увидел на экране.

К огромному сожалению, прихожане церкви не усмотрели ничего смешного в этом видео. Данное эпическое видео, по их мнению, в глазах Иеговы выглядело «злым и демоническим», так как оно прославляло оккультизм и доселе не виденный никем мир; «великая принцесса тьмы и злые духи – именно от этого нас предостерегает Библия». Именно по этой причине на премьере видео в последние секунды на экране появился дисклеймер, гласящий: «В связи с моими личными сильными убеждениями, я хотел бы подчеркнуть, что этот фильм ни в коей мере не пропагандирует оккультизм». Это идея принадлежала далеко не Майклу. На данной надписи убедительно настояли представители церкви после того, как старейшины услышали доклад двух свидетелей Иеговы, бывших на съёмках с Майклом, и весьма обеспокоенных тематикой видеоклипа. Этот дисклеймер даже не он писал – всё сделал Джон Лэндис.

Этот случай довольно сильно повлиял на моего брата и вызвал много переживаний. Он чувствовал конфликт между своей страстью к искусству и верой; он всегда делал творческие и интересные, но далеко не конфликтные вещи. Я на знаю полного количества звонков раздававшихся из Хейвенхерста в церкви, и наоборот, но я не мог поверить, что там в первую очередь назревал скандал. Тогда я вполне удивился, почему же старейшины не заставили Майкла написать: «В связи с моими личными сильными убеждениями, я хотел бы подчеркнуть, что в действительности я не зомби, а Майкл Джексон». Для меня всё это дело было просто смешным. Но Майкл колебался и не мог высказать своего окончательного мнения. Всё помешалось на религии.

Я чувствовал, что мама тоже колебалась, пребывая под сильным давлением со стороны старейшин, выступавших за отмену релиза видео и не понимавших различия между творческим гением и реальной жизнью. Но, вопреки тому, что длительное время утверждалось, Майкл не был под влиянием своей религии. Далеко не так. Вместо этого двое серьёзных старейшин тенью следовали за ним на гастролях, чтобы убедиться, что он не сбился с Божьего пути. Так как жизнь Майкла подвергалась меньшим запретам, эти два религиозных стража были установлены безмолвными свидетелями для наблюдения за всем, что он ни делал. Когда кто-нибудь спрашивал, кто же они такие, они отвечали, что находятся здесь «для мебели».

+1

39

Оставшуюся часть 1983 года и весь 1984 год Майкл продолжал свою работу в качестве свидетеля Иеговы и продолжал нести благую весть от дома к дому. Когда он имел возможность, он всё так же посещал собрания вместе с мамой четыре раза в неделю. Единственной проблемой теперь стала его слава, которая была столь велика, что он не мог спокойно попасться кому-нибудь на глаза и не вызвать конфликт или не быть прославленным, что, конечно же, противоречило убеждениям данной конфессии. Но если чему-нибудь «Триллер» его научил, так это искусству маскировки. Конечно же, он научился не наряжаться чёрным котом, но он снабдил себя обширной коллекцией разнообразного реквизита, включавшего накладные усы, очки, парики и….костюм толстяка.

Когда он экспериментировал с разными образами и ходил по улице, так и не будучи засечённым, он понял, что его единственный шанс на анонимность заключается в том, чтобы быть кем-то другим. Из Хейвенхерста ему нужно было лишь взглянуть на монитор, чтобы увидеть толпу фанатов, ежедневно торчащую у ворот и увеличивающуюся после выхода «Триллера». Я подозреваю, что именно тогда он решил стать мастером маскировки, и был уверен, что может обмануть абсолютно всех. Даже самых близких к нему людей.

Наш отец был великолепным тренером, но он был неприспособлен к Голливудской машине известности, и мировая слава Майкла быстро превзошла его. Другие братья также признали его ограниченность и были вынуждены объяснить Джозефу – сначала в письменной форме – что больше не нуждаются в его управленческих услугах. Его это очень задело. Я не могу поверить, что они это делают. Я не могу поверить, что они оставляют меня» - говорил он маме, единственному человеку, которому было позволено видеть его уязвимым.

Конечно же, это нелегко, быть отвергнутым детьми, чью карьеру ты сформировал, но то, что он был уволен со своей должности, не означало, что он был отстранён от дел полностью. Все братья, включая Майкла, по прежнему прибегали к его советам даже годы спустя,  и мы всегда были уверены, что в нужный момент он будет недалеко с очередной идеей покорения мира.

В конечном счёте, управленческие изменения оказали косвенное влияние на более широкий штат Майкла – Рона Вейзнера и Фредди ДеМанна, прибывших в нашу команду в 1978 году. Майкл искал нового менеджера и на этот пост как нельзя лучше подходил Фрэнк Дилео, вице-президент Эпик Рекордс. С его огромным опытом и весёлым образом, человек из Филадельфии по прозвищу Туки был неизменным менеджером Майкла на протяжении довольно длительного времени. Эти двое были абсолютно разными и великолепно сдружились с первого же дня. Они напоминали мне Эботта и Костелло (знаменитый американский комедийный дуэт – прим. пер.) потому, что Фрэнк был эдаким Ванькой-встанькой с неизменной сигарой в зубах, в то время как Майкл был тем, кто проделывал разные приколы с окружающими. Фрэнк был дефлектором и ходячим официозом – фронтменом- но его ноу-хау также привнесли некую шёлковость всему, что делал Майкл.

Джон Бранка, светловолосый нью-йоркец, стал новым адвокатом моего брата, и он также обеспечивал экспертное руководство на протяжении долгих лет. Комбинация Бранка-Дилео была профессиональным дуэтом, с которым Майклу было приятно работать. Между тем, Вейзнер и Манн управляли остальными братьями, как Джексонами.

Теперь вся семья знала, что слава Майкла находится на доселе неведанном нами уровне, и если бы не огромные продажи альбомов, постоянные выпуски о нём в СМИ и толпы фанатов у главных ворот, всё было бы довольно трудно осознать. Однажды Ла Тойя направилась в Беверли Хиллз и застряла в длиннейшей уличной пробке. Она подозвала офицера полиции и поинтересовалась, произошла ли авария. «Всё в порядке, мисс, - ответил он ей, - просто этот парень, Майкл Джексон, только что вошёл в магазин». «Ох, -  вздохнула Ла Тойя, - спасибо».

Когда он пересказала нам эту историю, мы реально начали понимать, с чем имеем дело.

В моей карьере также произошли довольно значительные изменения. По иронии судьбы, именно Джозеф решил, что мне следовало бы немного встряхнуться. «В Мотауне ты уже зашёл так далеко, как только мог. Теперь тебе нужно развиваться. Переходи к Кливу Дэвису».

Джозеф знал Клива ещё с тех пор, как последний был директором Коламбия Рекордс, ещё до того, как он основал и построил растущую империю Ариста Рекордс. Абсолютно все в музыкальном бизнесе знали о Кливе – сообразительном пройдохе с поразительным чутьём на хиты, который не так уж давно сумел подписать контракты с Джанис Джоплин, Earth, Wind Sc Fire, Брюсом Спрингсом, и Ареттой Франклин. Начиная Аристу с ровного места, он вывел лейбл из большого жирного нуля до бюджета в 70 миллионов долларов за первые четыре года и его реестр актов рос с неуменьшающейся скоростью. Как Джозеф говорил мне всё время: «Это человек, который знает, что он делает и куда идёт».

Перед тем, как увидеться с Кливом на встрече, назначенной Джозефом, я должен был поговорить с мистером Горди. Я просто не мог подписать абы что и свалить, не предупредив его. Когда у нас состоялся «серьёзный разговор», мы оба знали, что моя продюсерская и певческая карьеры в Мотауне исчерпали себя и наши деловые отношения пришли к вполне логическому завершению. Но это обстоятельство совсем не облегчало мою совесть. Тем не менее, когда мы разговаривали, он кое-что прояснил для меня. «Ты и Хейзел должны увидеть, каково это, работать с другими людьми, - говорил он мне, - и выйти из-под моего крыла. Как твой тесть, я хочу видеть твой карьерный рост».

Несмотря на то, что до окончания контракта оставалось ещё несколько лет, он отпустил меня и после четырнадцати лет, проведённых в Мотауне, я ушёл с огромной благодарностью, с их песнями, всё ещё звучащими в душе и в новом качестве готового и дееспособного продюсера. На этот раз уход был вполне естественным и его обстоятельства не подлежали обсуждению. С той разницей, что теперь никто не висел у меня на ухе, говоря, что делать.

Клив Девис назначил мне встречу в его пентхаусе в отеле Беверли Хиллз. Когда мы двинули на запад от Нью-Йорка, Клив всегда останавливался в таких номерах с двуспальной кроватью и небольшим бунгало возле бассейна. Всегда. Он был человеком привычки.

Припарковавшись у входа в отель я почувствовал себя слабым и неуверенным – возможно, потому, что я всегда считал, что после ухода с Мотауна я воссоединюсь с братьями, но этот шаг совершенно этому не способствовал. Поэтому, продвигаясь к номеру Клива, я всё ещё раздумывал о правильности своего решения. Внезапно, практически на входе в номер, мимо меня с устрашающим жужжанием, смахивающим на гул вертолёта, пронеслась огромная пчела. Я жутко боюсь пчёл, и поэтому воспринял это как сигнал, гласящий, «Берегись!», или «Опасность!». Поэтому я развернулся и начал возвращаться к выходу.

«Джермейн! Куда ты идёшь?»

Клив. Стильно одет, в солнечных очках. Машет кому-то в номере рукой, а другой сигнализирует мне, приглашая войти. Оззи Осборн поднялся мне навстречу.

«Ты вовремя. Проходи» - гостеприимно отозвался Клив.

В течении следующего часа у нас был деловой разговор и эти ребята невероятно понравились мне. Чем бы ни был занят его разум, у тебя всегда присутствует ощущение, что он весь во внимании к твоей персоне. Я говорил ему, что до сих пор полон желания выпускать хорошую музыку и он прервал меня несколько раз, уточняя своё видение. Финальным аккордом послужило крепкое рукопожатие, и я был зачислен в Аристу.

«Перед тем, как уйти, удели мне минутку своего продюсерского внимания, - попросил он, - у меня тут есть запись нового артиста». Он поставил кассету в видеопроигрыватель, и на экране появилась девушка модельного вида с великолепным голосом, распевающая на сцене одного из многочисленных клубов, кажется, Нью-Джерси. Ей было около восемнадцати. Тогда я впервые увидел и услышал Уитни Хьюстон. «Ей нужен материал, - сказал Клив, - у неё огромное будущее. Я работаю с другими продюсерами, и мы её пока не продвигаем. Что скажешь?»

Я выпалил то, что крутилось у меня в голове с того момента, как я услышал её голос: Марвин Гэй и Теми Террелл. Это был мой золотой стандарт. Дуэт. Я и она. «Буду рад поработать с ней, - ответил я, - мы будем великолепно смотреться вместе».

Впервые я встретил Уитни лицом к лицу в студии, с Голливуде. Вживую она была ещё эффектнее. Она подошла, мы пожали руки, и эта была одна из тех встреч, которые заставляют всё внутри искрить и светиться от эмоций. Я поймал её во время перерыва между записями – она сидела и курила. Я сказал: «Это вредит твоему голосу».

Она улыбнулась: «Тебе стоило бы жить более опасно». Бинго! Эта девушка была очень сообразительна в своей уверенности, что наступила тебе на нужный мозоль. Она была той дикой смесью умных девушек Западного побережья с налётом невинности и необъятным талантом. Эта комбинация показалась мне завораживающей.

Её голос обладал силой, страстью и мягкостью и она использовала все грани своей личности, чтобы рассказать историю, о которой пела. Она могла спеть любую вещь. Мы провели невероятное количество времени в студии вместе, записывая дуэты, редактируя её записи, и очень скоро, она стала называть меня Джексоном, а не Джермейном и это установило между нами тёплые, дружеские отношения. Мы питали стабильное взаимное уважение друг ко другу и всё более растущую симпатию. Во время совместного времяпрепровождения всё то, что мы ещё не сказали друг другу, заставляло меня снова чувствовать себя влюблённым малолеткой. Я продолжал напоминать себе о Хэйзел, о семье и обо всём, что я сумел построить и о том, что я любил. Это те проблемы, о которых тебя не предупреждают, когда ты женишься в девятнадцать лет. Тебе не говорят, что, когда ты вырастешь, понадобятся сверхчеловеческие усилия, чтобы провести себя через искушения. Не взирая на твои истинные убеждения, ты будешь проверен. Сотрудничество с ещё неизвестной молодой певицей стало моим испытанием.

Когда они работают, сотрудничество становится похожим на любовную игру между звуками и голосами. Когда певец и продюсер, или два певца достигают подобного симбиоза в пределах студии, нет лучшего ощущения творчества для них.

+1

40

Майклу ужасно повезло в работе с наиболее знаковыми, с лучшими в истории музыки именами, но больше всего он ждал работы со своим «музыкальным пророком» - Стиви Уандером. Стиви был и остаётся близким другом семьи после работы с нами над многими неизданными треками Джексонс Файв (а мы в ответ поработали над фоном к его хиту “You Haven’t Done Nothing”).

Мы все были одержимы одной и той же страстью: создание песни, наблюдение за тем, как это сложное искусство складывается в единое целое слой за слоем, деталь за деталью, инструмент за инструментом. Это было, как говорил Стиви, «похоже на написание картины звуком». Одно звучание – один цвет. Смешанные вместе, они формировали полотно – так слепой человек делал своё ремесло. Он регулярно посещал Хейвенхерст, как Майкл посещал студию Страны Чудес – Голливуд. Там моему брату было позволено наблюдать за тем, как Стиви сводит воедино свою знаменитую работу – «Songs in the Key of Life». «Это как быть мухой на стене самого великого композитора всех времён» - говорил Майкл.

На протяжении восьмидесятых мы оба по отдельности сотрудничали с этим великим человеком, и никто из нас не мог точно сказать, сколько же у него было синтезаторов, присланных, казалось, от каждого японского производителя и сложенных штабелями, на манер шезлонгов, в углу.

Когда начиналась музыка, Стиви становился похожим на малого ребёнка в кондитерской. Он носился от клавишных к остальным инструментам и обратно, «видя» намётки будущей «картины», подпевал мелодии в наушниках и качался в кресле, откинув голову назад.

Когда он возвращался в нормальное положение и смеялся, ты понимал, что он нашёл именно тот звук, который ожидал, и ты знал, что это значило для него. Чем мне запомнились пост-«Джексон 5» годы, так это теми временами, когда я работал со Стиви над его хитами «You Were Supposed To Keep Your Love For Me», «Where Are You Now» и «Ma Cherie Amour».

Я никогда не забуду ночь, в которую я пришёл в его дом в Голливуде, чтобы начать сотрудничество над «Let’s Get Serious». Теоретически мы должны были выехать в студию в Ирвине в 8 вечера, но я обнаружил его в окружении азиатов, демонстрирующих ему последние и лучшие модели синтезаторов. «Для чего ты тратишь на это время, когда мы уже должны быть в другом месте?» - подумал я, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. Где-то около десяти вечера Стиви прекратил метаться по квартире и около полуночи мы приехали в Ирвин. Я был очень уставшим и готовым плюнуть на всё, а ещё я не увидел там микрофона на стойке. Тогда Стиви указал мне на стену и плоскую тарелку, прикреплённую к ней. «Это микрофон? Ты издеваешься, да? Я должен петь, уткнувшись носом в стенку?» - я не на шутку разозлился. Тем не менее, этот микрофон гораздо лучше улавливал звучание.

«Давай партию в аэрохоккей перед началом?» - спросил Стиви. Если бы он мог видеть моё лицо, то понял бы всё. «Да ладно! Что тебе стоит обыграть слепца?» Я начал сомневаться. «Потом возьмёмся за работу» - добавил он. Я принял вызов. Он оказался прав – ни о каком соревновании не могло быть и речи. Осознал это я уже в процессе. Он надрал мне задницу в первой игре, затем последовали вторая, третья и четвёртая, на которых я настоял, требуя реванша. Стиви Уандер гениален не только в прятках, он ещё и демон аэрохоккея. Выигрывая, он становился напротив меня, клал руки на стол и качался из стороны в сторону, тряс головой с фирменной победной ухмылкой на лице.

Уже было пол второго ночи и у меня уже мушки летали перед глазами. В порыве злобы, осознавая то, что сначала мне пришлось долго ждать, а потом меня обыграли в аэрохоккей, я поднял стол и швырнул его ножками кверху на пол. «Ох, друг, - сказал Стиви, - ты уже на взводе. Теперь хочешь петь?»

Именно так мы подошли к записи “Let’s Get Serious”, так как отличный продюсер знает наверняка, как вытянуть лучшее из своих подопечных.

Сотрудничество Майкла с самим собой было поэтическим и уникальным в своём роде. Чтобы представить процесс творения, нужно вернуть все его хиты в «сырую» форму – запись на диктофон из его уст. Практически все песни, слышанные вами, написанные и оформленные моим братом, сначала прошли полную аранжировку в его голове. Никаких посиделок за синтезатором, или роялем и вымучивания из себя шедевров, никаких экспериментов с техникой: к нему вдохновение могло прийти в любое время. Если вы находились в ресторане, или на встрече и замечали, как он хватался ха клочок бумаги, или салфетку, чтобы что-то записать, можно было быть уверенным, что что-то формируется в его голове, чтобы быть записанным на диктофон в следующую же секунду. К примеру, “I Just Can’t Stop Loving You” пришла к нему утром, когда он ещё валялся в кровати. Он схватил свой диктофон и записал её там и именно тогда. Такие внезапные моменты вдохновения он называл «Божья работа». Он брал свой диктофон и, как заправский битбоксер, с помощью рта создавал основной бит, а потом имитировал каждую часть отдельно – ударные, бас и так далее.

Однажды в студии он нашёл тот инструмент, которым мог воспроизводить то, что слышал у себя в голове – он записывал всё от себя на диктофон, а потом проигрывал это для других, чтобы внести музыку и в их разум. Он напевал мелодию на ленту, музыканты проигрывали её, и в результате должно было получиться именно то, что Майкл задумывал изначально. В сущности, он направлял оркестр, и этот путь от идеи до живого исполнения был не менее впечатляющим, чем его завершённые хиты. Он также имел впечатляющую способность прослушать мелодию один раз, а потом с ювелирной точностью воспроизвести её голосом. Я не думаю, что он хоть раз утруждал себя подбором текстов, или музыки – когда он под вдохновением, всё само становится на свои места. Для него музыка была нескончаемым ресурсом материалов, постоянным потоком, в который он просто входил и черпал всё необходимое.

Потом пришёл черёд написания текстов и, где бы Майкл ни садился со своей доской и карандашом, он всегда одновременно представлял видеоряд к тексту. Он рисовал определённую картину, или сцену у себя в голове, а потом накладывал на неё слова. Он любил свою работу, так как находил в ней особую духовность, волшебство. Как он сказал приблизительно в 1983, «Я просто люблю создавать магию. Я люблю компонировать что-то настолько необычное, неожиданное, что оно напрочь сносит людям крышу.»

Именно об этом думал я, когда осенью того же года позвонил ему с идеей создания дуэта. Не могу сказать, что я полностью разочаровался в идее разделить студию с Майклом, но я дошёл до той точки, на которой понял, что это довольно маловероятно. Особенно ярко это чувство проявилось после его решающего в карьере «Триллера». Но иногда одна мысль и один телефонный звонок способны изменить всё. “Tell Me I’m Not Dreaming” была записана для моего дебютного альбома в Аристе мной и моими соавторами – Майклом Омартианом и Брюсом – мужем Судан-Донны Саммерс. Они помогли мне создать оглушительный трек. Тогда, когда я начал напевать новую мелодию, я уже знал, чьи голоса идеально подойдут для этого дуэта. «У меня есть новая песня…..и она просто идеально подходит нам с тобой» - сказал я Майклу по телефону.

Он без проблем пришёл в студию, хотя, по-моему, не совсем понял, что же от него требовалось. «Я пою для этого, или записываю бэк?» - спросил он. Я знаю совсем немного суперзвёзд, которые бы задали подобный вопрос после подобного шквала известности. Я убедил его в том, что в студии нет никого кроме меня, его и оператора, занимающегося пультом.

В ту же секунду, когда мы начали работу, и зазвучала музыка, он начал пританцовывать. «Мне это нравится…мне нравится звук» - приговаривал он, придерживая наушники обеими руками. Что больше всего поразило меня в той записи, так это то, что мы великолепно делили пространство студии и разбирались с консолью. В последний раз нашей совместной записи, в 1975, мы были окружены командой, которой говорили, что делать. Там мы были полноправными продюсерами. Только мы вдвоём. Мы разговаривали о тех старых добрых днях, о том, как росли вместе, мы шутили и смеялись над своими воспоминаниями, почти забыв о том, что собрались там для записи. Но часы с завидной настойчивостью напоминали нам о том, что время не безгранично и мы можем пробыть здесь только до полудня, чтобы завершить начатое.

Я записал свою версию, а он поправлял меня, потом наоборот. Потом мы записали бэк, каждый в свой микрофон, через студию друг от друга. «Я думаю, эта песня станет хитом» - сказал я. «Думаешь, она превысит продажи «Триллера»? - поддразнивал Майкл. – А что если это так, Джермейн? А вдруг?».

«Возможно, мне стоит записать это на своём зеркале» - Майклу понравилась эта фраза. «Продажи не имеют значения, - добавил я, - мне просто радостно, что ты сейчас здесь и записываешь этот трек со мной».

Именно поэтому эта запись особенная: она остаётся плодом сотрудничества между Майклом и мной. В конечном счёте, песня так и не была выпущена в качестве сингла по заслуженному праву. Был очень серьёзный телефонный разговор между нашими компаниями звукозаписи. Сони не хотели, чтобы он участвовал в записи, которая конкурировала, как они говорили, с его собственными новыми релизами. Я думаю, Майкл просто хотел помочь брату. Я думаю, Сони и пальцем не пошевелили, чтобы помочь Аристе с записью, в которой принимал участие один из их музыкантов. Когда вы связаны узами контракта, братская помощь – не аргумент в деловом вопросе. Коварный Клайв Девис никогда не сдаётся, и я знал, что он найдёт способ вытащить эту запись. “Tell Me I’m Not Dreaming” стала довольно жалкой записью по сравнению с моим следующим хитом “Do What You Do” потому, что она не классифицировалась, как официальный релиз.

Я жил с неудачей, потому как по количеству прокруток на радио эта песня подтвердила мои догадки – мы заслуженно стали номером 1 во всём, кроме названия. Помимо этого, в семье не прекращались разговоры на тему воссоединения братьев в новом концертном туре. Сначала записи в студии, потом, возможно, на концертах. Это звучало слишком хорошо, чтобы казаться правдой.

Пол МакКартни был тем артистом, с которым Майкл всегда хотел сотрудничать и в 1983 мир увидел хит “The Girl Is Mine” для альбома «Триллер» и “Say, Say, Say” для «Труб мира» Пола. Но две важных вещи случились вне музыки. Во-первых, когда Майкл был в Лондоне с Полом и Линдой Маккартни, разговор зашёл о прибыльности музыкального бизнеса. Пол показал буклет от MPL Music Publishing, который перечислял песни, бывшие его собственностью, включая хиты Бадди Холли.  Музыкальный бизнес – это очень хитрая сторона индустрии: ты можешь быть артистом с хитом, который войдёт в историю, но есть человек, который владеет правами на песню и зарабатывает деньги каждый раз, когда эта песня звучит в эфире, исполняется вживую, или из неё делают ремикс. Чем более известные песни в твоём каталоге, тем больше денег ты зарабатываешь.

Я видел, как мой брат впитывает нужную ему информацию от ещё одного великого исполнителя, которым он восхищался, и тихо говорил себе, что он также должен последовать его примеру. Однажды.

После Лондона Пол прибыл в Калифорнию, чтобы записать видео на песню “Say, Say, Say”, в котором сюжет разворачивался вокруг пары водевильных артистов, путешествующих по разным городам на лошади, запряженной в карт – Майкл также вставил роль камео для Ла Тойи. Местом съёмок было выбрано ранчо в Лос Оливос в долине Санта Инез, в двух часах езды на север от Лос-Анджелеса. Это было изолированное идиллическое местечко, далеко от Энчино, смога ЛА и славы, окружавшей его. Если он в чём-нибудь и нуждался, так это в ощущении свободы и способности дышать. С тех пор, как он посетил моё старое ранчо в долине Хидден, он мечтал о своём собственном поместье. Я не знаю, знал ли Майкл об этом тогда, но клип “Say, Say, Say” принёс идею «дома» для ранчо Долина Сикомор – того места, которое он выкупит через пять лет и назовёт Неверлендом.

goldy_kate

+3

41

Глава 13. Самая трудная победа

Если бы пришлось выделить из многих десятилетий только один, самый выдающийся год, это был бы 1984-й. Великий, особый год, полный побед, памятных событий и рекордных достижений. Друг нашей семьи Джесси Джексон стал первым в истории "черным" кандидатом в президенты США. Мой приятель Уолтер Пейтон из Национальной Футбольной Лиги, который играл за Chicago Bears, побил рекорд, установленный Джимом Брауном, пробежав 12,312 ярдов (и подарил мне один из своих разбитых шлемов). А новый спортивный герой Америки, Карл Льюис сравнял счет с Джесси Оуэнсом, получив четыре золотых медали на летних Олимпийских играх в Лос-Анджелесе.

В этом же году Брюс Чандлисс стал первым космонавтом, который вышел в открытый космос с портативной системой жизнеобеспечения, а Статуя Свободы впервые за 100 лет осталась без своего факела - его сняли для ремонта. "Охотники за привидениями" сорвали куш, заработав в прокате за первые полгода 212 млн долларов. И, конечно же, это был год, когда Майкл получил рекордное количество статуэток Грэмми и стал 1793-м артистом, который получил свою звезду на Голливудской Аллее Славы.

Затем был тур "Victory". Наше масштабное воссоединение. Шестеро братьев собрались вместе ради самого амбициозного и тщеславного проекта. Это было апофеозом нашей общей мечты, ведь мы установили новый рекорд, распродав все до последнего билеты в то лето, когда гастролировали также Брюс Спрингстин и Принс. Этот рекорд не побит до сих пор. Я хвастаюсь этим без тени смущения и очень горжусь всем, что касается этого тура, ведь ни одно достижение не доставалось нам легко.

На сцене и в гримерке все было по-прежнему. А за кулисами и в конференц-залах обстановка была пропитана интригами и напряжением, подтверждая, что когда в семейный совет вмешиваются посторонние, все меняется, как кислота, попадая в воду, меняет ее. Но каким каменистым ни был путь, это была победа! Неважно, как часто ты падаешь во время игры - важен конечный результат. Все дело в настойчивости. Кровь, пот и слезы, которые были пролиты во время тура и выпуска альбома, стоили того. Victory - это была самая трудная победа, которую я помню.

Виктори-тур был еще одной идеей, которую продали Майклу без его согласия. И, как и с Мотаун-25, благодаря тому, что Майкл изменил свое мнение, он снова попал на страницы Книги Рекордов Гиннеса. Также говорили, что мы, братья, "давили на него" и "уговаривали" его участвовать в туре. Это стало началом ошибочных и продолжительных слухов о том, что мы хотели воспользоваться славой и влиянием Майкла, будто он внезапно стал знаменитым и мы только что узнали о его таланте, а не росли с ним бок о бок.

Я не видел того финансового краха, который многие в красках расписывали как повод для гастролей. В рамках моего дебютного альбома с Arista должны были выйти синглы "Dynamite" и "Do What You Do"; я был увлечен сотрудничеством с Уитни Хьюстон и спел дуэтом с Пией Задорой песню "When The Rain Begins To Fall", которая стала номером 1 в четырех странах Европы. Но это стало уже привычным для нашей семьи: реальные факты противопоставлялось ощущениям и иллюзиям - и факты всегда проигрывали.

Мы никогда не видели в Майкле машину для зарабатывания денег, в отличие от Epic и затем Sony. Он был нашим братом и мы хотели разделить с ним славу. Мы одинаково сильно желали выступать с ним - и в нашем маленьком доме с двухъярусными кроватями, и в Голливуде. Эта конкуренция существовала между братьями было всегда - и до того, как мы стали знаменитыми, и после этого. Но где-то на пути от "Джексоно-мании" до "Майкло-Джексоно-мании" мешки фан-почты превратились в страницы лжи и выдумки. Мы прочли целые тома о непрестанной вражде, безумной зависти и о том, как братья "отказывались разговаривать друг с другом по пути на стадион". Мне кажется еще, что в этом заключалась иная сторона вновь обретенной славы Майкла: по классике жанра каждый национальный герой должен иметь своего злодея.

Майкл не поддерживал слухи, витающие вокруг Victory. Когда мы давали интервью журналу "Ebony", он сказал: "Я не говорил, что не хочу выступать. Я с радостью сделаю это для семьи..." Четыре года спустя он написал в своей автобиографии: "Я не хотел выступать в туре Victory, я боролся против этого..." И первое и второе заявление - правда своего времени, они точно иллюстрируют его сомнения в этом вопросе. В конце концов победила "зависимость от сцены" - это выражение лучше всего показывает, почему он согласился участвовать в туре. Сколько раз он клялся сделать передышку в гастролях в 1981 году. Но, как и любой исполнитель, принадлежащий сцене с раннего детства, он не мог ей противостоять.

В конечном счете, фактически это он настаивал на туре. Часами рисовал дизайн сцены и разрабатывал концепцию выступлений. Он стал самопровозглашенным художником-декоратором и в результате сделал все сам. В том числе наброски двух гигантских пауков (стоимостью 250 000 долларов каждый), а также гидравлику сцены, сложное освещение и всю пиротехнику. Прежде чем мы узнали об этом, он представил свою концепцию шоу, включая дизайн костюмов, координатору тура Ларри Ларсону. Он действительно был очень увлечен. Туры всегда были его страстью. Именно поэтому мы никогда не боялись предлагать ему новые идеи, потому что творчество было частью нашего детства, мы знали, что сердцем он тоже очень привязан к нашему общему прошлому, стоит только взглянуть на его личную галерею фотографий. Что он ненавидел, так это интриги, юридические претензии и напряжение между нашими личными адвокатами и промоутерами. Именно это присутствовало с самого первого дня, когда Джозеф упомянул о туре, и именно это выбивало почву из-под его ног.

Наш отец не собирался оставаться в стороне, успех Мотаун-25 и альбома Триллер вскружил ему голову и он продолжал мечтать, как когда-то в Гэри. Вместе с мамой он планировал свой собственный тур Victory и, несмотря на сомнения братьев в его организаторских способностях, без проблем мог замахнуться даже на мировой тур. Мне кажется, Джозеф чувствовал, что сможет отстоять свою точку зрения. Сперва он предложил, чтобы в туре участвовали Ла-Тойя и Джанет, что, безусловно, отсылало нас в прошлое к водевилю в Лас-Вегасе и заставляло сомневаться в правоте Джозефа. Тогда Майкл впервые запротестовал. Но больше всех возмущался Джеки, настаивая, что в туре должны быть только братья. И тогда Майкл пересмотрел свое мнение.

Я всегда подозревал его окружение в том, что это они навязывали ему мысль о том, что наш тур - плохая идея, что он встанет на пути его сольной карьеры и будет шагом назад - так было и с Мотаун-25. После Триллера мы, семья Майкла, видели, как его люди оградили его, как артиста, вырыли вокруг него ров, чтобы мы не могли к нему приблизиться; со временем этот ров становился только шире и глубже. Как нам пришлось узнать, с энтузиазмом строя империю, окружение не заботится о продвижении семейных ценностей в Голливуде. Как всегда во время конфликтов, Майкл обратился к матери, объясняя, что планировал провести 1984 год работая над идеями фильмов. "Я думаю, очень важно расти", - говорил он маме. "Я так много гастролировал, что иногда чувствую себя 70-летним стариком." Если кто-либо знал, как он разрывался между советами своего окружения и чувством долга перед семьей, то это была мать. "Просто подумай над этим," - сказала она, предоставив ему самому принимать решение.

+3

42

Перевод (с)elizabethmj

Несколько дней спустя он [Майкл] согласился. Он знал, что CBS Records не соблюдали прописанные в контракте даты релизов для остальных братьев, носящих фамилию Джексонов. Я думаю, это заставило его почувствовать, что он своим успехом подпишет смертный приговор нашей группе. Это тактика блокирования, используемая в музыкальной индустрии: задвинуть остальных членов группы подальше на полку и если они попытаются уйти, сказать, размахивая контрактом: "Никуда вы не уйдете, вы должны нам альбом". Майкл знал, что тур повлечет за собой новый альбом и выручит его братьев, поэтому он согласился принять участие. Как бы там ни было, его решение говорит о его самоотверженности. Но в глубине души он всегда хотел, чтобы это был его последний тур с нами - даже если мы думали иначе. Он предложил назвать его "Последний занавес".

Можете себе представить, как это воспринималось. Это звучало очень негативно, обозначая точку невозврата. Для нас тур представлял собою встречу с нашим детством. В этих выступлениях мы хотели показать все то, чего мы достигли и чему научись за долгие годы упорного труда. Вот почему в конечном итоге мы назвали наш тур Victory. Пока Майкл был занят разработкой дизайна сцены, каждый старался сделать все, чтобы этот тур стал "космическим". Как они с Марлоном позже шутили: "Вас вызывает звездолет!"

В день первой встречи, когда мы все собрались за столом, чтобы обсудить детали, я заметил одно неприятное отличие между прошлым и настоящим. С Джозефом мы все были едины, сейчас же каждый пришел как одиночный игрок, со своим личным юридическим представителем. У Майкла был свой адвокат и менеджер, у меня тоже, остальные четверо братьев имели общего представителя. Как проницательно заметила мама: "Каждый привел на кухню своего шеф-повара, не спросив других братьев".

На самом деле такое положение вещей означало лишь то, что Джеки, Тито, Марлон и Рэнди держались вместе и в случае каких-либо разногласий имели решающий голос. Их адвокат мог заявить, что действует от имени четырех братьев. У них было четыре голоса вместо одного, поэтому они имели власть наложить вето на любое наше решение. Теоретически, мы с Майклом были бессильны и понимали, что наши адвокаты не разбогатеют, устанавливая между нами мир. С самого начала шансы сохранить согласие были довольно призрачны.

Майкл имел невероятный успех. Журнал "Time" назвал его "самым страстным певцом после Элвиса Пресли". И вот, он сидел за этим столом - человек, получивший восемь статуэток Грэмми - и его голос не значил ровным счетом ничего. Дальнейший тон беседы был определен после того, как представители наших братьев решили, что нашли подходящего промоутера. Человек по имени Сесил Холмс встал и выложил чек на 250 000 долларов в качестве аванса. Для нас этого было недостаточно, такой суммы хватило бы только на одного из огромных пауков, которых задумал Майкл.

Джозеф на наших глазах разорвал чек и бросил его на пол. "Вы что, меня разыгрываете? Мы не собираемся продаваться так дешево!" - воскликнул он. Майклу понравилось это новое отношение. В былые времена Джозеф, возможно, согласился бы и на такую сумму.

Вскоре после этого наш отец объявил, что нашел подходящего для организации тура человека: Дон Кинг - одиозная фигура, с дико торчащими волосами, в белом лимузине, в золотых цепях и норковой шубе - был промоутером целого ряда боксеров, но его имидж заставлял в нем сомневаться. "Пусть докажет, что у него серьезные намерения", - ответили мы. Однако через пару дней Дон Кинг появился и выписал каждому из нас чек на 500 000 долларов. "Ребята, вы должны знать, что я отношусь к этому очень серьезно", - сказал он.

На той же неделе мы подписали контракт. Средства массовой информации смаковали подробности сделки - они никак не могли взять в толк, что Дон, известный как промоутер Мохаммеда Али и Шугар Рэй Леонарда, может смыслить в организации концертов Джексонов. Но промоутер есть промоутер: он должен уметь сделать из любого боксерского матча или концерта событие мирового масштаба - и Дон Кинг это умел. После его назначения многие в музыкальной индустрии отвернулись от нас, СМИ распускали ложные слухи. Заявление, что мы считали его "слишком показушным" и не тем, кого бы нам хотелось видеть своим промоутером, было неверным. По крайней мере вначале. Если у нас была какая-то доля сомнения, то дружба с Али убедила нас, что Дон - хороший человек. Сейчас партнеры Майкла говорят, что у журналистов была другая история.

Дон проигрывал в такте и дипломатии, но именно благодаря своему непомерно раздутому эго он стал промоутером. Он действовал нагло, но эффективно. Видя их вдвоем, скромника Майкла и горлопана Дона, можно было подумать, что это ребенок со своим немного шокирующим, но забавным дядей. Никогда не забуду той встречи, когда мы обсуждали концепцию шоу, и Майкл стал говорить о том, что хочет поблагодарить своих фанов и двигаться дальше.

"Майкл! - сказал Дон, игнорируя его монолог. - Запомни: не имеет значения, богатый ты ниггер, или бедный, или просто ниггер. Неважно, чего ты достиг, к тебе все равно будут относиться как к ниггеру". Другими словами, он считал, что чернокожие всегда будут слугами в музыкальной индустрии, так что стоит забыть том, чтобы кого-то переплюнуть. Все замерли. Дон поразил нас своей прямотой. Первым, нарушив молчание, рассмеялся Майкл. Это показалось ему забавным, немного шокирующим, но он не обиделся. Нас это тоже не задело. Один чернокожий поговорил с другим - вряд ли это удивит того, кто вырос в Гэри, штат Индиана. Дон часто выходил из себя, он чувствовал, что многие завидуют тому, что он вложил большие деньги и организовал такой огромный тур, к тому же с самим Майклом Джексоном. Это заставляло руководителей студий звукозаписи, журналистов-циников и поверенных мира шоу-бизнеса чувствовать себя болванами. Как позже заметила мама: "Мы всегда знали, что есть люди, которые готовы сделать все, чтобы тур не состоялся, пока Дон с нами. Вот почему я никогда не хотела быть в этом бизнесе".

Майкл не любил и вообще не пил Pepsi. Это стало потенциальной проблемой после того, как Джозеф и Дон заключили с Pepsi спонсорскую сделку на 5 млн. долларов, которая предполагала съемки двух рекламных роликов с использованием "Billie Jean" в качестве саундтрека. Когда Майклу объяснили, что он не обязан пить Pepsi во время съемок, он был счастлив и согласился. Был один забавный момент во время тура - если бы представители Pepsi увидели это, их точно хватил бы удар. Однажды в гримерке Майкл решил продырявить жестяную банку Pepsi, залил еду на тарелке напитком вместо соуса и позировал так для фотографии: крупным планом его блестящая перчатка, представляющая это "блюдо". Если когда-либо существовала фотография, которая бы иллюстрировала его чувство юмора и показывала разницу между Майклом-брендом и настоящим Майклом, это была именно такая фотография.

В январе 1984 года мы приступили к съемкам двух рекламных роликов для Pepsi. Первый снимался в Голливуде, на "New York street", где мы танцевали с детьми, представляющими "новое поколение Pepsi". Второй - в Shrine Auditorium в Лос-Анджелесе, где мы "давали концерт" перед толпой кричащих фанов, которые держали в руках стаканы с Pepsi. В этом ролике, который снимал наш любимый режиссер Боб Джиральди, мы играли на сцене, а Майкл должен был торжественно появиться наверху освещенной лестницы, осыпаемый искрами от взрывов магниевых бомб.

Мы уже сделали пять дублей, когда Боб попросил Майкла задержаться наверху на пару секунд дольше, чтобы захватить его силуэт. И вот мы опять принялись за дело. Шестой дубль. Я стоял с басом справа от сцены, лицом к залу. "Снимаем!" - воскликнул кто-то. Публика поднялась и начала кричать. Зазвучал знакомый ритм "Billie Jean". Затем послышался звук взрывающейся бомбы. Я знал, что Майкл сейчас спускается по лестнице. Я повернул голову, и в этот момент ад обрушился на землю. Мельком я увидел в волосах Майкла огонь, но он этого не замечал. Он продолжал танцевать. Затем начал быстро вращаться и огонь погас, окутывая его голову облаком дыма, но Майкл уже успел получить ожог. Из-за кулис к нему устремились пять человек, они положили его на пол. Все произошло так быстро, что я сперва не понял, что случилось. Я был убежден, что в моего брата стреляли, паника вокруг напоминала мне о попытке убийства президента Рейгана в 1981 году, на него тоже тогда все налетели. Я бросил гитару и помчался к Майклу, он уже поднимался на ноги. Ошеломленный, тяжело дыша, он ощупывал голову. Я увидел у него на макушке проплешину, волосы были выжжены огнем. Искры, летевшие из бомб, воспламенили лак для волос, которым мы пользовались. Позже, просматривая снятый материал, мы ясно видели пламя на его голове, когда он спускался вниз. За каких-то пять секунд огонь охватил все волосы. Как будто у него на голове был стог сена. Он лежал за кулисами, удивительно спокойный. Думаю, он был в состоянии шока, поэтому не волновался. Я присел рядом и взял его за руку, вокруг столпились братья. "С ним все будет хорошо... Майкл, все будет в порядке!" - повторял я больше для себя, чем для него. Слава Богу, рядом не было нашей матери. Ей не стоило это видеть. И слава Богу, что Билл Брей сумел сообщить ей о случившемся по телефону, умолчав о нашей панике.

Скорая увезла Майкла в медицинский центр Cedars-Sinai в Западном Голливуде, мы поехали следом в одном автомобиле, все еще одетые в наши яркие костюмы. Собралась вся наша семья, ведь так было всегда: если с кем-то из нас случалось что-то плохое, мы бросали все и бежали к нему. Один за всех и все за одного. Майкл получил ожог кожи головы третьей степени (почти до кости), и стоит ли говорить, как ему повезло, что он остался жив. Позже его перевели в больницу Brotman Memorial в Калвер-Сити, где он сидел в постели с повязкой на голове и смотрел видео. Он признался, что испытал трепет от езды на машине скорой помощи, ведь он тайно мечтал об этом с самого детства. Слава Богу за силу духа, которую имел Майкл!

Он не собирался предъявлять иск Pepsi, но насмотревшись на ужасное состояние других обожженных людей, Майкл разработал план. Вместо того, чтобы говорить о своих ожогах, он начал говорить о благотворительности: переименовал ожоговый центр Бротмана в "Ожоговый Центр Майкла Джексона" и заставил Pepsi пожертвовать 1.5 млн. долларов. В сутяжнической Америке странно было видеть человека, который пренебрегает собственными страданиями, чтобы помочь тем, кому еще хуже. Поверьте мне, Майкл страдал от боли. Хотя он смог полностью восстановиться и к началу тура в июле чувствовал себя хорошо, ему пришлось перенести операцию, чтобы удалить шрам и растянуть кожу головы над обожженным участком. У него было что-то вроде имплантата, который причинял мучительную боль. Он страдал не только в первые несколько недель, но и много лет спустя. Иногда боль была настолько сильной, что он хватался за голову. Единственным, что могло облегчить его мучения, было рецептурное лекарство Demerol. Это не обычное противовоспалительное средство. Это болеутоляющее, по силе действия не уступающее морфину, которое приносило желанное облегчение. Вообразите себе самую сильную боль, какую вы когда-либо испытывали, и вспомните, как вы были готовы сделать все, чтобы это поскорее закончилось - вот через что прошел мой брат! Я сомневаюсь, что в таком состоянии он был способен размышлять о побочных эффектах Демерола, одним из которых может быть привыкание.

Следующим на больничную койку перед самым туром угодил Джеки. Он поехал на машине в кинотеатр под открытым небом и попал в аварию. У него было раздроблено колено. Джеки достаточно долго пролежал в больнице в гипсе от бедра до лодыжки. К сожалению, он не успел поправиться к началу тура. Джеки был расстроен, ведь он понимал, что эти концерты будут особенными. Он ездил с нами, выходил на сцену для приветствия, но выступать не мог. Это стало ударом для всех, ведь вместо шести исполнителей нас осталось пятеро, и думаю, не я один задавался вопросом, не проклял ли кто этот тур.

nlmda

+3

43

Глубоки корни  http://www.kolobok.us/smiles/artists/just_cuz/JC_thinking.gif  и это 1984 год.

Fortune написал(а):

Он предложил назвать его "Последний занавес".

Fortune написал(а):

250 000 долларов в качестве аванса. Для нас этого было недостаточно, такой суммы хватило бы только на одного из огромных пауков, которых задумал Майкл


Fortune написал(а):

Человек по имени Сесил Холмс встал и выложил чек на 250 000 долларов в качестве аванса. Для нас этого было недостаточно, такой суммы хватило бы только на одного из огромных пауков, которых задумал Майкл.
Джозеф на наших глазах разорвал чек и бросил его на пол. "Вы что, меня разыгрываете? Мы не собираемся продаваться так дешево!" - воскликнул он.

Про человека по имени Сесил Холмс:

viki написал(а):

Она (Pearl jr.) побежала успешных сайтов TRUtalk.us, MichaelJacksonInsider.com, и BlackWomenNeedLoveToo.com с ее бизнес-партнером и
Муж, Сесил Холмс
http://www.blackwomenneedlovetoo.com/aboutus.html

viki написал(а):

А Сесил Холмс - выходит муж Перл?

mama написал(а):

не видео - фотка:
http://s56.radikal.ru/i154/1103/63/b0664c9fa65c.jpg

Классный руководитель написал(а):

What a CRAZY coincidence??? Pearl Jr's fiancee, Cecil Holmes with Michael's chef, Kai Chase. Just thought we'd share! BTW, that's Earth, Wind & Fire and more promotion people. Circa 1986

Какое совпадение, сумасшедший?? Перл-младший невеста, Сесил Холмс с шеф-повара Майкла, Кай Чейз. Просто думал, что мы бы поделиться! Кстати, вот и Earth, Wind & Fire и больше людей продвижение по службе. Около 1986

:dontknow:

mama написал(а):

Cecil Holmes was a co-founder of Casablanca Records  (http://en.wikipedia.org/wiki/Cecil_Holmes)
Casablanca Records с 2000 года находится в  совместной собственности Universal Music Group  и Томми Моттола
.

Karen Faye

Fortune написал(а):

Это заставляло руководителей студий звукозаписи, журналистов-циников и поверенных мира шоу-бизнеса чувствовать себя болванами. Как позже заметила мама: "Мы всегда знали, что есть люди, которые готовы сделать все, чтобы тур не состоялся, пока Дон с нами.

Fortune написал(а):

У него было что-то вроде имплантата, который причинял мучительную боль. Он страдал не только в первые несколько недель, но и много лет спустя. Иногда боль была настолько сильной, что он хватался за голову. Единственным, что могло облегчить его мучения, было рецептурное лекарство Demerol. Это не обычное противовоспалительное средство. Это болеутоляющее, по силе действия не уступающее морфину, которое приносило желанное облегчение. Вообразите себе самую сильную боль, какую вы когда-либо испытывали, и вспомните, как вы были готовы сделать все, чтобы это поскорее закончилось

такое впечатление что MJю вшили в голову специальный болевой имплант, который одергивает человека типо электрошокера,  для выработки условного рефлекса или послушания через боль, как подопытному :smoke:  Где-то читала (не могу найти) что в 1993 году MJю делали операцию на голову (примерно там же где писали о том что несч. случай в 1984 году произошел ровно в середине жизни MJя). Может это трудности перевода, но вижу только инфу о том что в 1993 году он лечил зубы.  И в это время случилось тоже много неприятностей, связанных с зависимостью от обезболивающих и подписанием сомнительных бумаг.

Fortune написал(а):

Следующим на больничную койку перед самым туром угодил Джеки.

:smoke:

Fortune написал(а):

думаю, не я один задавался вопросом, не проклял ли кто этот тур

А ведь с этого тура и начались все неприятности Майкла и он еще не купил каталог Битлз :smoke:

Fortune написал(а):

"Майкл! - сказал Дон, игнорируя его монолог. - Запомни: не имеет значения, богатый ты ниггер, или бедный, или просто ниггер. Неважно, чего ты достиг, к тебе все равно будут относиться как к ниггеру". Другими словами, он считал, что чернокожие всегда будут слугами в музыкальной индустрии, так что стоит забыть том, чтобы кого-то переплюнуть.

Сесил Холмс, я так понимаю, тоже "ниггер" :unsure:  Как говорит Ренди Филипс: "чей вы человек!!! кто вам платит!!!"

Сесил Холмс:

http://s1.uploads.ru/t/dCw8s.jpg

Отредактировано mama (02-07-2012 14:34:37)

+2

44

mama написал(а):

Какое совпадение, сумасшедший?? Перл-младший невеста, Сесил Холмс с шеф-повара Майкла, Кай Чейз. Просто думал, что мы бы поделиться! Кстати, вот и Earth, Wind & Fire и больше людей продвижение по службе. Около 1986

:canthearyou:  o.O  :O
Earth, Wind & Fire в ветке про иллюминатов

Солист Earth, Wind & Fire (Филип Бэйли?) похож на Мюррея :huh: :

http://s1.uploads.ru/t/bjJxT.jpg

Отредактировано mama (02-07-2012 13:16:35)

0

45

13 глава (окончание)

Перевод (с)elizabethmj

"Они готовы рыться в любой грязи, чтобы отыскать компромат и разрушить этого человека," - говорил Джозеф после начала клеветнической компании против Дона Кинга. Кто-то где-то проговорился, что в 1966 году Дон был осужден за непреднамеренное убийство. Дон Кинг убил человека, а сейчас он организовывает концерты Майкла Джексона. Этим "открытием" упивалась пресса и все враги Дона. Я сочувствовал ему, ведь они не случайно выбрали время, чтобы вспомнить эту историю и никто не принимал во внимание, что он говорил с высоты своего четырехлетнего тюремного опыта о тщетности насилия. Его оправдание и доводы не находили должного отклика. Каждый считал своим долгом бросить камень в его огород.

Короче говоря, когда Майкл услышал об этом, он сказал, что отказывается от гастролей, если Дон останется нашим промоутером. "Он обманщик, а мы с обманщиками не работаем," - заявил он.

Чтобы Дон остался, пришлось вмешаться Джозефу. "Вот что пресса делает с такими парнями!" - говорил он. "Мы зашли слишком далеко, чтобы сейчас отступить. Дон работал без выходных, чтобы мы имели успех. Нельзя его наказывать."
Майкл взял паузу, чтобы хорошенько все обдумать и в конце концов решил, что Дон продолжит заниматься туром, но с некоторыми поправками. Дон получил официальное письмо, запрещающее ему вести дела или переговоры с кем-либо от имени братьев.

В конце концов, за месяц до начала тура, для равновесия и большего контроля решено было взять еще одного, четвертого промоутера. Им стал Чак Салливан, владелец New England Patriots, который имел внушительные связи со многими стадионами страны. Фактически, его назначение сместило Дона, Джозефа и маму с лидирующих позиций, но Дон этому противился. "Если вы хотите забрать у меня тур, вам придется мне заплатить," - говорил он. Так и вышло. Он получил три процента от прибыли и передал бразды правления в другие руки.

Все изменилось и в то же время не изменилось ничего. В день нашей первой репетиции воскресли наши старые дружеские отношения, как и вновь обретенная уверенность в том, что все будет хорошо. На сцене мы были братьями, выступающими как одна семья, а за кулисами - противоборствующими командами, каждый за себя. Мы не привыкли гастролировать с адвокатами, в остальном же все было как всегда. Течение времени не повлияло на нашу связь - дайте нам новую сцену, бросьте нам вызов и мы устоим. Мы провели репетиции на стадионе Zoetrope в Голливуде, владельцем которого был режиссер Фрэнсис Форд Коппола, снявший Диснеевский фильм Капитан Ио, где Майкл сыграл главную роль. Эти репетиции очень ободрили нас - чем больше мы репетировали, тем более вдохновлялись. Майкл ничем не отличался от остальных: так же тренировался, выкладываясь на пятьдесят процентов. Свою тысячу процентов он всегда приберегал для сцены.

А еще, как и раньше во время туров, он шел домой и там оттачивал свой танец. Каждое сложное движение должно было быть идеальным и он делал для этого все. Он мог отработать всю репетицию, а потом доводить танец до совершенства дома, повторяя движения снова и снова... и снова. Он рассказывал мне, что иногда так уставал, что едва мог дотащиться до своей комнаты. В Неверленде у него был репетиционный зал с зеркалами повсюду и деревянным полом. Так вот, он буквально протер дырки в этом полу, отрабатывая вращения и повороты. Его танец всегда носил свою собственную, неповторимую марку.

В июле мы прибыли в Канзас-сити для открытия тура и все внимание журналистов переключилось с Дона на Майкла. СМИ были рады любым сплетням, но особенным успехом пользовалась одна: о том, что Майкл гомосексуалист. Эти слухи впервые появились в семидесятых, когда какой-то журнал опубликовал оскорбительную историю о том, что Майкл якобы соперничал с какой-то женщиной за любовь к мужчине-поэту. Эта чушь время от времени всплывала на протяжении всей жизни Майкла. Но тогда, в середине 1984-го ему надоело слушать одни и те же вопросы репортеров и читать скрытые инсинуации в прессе. Он знал, как работают СМИ: они спрашивают, не инопланетянин ли Майкл и когда он отрицает, появляются заголовки: "МАЙКЛ ОТРИЦАЕТ, ЧТО ОН ИНОПЛАНЕТЯНИН". Спрашивают: "Ты гей?" Он отрицает. "МАЙКЛ ОТРИЦАЕТ, ЧТО ОН ГЕЙ." И вскоре люди начинаю задаваться вопросом, почему он отрицает что бы то ни было?
Эти заголовки могли разрушить его жизнь. Вот почему он решил молчать и ничего не говорить, надеясь, что его музыка превыше всего, что она будет говорить за него. Но тогда, в Канзасе, один репортер спросил, как Майкл отреагировал на слухи о том, что он гей. Майкл ответил, что он не гомосексуалист и удивляется, почему людям так нравится вешать ярлыки. "Мы все - люди. Что в этом такого?"

Но этого было мало. Пресса стала выяснять, что он имел в виду, когда сказал: "Что в этом такого?", не понимая, что Майкл пытался удержать баланс между отрицанием и поддержкой сообщества гомосексуалистов. У него не было шансов.

Что до меня, то я считал все споры о его сексуальной ориентации нелепыми. Мне кажется, что люди неверно истолковывали тот факт, что он был трудоголиком. Они смотрели на холостого парня, с косметикой на лице вместо щетины, на его детские поступки и привязанность к шимпанзе и делали неправильные выводы. Майкл также не боялся демонстрировать женскую сторону своего характера, его голос соответствовал представлениям общества о том, какой голос у гомосексуалистов. Но в нашей семье у всех мужчин довольно высокие голоса. Я на собственной шкуре испытал насмешки по этому поводу. Когда я впервые сам ехал в Лос-Анджелес, меня остановила полиция. Мужчина-офицер, услышав мой голос, рассмеялся и сказал своей коллеге-женщине: "Кто будет ее искать?"

Майкл всегда говорил: "Моя жена - это моя музыка, я женат на своем ремесле," - именно поэтому он достиг величия. Но он также был преданным Свидетелем Иеговы и жил в соответствии с Библией. Из-за своей религии он был намного более сдержанным, чем остальные братья. Он жаждал иметь серьезные близкие отношения. После Триллера он, казалось, был в постоянном ожидании той единственной, которая должна была войти в его жизнь, которой он мог бы доверять, которая, он должен был быть уверен в этом, была бы с ним не потому, что он Майкл Джексон и любила бы его самого, а не его образ.

Мой брат был ребенком в душе и хотел найти такие же качества в своей избраннице. Он не думал о страсти, чувственности и драмах. Его голова была забита играми, битвами на водяных пистолетах, комиксами и фильмами. Он хотел делиться своими мечтами о благотворительности, посещать больницы и смотреть на мир глазами ребенка. Вот такой он видел свою идеальную женщину. И пока он ее искал, он пытался впустить в свою жизнь кого-то.

Достаточно скоро Лондонский таблоид Sun придумал кличку "Wasko Jacko". Это прозвище, которое Майкл считал отвратительным, было частью стратегии СМИ по внедрению странных историй о нем. Майкл всегда говорил, что не имел ничего общего с этими пиар-технологиями и я ему верил. В Мотаун он занимался творчеством и музыкой, больше ничем.
Сначала в National Enquirer вышла статья под заголовком "Майкл Джексон планирует дожить до 150 лет" с фотографией, где Майкл лежал в кислородной камере. Это была подлинная фотография. Такие камеры использовались для лечения ожоговых пациентов в Brotman Memorial, и во время одного из визитов Майкл не удержался и залез внутрь. Не потому, что это было частью его лечения, а потому, что это выглядело футуристично, а он хотел получить забавную фотографию. Он пролежал внутри лишь несколько секунд, с закрытыми глазами и скрещенными на груди руками. Enquirer сопроводил фотографию словами "близкого друга", который сказал, что Майкл планирует купить себе кислородную камеру для сна, чтобы остановить процесс старения. Невероятно, но люди верили в это. За многие годы я потерял счет сколько раз меня спрашивали: "Это правда, что ваш брат спит в кислородной камере?" Мне хотелось сказать: "Мой брат не любит спать в кровати, что уж говорить о камере!"

Вторая история была настолько нелепой, что даже не заслуживала никаких объяснений: Майкл с помощью своего менеджера Фрэнка Дилео намеревался купить кости Человека-слона. Опять же, люди этому поверили. Или может быть они просто решили верить, потому что каждый хочет успокоить себя тем, что не бывает гения без чудачеств. Я никогда этого не понимал. Наша семья читала эти статьи, мы не верили, но однажды мама узнала, что за этой глупостью стоит Фрэнк Дилео. "Ты не должен распространять такие слухи! - сказала она. - Ты выставляешь моего сына идиотом". Фрэнк, очевидно, не волновался. "Люди обращают на него внимание... именно этого нам и надо".

0

46

Глава четырнадцатая.
Воссоединение

Самое значительное вознаграждение для артиста приходит всегда и только через сцену. Разногласия бледнеют и гаснут в тот момент, когда вы слышите рев многотысячной толпы на стадионе. Для настоящего артиста это тот момент, который является смыслом его жизни: сладкий вкус с трудом добытой победы и постоянная погоня за ней в дальнейшем. Когда мы были детьми, мы еще многого не понимали, я не знаю, сколько лет прошло в Джексон 5, прежде чем мы начали наслаждаться ощущением полных стадионов. Но тогда, вернувшись на сцену, мы старались впитать в себя все впечатления до единого, запомнить каждую секунду. Тито как-то обронил после концерта: «Мне бы хотелось, чтобы этот тур не заканчивался никогда».

Перед первым концертом, когда мы высадились в аэропорту Канзаса, произошло то, что я счел хорошим знаком. Добродушный парень, который со счастливой улыбкой помогал выгрузить мой бас, вдруг спросил: «Ты помнишь меня?»

Я встрепенулся: «Уэсли?»

Это был тот самый кетчер, с которым я столкнулся когда-то, играя за команду «Ратц Риттен» в Гэри. Как тесен мир, в котором мы живем! Мы сравнивали шрамы, по-прежнему украшавшие наши верхние веки. «Это столкновение стало концом нашей бейсбольной карьеры, — сказал я. — Уверен, Джеки запомнил тебя очень хорошо!»

«Вы, ребята, кажется, неплохо устроились», — подмигнул он. Все события 1984 года сопровождались этим привкусом ностальгии. Воспоминания встречали нас повсюду. Даже под сценой: мы спустились, чтобы убедиться, что там по-прежнему располагается диско-клуб, где проводились вечеринки для выступающих команд и их друзей, так называемый Клуб Мистера Лаки.

В первый вечер концертного тура мы получили мощную поддержку почти от каждого, кого мы знали в индустрии, Майкл особенно гордился телеграммой, полученной от Марлона Брандо. Строчка, которую я запомнил, гласила: «МАЙКЛ — БЕРЕГИ СЕБЯ И РАДИ БОГА НЕ ПАДАЙ В ОРКЕСТРОВУЮ ЯМУ — МАРЛОН».

За сценой, когда 45 тысяч людей заполнили Arrowhead Stadium, мы собрались в круг, как делали обычно, соединили наши руки посередине, и тут же услышали этот ревущий звук: «ДЖЕКСОНЗ! ДЖЕКСОНЗ! ДЖЕКСОНЗ!»

Сцена была огромной — порядка четырех этажей в высоту, 150 футов в ширину и 350 тонн весом. Но вначале зрители не видели ничего, кроме каменного валуна с торчащим из него мечом и двух огромных макетов дубовых деревьев с другой стороны сцены. Больше там не было никакого оборудования. Никаких инструментов. Не было группы. Майкл хотел, чтобы вначале сцена казалась пустой, а потом все возникало как бы из ниоткуда. Первым появлялся Рэнди, одетый как рыцарь, он вытаскивал меч из камня, чтобы уничтожать чужеземцев, которых мы назвали Кретонцами. Меч начинал светиться, с него слетали снопы искр, затем свет гас опять, и Рэнди бросался вниз под сцену, где вся наша пятерка выстраивалась на ступенях лестницы на своих позициях. Я со своим басом стоял слева, Рэнди рядом с Майклом посередине, Марлон рядом с Тито, держащим гитару — все в очках-авиаторах, мы стояли чуть пригнувшись, чтобы наши головы не возвышались над уровнем сцены.

«Поднимайтесь, люди, вставайте на защиту королевства!» — раздается громовой голос из динамиков.

Мы слышали такие вопли и раньше, нам привычна эта эйфория.

«Все готовы?» — спрашивает Майкл, подаваясь вперед.

«Порвем их на куски!» — кричит Рэнди, его поддерживает Рэнди.

Гигантские прожекторы поворачиваются, заливая весь стадион светом, а в это время мы начинаем подниматься, пять силуэтов, замерших неподвижно. Двигаются только мои глаза, мне нельзя шевелиться, но я впитываю в себя возбуждение зрителей, видя это море людей, их руки в воздухе, которые держат рисунки и надписи, типа: «Мы салютуем тебе, Майкл!» или «Джексонз = победа!». Мы стоим так долгое время. Пусть они подождут, говорил Майкл. Нужно продлить момент предвкушения. Довести их до безумия. Тогда, а это был его первый концерт после Триллера, он знал, что он держит в своих руках эмоции 45 тысяч человек.

Мы начинали синхронно спускаться по лестнице, медленно, залитые светом. Внизу мы останавливались, затем синхронно поднимали руки, чтобы снять наши очки, в этот момент другие секции прожекторов разворачивались, освещая нас с другой стороны. Затем Майкл давал сигнал к началу — взмах рукой в одной перчатке. И тогда вступал бит “Wanna Be Startin’ Something”. Сет состоял из 15 песен, мы исполняли попурри из песен Джексон 5, Майкл разбавлял их такими хитами как “Human Nature” и “Billie Jean”, вызывавшими дикий всплеск эмоций на стадионе. В конце моего сольного сета, который включал “Let’s Get Serious”, мы исполняли дуэтом “Tell Me I’m Not Dreaming”, а в конце Майкл пел “Rock With You” и “Beat It”.

После многолетнего перерыва я снова оказался на музыкальных небесах. Концерт Мотуан-25 продемонстрировал, что наша старая магия до сих пор работает, но этот тур стал настоящим взрывом. И сколько бы ни старалась пресса очернить Майкла, ему достаточно было лишь ступить на сцену, чтобы весь мир увидел настоящую любовь. «МАЙКЛ! МАЙКЛ! МАЙКЛ!» — скандировали они. Я наблюдал, как он смотрит на них — а среди зрителей были люди в возрасте от пяти до семидесяти лет. Он приветствовал их, посылал воздушные поцелуи, и они были счастливы так, как еще никогда в жизни. На его лице сияла улыбка.

Любой, кто станет утверждать, что тур Victory был для него тяжелым бременем, не имеет представления, о чем он говорит. Для Майкла всегда существовала разница между бизнесом и шоу, и ради любви, которую он получал на сцене, он был готов забыть разочарования, предшествовавшие туру. Это был ошеломляющий успех, который поддерживал наш энтузиазм на протяжении пяти месяцев, в 47 городах Америки и 8 городах Канады. Спросите любого из братьев сегодня, какое время он считает лучшим в своей жизни, и я совершенно уверен, что каждый ответит: “Victory”. Больше всего мы хотели снова быть просто братьями, решать все вопросы вшестером, и чтобы никто не шептал нам в уши советов, сеющих разногласия —  мы хотели снова быть одним целым.

Мне часто приходилось читать, что Майклу было «слишком трудно» в дороге и что он бывал «неразумен» в своих «требованиях». Мы будто бы так сильно враждовали, что вынуждены были селиться на разных этажах отелей; мы «вообще не разговаривали друг другом, кроме как на стадионе»; и особенно мы «сердились» из-за гостей Майкла. Думаю, некоторым просто очень сильно хотелось верить в то, что обсуждение трудных вопросов с участием промоутеров и/или адвокатов происходило в наших гримерках или в номерах отелей, но это было не так. Никто из нас не фокусировался на таких вещах, вечер за вечером мы выходили на сцену и давали жару, и между нами была «химия», которая говорила сама за себя. Полагаю, однако, что позитивные истории плохо продавались. Но Майкл всегда говорил: «Когда они не могут найти недостатков в твоем шоу, они будут искать недостатки в личности».

Я подозревал, что к подобным негативным сообщениям был причастен кто-то из людей, работавших на Майкла. Им было выгодно провоцировать конфликт — между Майклом и прессой, между нами и Майклом — они хотели отодвинуть нас подальше и получить гораздо больший кусок финансового пирога, который в этом случае не нужно будет делить на шесть частей. Много раз во время тура Victory я мысленно возвращался в Гэри, к тому моменту, когда Джозеф показал нам пучок связанных прутьев. Неразделимых. Несокрушимых. Гораздо более сильных вместе, чем поодиночке. Теперь, в 1984, имея печальный опыт однажды быть выдернутым из связки, я очень старался удержать нас вместе, хотя это требовало больших усилий и большой осторожности, когда вокруг нас увивалось такое окружение.

Бакана — так звали бенгальского тигра, который поехал с нами в тур. Бабблз остался дома, его звездный час наступил позднее, когда Майкл поехал в тур с альбомом Bad.

Бакана, названная так в честь одного из островов Фиджи, была моим спутником, она останавливалась в моем номере. После того, как мы вырастили пуму, я приобрел у своего друга еще одну кошку, выкормил ее из бутылочки как ребенка, и начал дрессировать специально для того, чтобы взять с собой в тур. Я должен был научить ее слушаться одного лишь легкого тычка по носу, если она начинала проявлять характер, шипеть и показывать клыки. В ходе этого воспитательного процесса я поместил внутрь ее клетки свою фотографию и оставил там одну из моих старых футболок — надеялся, этого будет достаточно, чтобы она научилась узнавать мое лицо и мой запах. Но возвратившись, я увидел, что фото съедено, а футболка разодрана в мелкие клочья, тогда мы решили больше работать над нашими отношениями. И, слава богу, к началу тура Victory она была безукоризненно послушна, вела себя как утка в воде.

В туре мы с братьями часто бронировали комнаты на разных этажах, потому что не в каждом отеле можно было найти достаточно люксов на одном уровне. Бывало, люксов для нас не хватало во всем отеле, тогда приходилось останавливаться в разных. Дни, когда мы все делили одну комнату, остались в прошлом, но наши двери по-прежнему были открыты друг для друга, хотя теперь каждый имел собственный штат охраны. Майкл обожал моменты, когда мы тайком проносили моего котика через кухни отелей — он всегда пользовался только черным ходом. Тигрица путешествовала в автобусе с командой, а по прибытию в новый город мы просто накидывали одеяло на ее клетку и притворялись, что это какое-то музыкальное оборудование. Затем, когда ее доставляли в номер, мы развлекались так же, как делали это раньше: обрывали телефон сервиса, заказывая мороженое, жареную картошку, фрукты… а также горы сырого мяса для Баканы. «Что вы с ним делаете? Барбекю?» — всегда в один голос спрашивали на кухне.

«Да, мы жарим мясо на гриле на балконе», — отвечал я, Майкл в это время старательно пытался сдержать смех. И персонал отелей, обслуживающий наши комнаты, всегда старательно делал вид, что верит в нашу историю, будто мы путешествуем, повсюду таская за собой барбекю. «В отеле много прекрасной еды, но нам просто нравится готовить самим», — объяснял я.

Бакана любила пятизвездочную кухню, а вот штат костюмеров Бакану не любил. Обычно тележка на колесиках с комплектами одежды каждое утро вкатывалась в наши комнаты, но я всегда находил свою одежду снаружи на ручке дверей. Как сказал Билл Брэй: «Никто не войдет в комнату Джермейна, когда там этот чертов тигр!»

В дороге Майкл помогал мне ухаживать за Баканой, он не боялся, как другие братья, с удовольствием кормил ее мясом и поил молоком из бутылки. Когда после очередного концерта, мы были так взбудоражены, что не могли уснуть, ничто не успокаивало лучше, чем борьба на ковре с рычащим тигром. В конце концов, позднее так произошло и с Бабблзом, она стала совсем взрослой, и было решено подарить ее национальному парку в Орегоне. В течение многих лет там жила тигрица, бегающая на свободе с таким же количеством воспоминаний о туре Victory, какое сохранили мы сами.

Майклу пришлось отказаться от компании своих любимцев из-за гостей, которые тенью следовали за ним повсюду, это были наблюдатели из Молельного Дома. Это началось после выхода видео Триллер, и в туре Victory я смог увидеть своими глазами, как два Свидетеля Иеговы независимо друг от друга следовали за нами из города в город. Эта пара — мужчина и женщина, были довольно приятными людьми — всегда безукоризненно вежливые и очень немногословные. Они просто… присутствовали. Я хочу сказать, что да, их присутствие было почти незаметным, но все равно очень тяжело не напрягаться из-за чужого человека, особенно если знаешь, что его миссией является тотальная слежка. Я поинтересовался, что они думают о Рэнди, который в начале каждого концерта убивает Кретонцев, похожих на пришельцев-инопланетян. Мне ничего не ответили, тогда я решил, что Иегова испытывает проблемы только с оккультизмом, но не с близкими контактами третьей степени.

Сначала Майкл, казалось, нормально относился к такой свите, он пытался убедить себя, что таким образом сам Бог наблюдает за ним сверху. Однако, если у моего брата и была какая-нибудь непреодолимая черта, так это была его потребность в личном пространстве — в особенности, если речь шла о творчестве. Для него это было столь же необходимым, как еда или вода. Помести человека в смирительную рубашку — что бы под этим ни подразумевалось — и он обязательно начнет бунтовать. Я не знаю больше никого, кто был бы настолько самодисциплинированным, как Майкл, вдобавок он старался научить этому других. Но то, что его вынуждали творить в определенных рамках, тогда как его основным стремлением было выйти за любые ограничения, конечно, не могло закончиться добром.

Майкл начал отстаивать свои права с самого начала тура Victory. Все братья приезжали на стадион одновременно, но теперь мы редко делили один автомобиль, потому что старейшины Иеговы занимали два места рядом с Майклом. Чаще всего с ним еще ехали Фрэнк Дилео и фотограф Харрисон Франк. Растущая свита означала, что нам редко выпадала возможность путешествовать вместе. Майкл часто вспоминал один смешной эпизод, и Харрисон — в чьей дружбе и объективах за многие годы он уверился настолько, что позволял ему снимать все, что тому заблагорассудится — был его свидетелем.

Их машина остановилась на светофоре в Канзасе, и вдруг Майкл заметил на углу улицы трех проституток, на одной из них были блестящие ультракороткие шорты. Глаза Майкла расширились от удивления. «О, боже, я щас умру! — закричал он в игривой джесконовской манере. — Она выглядит просто отпад!» Потом, пока свет не переключился, он высунул в окно свою руку в блестящей перчатке и помахал им. Три девицы проявили запоздалую реакцию, догадываясь, что может… это может быть… но этого не может быть… Майкл Джексон. Чтобы развеять их сомнения, Майкл выглянул из машины, показал им свое лицо, захихикал и тут же захлопнул дверь, так как машина уже тронулась с места. Потом он развернулся на сидении назад, чтобы посмотреть, как проститутки прыгают от радости. Не знаю, какие выводы сделали в тот день Свидетели Иеговы, но Майкл от своей выходки был в полном восторге, он хотел дать им понять, что не собирается быть святым.

«Наблюдатели» периодически возникали рядом с Майклом в течение трех следующих лет. Однако к 1987 году терпение каждой из сторон было исчерпано, и тогда он снял видео Smooth Criminal. Старейшины из Зала Царства снова подняли бучу, хотя они так и не узнали, о чем рассказывал этот клип. Все сочли, что вдохновением для Майкла послужила фигура гангстера Аль Капоне, но на самом деле источником Smooth Criminal стала история серийного убийцы, который в 1984-85 годах наводил страх на весь Лос-Анджелес и на Сан-Франциско. На счету Ричарда Рамиреза, самопосвященного сатаниста, прозванного «Ночным охотником», было 14 жертв. В большинстве случаев он забирался в дома и жестоко убивал людей ножом (вот почему в клипе делается акцент на сверкающем лезвии). Так Майкл описал его в первом куплете:

As he came into the window
It was the sound of a crescendo
He came into her apartment
He left the bloodstains on the carpet
She ran underneath the table
He could see she was unable
So she ran into the bedroom
She was struck down, it was her doom...

http://en.wikipedia.org/wiki/Richard_Ramirez

В то время было две причины не раскрывать этот источник: во-первых, Майкл не хотел, чтобы СМИ прославляли преступника и его отвратительные преступления; во-вторых, не хотел, чтобы старейшины узнали, что прообразом его героя стал приверженец оккультизма. Но если он думал, что сможет избежать проблем, то он ошибался. Старейшины нашли кое-что другое, чтобы придраться к нему. В клипе была сцена, где Майкл стреляет очередью из автомата по бару с бутылками. Это было настоящее огнестрельное оружие, к тому же на съемочной площадке он учился им пользоваться у экспертов. Ему было любопытно, это никому не могло принести вред, и это было необходимо по сюжету. Но ни один Свидетель Иеговы не должен держать в руках, и тем более, применять огнестрельное оружие, здесь не может быть никаких исключений.

Официальный приговор из Зала Царства был суров. От Майкла потребовали определиться, чего он хочет больше: быть Свидетелем или быть артистом? На таких условиях выбор был очевиден, Майкл был глубоко уязвлен и возмущен тем, что церковь требовала от него закопать чудесный дар, врученный ему Богом. Бывший до этого момента образцово дисциплинированным, Майкл метался по комнатам в Энсино, но что он мог поделать, если его творчество было против правил Книги. На той же неделе, до окончания работы над видео Smooth Criminal, Майкл написал в Зал Царства письмо с просьбой исключить его из Свидетелей Иеговы и особой просьбой не упоминать его как крещеного Свидетеля. Я знаю, что это разбило ему сердце, потому что он действительно верил и отдал служению много лет, но его поставили в безвыходное положение. Конечно, это расстроило Маму, но она дала понять, что готова поддержать решение сына, так как понимает, что его натура артиста нуждается в свободе. Эта тема больше никогда не поднималась. Свидетели Иеговы не обсуждали его исключение или причины, по которым его исключили, и это всех устраивало.

+1

47

Чувство юмора Майкла до конца жизни оставалось ребяческим, но я подозреваю, что никто из тех, кто проводил с ним время, не захочет признаться, что он играл с 40-летним Майклом в прятки. Майкл был мастером розыгрышей, Билл Брэй не раз становился объектом его изощренных шуток, и его новый менеджер Фрэнк Дилео тоже не был исключением. Майкл мог выкинуть ворох 100-долларовых купюр для фанов, стоявших под окнами, мог утопить пачку наличных в ванной или открыть краны и устроить потоп. Для Фрэнка лишь одна вещь могла быть хуже – если намокала одна из его больших толстых сигар. Снова быть в туре для нас означало, что мы снова могли быть самими собой и вернуться к нашим проказам – глупым, детским, зато смешным. Майкл, Марлон и я бросали водяные бомбочки из наших окон в отелях, под которыми находились номера бизнесменов с накрытым на балконе обедом, зная, что на полпути вода превратится в капли «дождя». Еще мы любили обливать друг друга из водяных пистолетов, подкладывать яйца в чужую обувь. Майкл мог взять ролик туалетной бумаги и запустить его с балкона как серпантин. Мы выросли, но скука между концертами тура не стала меньше, поэтому мы проводили много времени валяя дурака, развлекали самих себя, как могли, и не сомневались, что войдем в историю музыки как Группа Самого Образцового Поведения. Я думаю, что Осмонды должны были выглядеть сущими дьяволами по сравнению с нами.

Битвы едой после концертов всегда были самым захватывающим развлечением. Майкл стоял и с самым серьезным видом говорил что-то Фрэнку Дилео или кому-то другому, а я тем временем готовился начать сражение, набирая полные руки арахиса или миндаля, затем заходил за спину и открывал огонь. Члены команды порой оказывались невинными жертвами в наших исторических баталиях, они приседали, закрывая лица руками, и просили остановиться. Ответственные взрослые были атакованы разбушевавшимися «детьми». Майкл смеялся до упаду. «ЭРДЖВИС! Сейчас ты у меня получишь!» - кричал он. Никто из братьев не хотел сдаваться под перекрестным огнем из тысячи эм-энд-эмс. Когда они кончались, мы переключались на куски бананов, креветки, фрукты и торт, разыгрывая наши любимые сцены из The Three Stooges. Обычно эти забавы попадали в объектив камеры Харрисона Фанка, которому позволялось входить в нашу раздевалку без стука, вслед за нами он начинал стрелять своей вспышкой. Как доверенное лицо команды, он имел карт-бланш на то, чтобы фотографировать нас, когда захочет. Без всякого контроля. В самой неофициальной обстановке. Но как-то раз Майкл попросил его опустить свою камеру и сделать перерыв. Харрисон решил, что это очень любезный жест с его стороны – артист понимает, как тяжела работа фотографа. И вот, он стоял в сторонке и что-то клевал с тарелки с фруктами, когда Майкл подкрался сзади и надел ему на голову ведерко с креветочным коктейлем напополам со льдом. Добро пожаловать в семью.

Когда тур Виктори добрался до Джексонвилля, Флорида, Билл Брэй собрал всех охранников, чтобы обсудить ситуацию с безопасностью: в адрес группы начали приходить послания с угрозами расправы. Особенно настойчив был один психопат по имени Джеймс Хаберти. Почти каждой группе почти в каждом туре приходят подобные сообщения, и на этот раз нам решили ничего не говорить, чтобы лишний раз не портить настроение.

Но через две недели с начала тура все изменилось. Мы были совершенно не в курсе происходящего и спокойно отдыхали в своих номерах. Я был один в комнате и уже улегся в кровать, когда раздался резкий стук в дверь. Я подскочил, и тут же Билл ворвался в комнату вместе с пожарником, офицером в форме и собаками-ищейками. На их счастье Бакана была в своей клетке. Билл попытался объяснить мне происходящее, сказав, что они решили обыскать все наши комнаты просто из предосторожности. Однако это была самая яростная предосторожность, какую я когда-либо видел. В конце концов, уже после отбоя тревоги, мне сказали, что этот рейд связан с недавней стрельбой в ресторане Макдональдс в Сан-Диего. Туда вошел мужчина, достал автомат УЗИ и в упор расстрелял 22 человека, ранив еще 19.

«Какое отношение к Флориде имеет стрельба в Сан-Диего?» - спросил я.

«Дело в том, что стрелком был Джеймс Хаберти – тот парень, который посылал нам пугающие шутки», - сказал Билл. Несмотря на то, что в перестрелке с полицией преступник был убит, расслабляться было нельзя, так как в свои последние минуты он намекнул, что послал "маленький сюрприз для Джексонов, которые находятся в туре". После бойни, которую он устроил, можно было ожидать чего угодно. Все вокруг были напуганы, когда случай в Сан-Диего показали по телевизору.

Обыск в комнатах казался перебором, но это были еще цветочки по сравнению с дальнейшим усилением нашей охраны. Следующие дни атмосфера была как в тюрьме, они были уверены, что стрелок действовал не один. Из мини-вэнов, в которых мы передвигались раньше, нас переместили в бронированную банковскую машину, сплошной металл без окон и, само собой, без кожаных сидений. На стеллажах, предназначенных для перевозки мешков с деньгами, теперь располагались наши задницы в костюмах. В Джексонвилле мы думали, что когда мы уедем оттуда, опасность останется позади; но мы перебрались в Ноксвилль, Теннесси, и тут же местная газета получила анонимное сообщение о том, что один из нас будет застрелен во время концерта. Нам снова ничего не сказали, но мы опять оказались в бронированной машине. Стоял вопрос об отмене концертов в Ноксвилле, но мы не хотели расстраивать наших фанов. Мы получили поддержку от шефа полиции, лейтенанта Витато, и полицейские машины сопровождали нас повсюду, куда бы мы ни направлялись.

Чем больше повышались меры безопасности, как вокруг нас, так и на стадионах, тем более незащищенными мы себя чувствовали – особенно, когда тряслись в грузовике без окон по пути на Нейленд Стадиум. Оставшись одни, мы начали обсуждать, насколько серьезной может быть угроза, и кто-то из нас – не помню уже, кто именно – сказал: «Ну и что нам делать, если он (стрелок) караулит нас под стадионом?» Перед выходом на сцену мы убеждали себя, что один человек не сможет пробраться к нам через 48-тысячную толпу фанов. И тут мы начали смеяться. До истерики.

«Эй, Майкл, ты впереди! В тебя удобнее всего целиться!» - сказал Рэнди.
«Да, Майкл, - поддержал его Марлон, - что ты собираешься делать?»

Майкл посмотрел на нас как на идиотов. «Я собираюсь выступать! Двигаться так много и так быстро, что он не сможет в меня попасть…» Это точно. Трудно поймать в перекрестье прицела вспышку молнии.

«Почему я должен волноваться? – продолжал он. – Я же не тот, кто отсвечивает на сцене своей гитарой».

Я посмотрел на Тито, Тито посмотрел на меня. Уж не знаю, почему Майкл решил, что у него самая безопасная позиция на сцене, но я всегда говорил о басистах и гитаристах, что мы – не воспетые герои.

Однако в тот раз все обошлось. Но дальше было кое-что покруче, чем бронированные машины с сидениями, от которых на заднице оставались синяки. Этот опыт я не мог забыть еще долго. В этот тур и так было вложено слишком много средств, я имею в виду лазеры и кучу спецэффектов на сцене, но были и дополнительные статьи расходов. Размах шоу был таким, что Майкл постоянно летал в своем собственном самолете со своей командой, а мы летали отдельно с остальными членами группы. В разные дни я заказывал до семи частных самолетов, принадлежавших моему другу Мешуламу Риклису (мы были знакомы с тех времен, когда я работал с его женой, Пиа Задорой), он был самым щедрым человеком на земле. В общем, Виктори-тур был таким, каким он должен был быть: достойным награды, сумасшедшим, возбуждающим, зрелищным и полным незабываемых моментов на сцене.

Нью-Йорк встретил нас невероятной картиной: город выделил 1000 полицейских, чтобы контролировать толпу, это лучше всего иллюстрирует уровень ажиотажа, в центре которого мы находились. Координаторы тура сказали, что им пришлось закрыть доступ в Мидтаун с западной стороны в тот вечер, когда мы выступали в Медисон Сквер Гарден. Несколькими днями ранее мы играли на Джайент Стадиум в Нью-Джерси, и наше появление решено было обставить с максимальным апломбом - вертолет Чинук подходил для этого как нельзя лучше.

И в лучшие времена Майкл и я были не теми, кому нравится летать, но сейчас в вертолете явно не хватало места для всех нас, почему-то никто не подумал об этом заранее. С нами были наши менеджеры, охрана, гримеры, а с Майклом был его гость - Джулиан Леннон (вопреки тому, что писали в газетах, он был принят в наш лагерь без малейших возражений). И уж точно не это волновало меня в тот момент, когда мы стояли на взлетной полосе. Мы набились в вертолет, как сардины в банку. Пилот предлагал вернуться обратно через 20 минут за второй порцией - без риска, что в воздухе кого-то из нас просто выдавят из кабины или что вертолет свалится в Гудзон. Но нет, никто не хотел быть вторым.

Надо заметить, что перед стартом Майкл был самым спокойным - ха-ха, посмотрим, как ты будешь выглядеть, когда сигнализация завопит электронным голосом, который будет отдаваться в твоей в голове: «Перегрузка! Перегрузка! Тревога! Тревога!» Или когда вертолет начнет нырять и раскачиваться.

«Нас слишком много», - сказал я.
«Успокойся, Эрмс, мы же хотели прибыть с размахом», - со смехом ответил Майкл.

Как же все изменилось со времен нашей поездки в Алабаму, подумал я. Наступал вечер, уже опустились сумерки, и я увидел заголовок в розовом небе: «ДЖЕКСОНЫ ТРАГИЧЕСКИ ПОГИБЛИ В АВАРИИ НА ВЕРТОЛЕТЕ». А потом мы летели над Джайент Стадиумом, скользя над его воронкой, в которой бушевали наши поклонники. Мы заглядывали вниз, в чашу, до краев наполненную людьми, которые смотрели в небо и приветствовали нас. Они знали, что это наш вертолет, об этом объявили на стадионе. Мы приземлились в двух километрах и запрыгнули в лимузины. Думаю, тем вечером мы дали один из самых лучших концертов в нашей жизни, впечатления от которого перекрыли все страхи, что мы испытали по пути туда!

Но все же я предпочитаю передвигаться, когда шины сохраняют контакт с землей. Предконцертная атмосфера в машине всегда была примерно одинаковой: последние напоминания друг другу о поворотах и репликах. Но все, о чем хотел говорить Майкл - это та часть шоу, где он получал возможность продемонстрировать свою любовь к магии. В эпизоде, который он разработал под руководством иллюзиониста тура Франца Харари, один из двух пауков, управляемый электроникой, выползал на сцену и опутывал его ноги, словно готовя жертву для своего будущего пиршества. Майкл притворялся мертвым. Его клали на стол и накрывали сверху. Когда потом Рэнди сдергивал с него покрывало, он должен был исчезнуть, раствориться в воздухе. Это был единственный элемент шоу, который беспокоил Майкла. По пути на стадионы он обговаривал это с Рэнди, которому плохо давалась его роль ассистента в магическом трюке. «Делай это медленнее… подожди немного, прежде чем сдергивать покрывало», — говорил Майкл. «Ты делаешь все слишком быстро, из-за этого зрители успевают разглядеть трюк!» Но Рэнди продолжал тянуть покрывало слишком резко и слишком быстро, и иллюзия ломалась, потому что можно было заметить Майкла, взмывающего в воздух на проволоках и канатах. Мы повторяли раз за разом, смеясь, но Майкл был в отчаянии. Я рад сообщить, что в результате Рэнди отлично справился, доказав, что в магии он может быть не менее упорным, чем в музыке.

Эти поездки на стадион напоминали мне прошлые времена, когда мы все вместе втискивались в Фольксваген Джозефа. За годы наши привычки и наше мышление не слишком изменились. Мы по-прежнему любили творчество, розыгрыши и смех. Для полной идентичности не хватало лишь одного: нашего старого водителя Джека Ричардсона. Сигареты сделали свое дело, он умер от рака легких. Нам очень его не хватало, как за рулем, так и в жизни. В этом смысле 1984-й вообще был трудным годом, потому что мы также потеряли нашего кумира Джеки Уилсона и нашего дорогого друга Марвина Гэя, застреленного отцом в пьяной ссоре. Мы оплакивали всех троих и посвятили тур “Victory” их памяти, потому что каждый из них много значил для каждого из нас. Теряя друзей, мы еще сильнее чувствовали необходимость единения.

В Нью-Йорке мы завели новые знакомства, одним из них была Мадонна, чья будущая звездная карьера как раз находилась в точке между ее первым синглом “Holiday” и фильмом «Напрасные поиски Сьюзен». Одетая во все черное, с глубоким декольте, в майке, открывающей пупок, и с дико взбитыми волосами, она постоянно присутствовала за сценой в Мэдисон Сквер Гарден и в Helmsley Palace — любимом отеле Майкла в Нью-Йорке. Поначалу она вела себя довольно скромно и казалась больше похожей на поклонника из числа VIP-персон, чем на коллегу по цеху. В отеле она курсировала между комнатами Майкла и Рэнди. Для нее это было время, когда необходимо было активно искать контакты и налаживать связи. В итоге она не только подбила клинья под наш менеджмент, Визнера и Де Манна, но и наняла нашего кейбордиста Пата Леонарда, а наш барабанщик Джонатан Моффетт стал музыкальным директором ее Virgin Tour.

Спустя несколько лет стало также очевидным, что она переняла у Майкла много артистических приемов. Его фирменное движение - хватание себя за пах в танце - было многократно использовано в ее видео «Express Yourself». И вы только послушайте “Material World” - этот бит, эту линию баса! По моему мнению, это просто скопировано с “Can You Feel It”. Я с самого начала понимал, что Мадонна крутилась там не просто так, а выискивая того, кто сможет продвинуть ее карьеру. Но в 1984-м Майкл не проявил к ней никакого интереса, и для начала она решила испытать свои чары на Рэнди. Правда, для этого необходимо было устранить одну помеху: с Рэнди была его девушка, причем эта девушка сидела у него на коленях. Немного походив вокруг да около, она начала наступать в открытую, Рэнди пытался объясниться знаками: «Я занят», но ситуация не стала яснее. Как нам еще предстояло убедиться, отшить Мадонну не так-то легко. Не обращая внимания на его подругу, она подошла к Рэнди, взяла за подбородок, засунула ему в рот свой язык, и потом сказала: «Когда закончишь с этой сучкой, позвони мне».

Можете представить, какое отвращение это должно было вызвать у Майкла. Никто не мог ожидать, что в будущем между ними завяжется роман, но в 1991-м Майкл действительно некоторое время «встречался» с Мадонной. Из всех вариантов, которые мог предложить ему Голливуд, это был, вероятно, самый неподходящий. Как быстро понял и сам Майкл.

Деликатный мужчина, в котором было много женственного - и необузданная женщина, в характере которой превалировали мужские черты. Она была очень далека от его идеала: наглая, самоуверенная, не выбиравшая выражений, стремившаяся шокировать своим поведением. Мне кажется, Мадонна действительно испытывала к нему какие-то чувства, но они не были взаимными, кроме того, она допустила два больших промаха. Первым было то, что она укрепила его страхи, касавшиеся отношений между мужчиной и женщиной: он считал, что каждая женщина в первую очередь стремится переделать мужчину. И в подтверждение этого она упорно добивалась от него откровенности, старалась выковырять его из ракушки и заставить смотреть на мир своими глазами. Вторая большая ошибка - она принялась говорить гадости про Дженет, когда однажды вечером они с Майклом обедали в ресторане. Таких вещей он не прощал.

Вскоре после этого он стал проводить много времени со своей старой знакомой, актрисой Брук Шилдс. Она была серьезной, утонченной девушкой, воплощением красоты и изящества. Брук появилась в жизни Майкла в середине 80-х, и он очень увлекся ею. Мне известно, что она часто бывала в студии, когда он работал там в 1991-92 году, и это было время, когда они серьезно встречались. Пускай это ни к чему не привело, они оставались друзьями всю жизнь. Майкл старался постоянно поддерживать с ней связь, почти до того дня, когда его не стало.

+2

48

Расписание тура Victory было составлено таким образом, что мы не были постоянно в дороге все пять месяцев. Несколько раз братья возвращались домой на каникулы, а я использовал это время, чтобы продолжить работу над дебютным альбомом Уитни Хьюстон. Клайв Дэвис по-прежнему горел энтузиазмом по отношению к своей протеже, и как только в туре наступал перерыв, он устраивал концерты для Уитни со мной от на одном, то на другом побережье. Было несколько клубов, где мы часто выступали, например, Limelight в Нью-Йорке, а в Лос-Анджелесе мы подготовили большую программу с хорошей хореографией для промо-вечеринки. Я тогда ничего не знал об этом, но кто-то из лейбла Arista постоянно подбрасывал интригующие материалы для колонок сплетен, чтобы заставить людей думать «они-делают-это-или-не-делают». Однако прессу больше заинтересовало то, что Уитни часто появлялась на публике с женщиной по имени Робин Кроуфорд. Однажды Уитни сказала, что Робин ей "ближе, чем сестра" — этого было достаточно, чтобы писаки начали читать между строк и делать свои выводы. Еще не вышел ее первый альбом, но всех уже интересовала ее сексуальная ориентация.

Хорошо зная, как тяжело приходится Майклу, которого также донимали подобными вопросами и домыслами, я мог ей только посочувствовать, но в студии мы смеялись над этим, потому что, уж поверьте, если вы проведете больше двух минут рядом с Уитни, вы больше не будете спрашивать, для кого горит этот огонь.

Я чувствовал, что она притягивает меня как мотылька, что меня затягивает в ее энергетический вихрь. Клайв подписал нас на CBS для участия в мыльной опере "The World Turns", где мы должны были спеть дуэтом “Nobody Loves Me Like You Do” в сцене свадьбы Бетси (Мэг Райан) и Стива (Фрэнк Раньон). Я вспоминаю момент, попавший в камеры крупным планом: во время исполнения песни она взяла меня за руку, и  — это не было отрепетированным жестом — меня словно током ударило. Чем дольше мы работали вместе, тем труднее было сохранять спокойствие.

Мы вернулись в студию, записали и спродюсировали песни “Take Good Care Of My Heart,” “If You Say My Eyes Are Beautiful,” “Sweetest Sweetest”, и еще две, оставшиеся не выпущенными, - “Don’t Look Any Further” и “Someone For Me”. День за днем мы пели песни о любви, стоя возле микрофона так близко, что наши щеки почти соприкасались, ощущая дыхание друг друга, и чувства, о которых мы пели, постепенно становились нашими чувствами. Один раз, после особенно сильного исполнения, Уитни посмотрела мне прямо в глаза и сказала: «Что же нам теперь делать, Джексон?» Я потерял дар речи от ее взгляда... Потом она развернулась и вышла из комнаты.

Наши песни стали дуэтами искушения и запретной любви, студийные сессии превратились в тайные свидания. В те дни у меня внутри порхали бабочки, присутствие Уитни было опьяняющим, даже просто знать, что она где-то рядом, было счастьем. Я признался себе, что испытываю самые сильные чувства к самой прекрасной женщине, чья душа красотой не уступала ее внешности. Нам становилось все труднее скрывать свои чувства, потому что каждая новая песня разжигала их все сильнее. Я никому не рассказывал об этом, пока однажды Майкл не задал мне невинный вопрос: «Как идут дела с Уитни?» Я уже не раз говорил ему, что «когда люди услышат ее альбом, все с ума сойдут от ее голоса».

«Мы с ней очень хорошо ладим», — ответил я, улыбаясь.
«Она тебе нравится?» — спросил он.
«Да, нравится», — улыбка не сходила с моего лица.
«О, я вижу, что нравится», — он тоже начал улыбаться.
«Она ОЧЕНЬ мне нравится», — сказал я, и его улыбка погасла.
Майкл стал серьезен: «Ты ее любишь?»
«Я не могу ее любить, — сказал я. — Я женат».

Я знал, что именно такой ответ ему хотелось услышать. Я метался меж двух огней: чувством вины от того, что я предаю Уитни, и уважением к позиции моего брата, который в то время все еще был набожным Свидетелем Иеговы. Долгое время я был для него примером, и теперь мне очень не хотелось его разочаровывать. Не могу вспомнить, какими были его точные слова, мы долго и о многом поговорили, но для человека с ограниченным опытом в таких делах он проявил удивительную мудрость. Он не читал мне морали, как сделал бы кто-то другой. Он просто напомнил мне о Хейзел. О семье. О том, что нельзя действовать под влиянием минутного порыва. Он не давал прямых советов, но помог мне понять, что в этой ситуации будет "правильным", и он знал, что я не смогу поступить иначе.

Дружба Клайва Дэвиса тоже помогала. «Как тебе работается с Уитни? Все хорошо, Джермейн?» — спрашивал он. Он всегда встречал тебя с распростертыми объятиями, всегда знал больше, чем говорил, и всегда был готов выслушать. Мы с Уитни пытались вернуться к чисто профессиональным отношениям, но у нее это получалось так же плохо, как и у меня. И тогда я попросил ее сделать перерыв, дать нам время все обдумать. В конце концов наши пути разошлись. Это глубоко ранило нас обоих, хоть мы и понимали, что это было правильным и благоразумным решением.

Вряд ли кто-то радовался сильнее меня, когда в 1985 году дебютный альбом Уитни сразу же после релиза стал сенсацией и продался тиражом 16 миллионов копий по всему миру. Через два года ее следующий альбом стал небывалым достижением в музыкальном мире - подряд два первых альбома вознеслись на первое место в чартах. После записи альбома мы не виделись много лет. С Майклом она встречалась чаще, чем со мной: за сценой на одном из его концертов в Нью-Йорке, и потом снова в 1988 году, когда вместе с Квинси Джонсом она участвовала в представлении Майкла к степени доктора гуманитарных наук Университета Фриска. Я с кривой улыбкой рассматривал их фотографии в газете.

В 1985-м мне позвонил наш общий знакомый и рассказал, что Уитни выпустила новый сингл “Saving All My Love For You”. Как и Майкл, она вкладывала в песни настоящие чувства. Я посмотрел клип и увидел в нем все, что мы недавно испытали в студии, это была наша история — и тайное послание. Думаю, эта встреча была судьбоносной для нас обоих, во всяком случае мое восхищение этой женщиной и ее талантом глубоко и неизменно.


http://www.youtube.com/watch?v=ewxmv2tyeRs

Мы приблизились к концу Победного тура на Доджер Стадиум в ЛА. Семь концертов были полностью распроданы. В туре мы выступили в общей сложности для двух миллионов фанов по всей Америке — долгий путь для 30-40 человек в Клуб Мистера Лаки. Я помню, во время этих последних концертов поливал дождь. Фанаты стояли мокрые до нитки, но все равно были в хорошем настроении и танцевали; впрочем, в Калифорнии почти все люди радуются дождю - нечастому гостю в этих краях. Слухи о нашем успехе и воодушевлении, вызванном нашим воссоединением, уже давно докатились до Европы; мы уже предвкушали тот момент, когда Victory перекинется через Атлантику, и мы снова выйдем на площадки, где нам рукоплескали в былые дни.

Наш американский рейд закончился 9 декабря 1984 года, этот вечер оказался щедрым на эмоций. Тито был прав: никто из братьев не хотел, чтобы тур заканчивался. Но я надеялся, что в Европе нас ждут не менее захватывающие впечатления. И вот мы достигли кульминации шоу, зрители кричали и аплодировали, когда Майкл взял микрофон. Мы решили, что он собирается сказать речь, чтобы выразить наши общие чувства. Но он сделал другое. Он говорил только от себя. «Это наш последний тур и последнее шоу. После 20 лет настало время попрощаться, мы любим вас всех…» Он не предупредил нас, что собирается это сделать. Вначале я подумал, что речь о последнем концерте в американском туре. Все братья не могли поверить в то, что он говорит. Наверное, нам просто очень не хотелось верить, но это действительно был конец, окончательный и бесповоротный.

Что абсолютная неправда, так это то, что мы называли его «маленький засранец» или «подонок», как об этом потом написали. Потому что, во-первых, это вообще не те слова, которыми мы пользуемся; во-вторых, это совсем не то, что мы чувствовали тогда, даже когда осознали, что этой речью Майкл провозгласил свое отделение от Джексонов. Мы хотели сказать ему многое, но никто не собирался оспаривать его решение. Так всегда было между нами. Майкл сказал маме: «Теперь я должен делать это один», и мы были вынуждены это принять — если он хочет расти, неужели мы будем тянуть его назад? Я не собирался притворяться, что он не обидел меня - потому что он обидел, мне было очень больно. Но как бы там ни было, мы никогда не критиковали и ни в чем не обвиняли Майкла, зная, что он любит свою семью, понимая, что это было его профессиональным решением. Главная вещь, которую я хотел бы, чтобы вы знали о нашей семье - мы всегда гордились успехами друг друга. Каким бы тяжелым ни было чье-то решение, семья все равно поддержит. В первую очередь мы - братья. Артисты - во вторую. Я допускаю, что со стороны понять все это было довольно трудно, но в итоге мы просто оставались братьями.

Позднее я осознал, что главным мотивом Майкла был не выход из группы Джексонов, а нежелание иметь дело с грязными закулисными играми. Я знаю, что он не смог бы вытерпеть еще один круг. Имея такой гигантский талант, почему ты должен проходить через все это? Мы хотели с ним выступать, и я думаю, он бы не возражал, если бы речь шла только о шоу, но не об их организации.

Итак, наступил момент, когда нашей связки прутьев больше не существовало. Разделенные. Ослабленные. Хрупкие. Не как артисты — его карьера возносилась все выше и выше — но как братья, как личности. Майкл устремлялся к вершине своей славы, и до тех пор, пока длились хорошие времена, пока успех приносил сказочные богатства, каждый норовил подсесть на его волшебный ковер-самолет, теперь пришло время сбросить ненужный балласт.

Одну свою способность я считал выдающейся - способность узнавать своего брата с расстояния 1000 ярдов. Даже тогда, когда он был в маскировке, например, в тот день, когда он приехал в костюме и гриме во время перерыва в съемках видео “Ghosts”. Его глаза и его аура не позволяли ошибиться. Ему никогда не удавалось меня обмануть. Я знал это, и Майкл тоже знал.

Большую часть 1985 года мы виделись лишь мельком, потому что мы оба вернулись в студию, чтобы заняться своими сольными проектами. Он начал решать нелегкую задачу, как сделать новый альбом, который бы превзошел Триллер. Я начал работу над своим альбомом для Аристы "Precious Moments". Наступила весна 1986-го. Майкл все еще записывал треки, но мой альбом был уже готов. В него вошел мой дуэт с Уитни “If You Say My Eyes Are Beautiful” и песня, которая потом попала в американский Топ-20, “I Think It’s Love”.

Выпустив Precious Moments, я поехал в тур по Америке. В мае я оказался в Лос-Анджелесе, где должен был выступать в Universal amphitheater. Хорошо помню, что подспудно я очень надеялся, что Майкл вместе с другими членами семьи придет посмотреть мое выступление, но при этом я понимал, что он страшно занят работой над Bad. По крайней мере, так мне казалось. Но я не знал, что Майкл очень хочет, чтобы его визит стал сюрпризом, и в то же время очень не хочет, чтобы в толпе начался ажиотаж из-за его присутствия. «Это вечер Джермейна, а не мой», — говорил он Харрисону Фанку. Майкл почти никуда не мог выйти без того, чтобы вокруг него не началась давка, тем более он не мог открыто прийти на концерт, где находились тысячи людей.

Я был в гримерке с моей дочерью Отем и сыном Джермейном-младшим, возившимся возле двери, по другую сторону от которой на посту стояла охрана. И вдруг я увидел в дверном проеме Харрисона со связкой камер, висевших у него на шее. Вслед за ним в комнату вошел Кевин Уилсон, сын комика Флипа Уилсона, чьи шоу мы часто посещали, когда были в Джексон 5. Мы договорились, что Кевин и его приятель Маркус откроют мое шоу комедийным номером. Как выяснилось, они привели с собой за сцену еще нескольких людей.

«А это дядя Вилли», — сказал Харрисон, представляя полного белого мужчину лет сорока, в шляпе, с несколько обрюзгшим лицом. Я почти не обратил на него внимания, так как приближалось время выхода на сцену, но из вежливости все-таки пожал руку этому парню и поблагодарил за то, что он пришел на концерт.

«Я большущий фанат твоей музыки», — сказал он.
«Спасибо», — ответил я — и вдруг оба моих гостя прыснули от смеха. Они так веселились, что я оглянулся посмотреть, не происходит ли чего-нибудь смешного за моей спиной. Но там ничего не было.
«Джермейн, — сказал Харрисон, — это Майкл… дядя Вилли — это Майкл!»

Я вгляделся в «дядю Вилли», его лицо было непроницаемым, но глаза смеялись. «Ох, нет, нет, нет, нет, НЕТ!» — закричал я. Маскировка была настолько совершенной, что я был уверен в том, что смотрясь в зеркало, Майкл удивлялся, кто это, черт возьми, там маячит. Я поместил в книгу фотографию, чтобы показать вам, как невероятно неузнаваем он был в тот вечер. Во время Бэд-тура он часто пользовался этой маскировкой, как и другими, которые позволяли ему смешиваться с толпой и спокойно гулять по Вене или Барселоне.

Он не только успешно меня разыграл, но и вдохновил своим присутствием на концерте. Когда я вышел на сцену, у меня было чувство, что я нахожусь на седьмом небе, потому что я знал, что где-то в толпе, вместе с Дженет и Ла Тойей, находится «дядя Вилли», совершенно непримечательный и незаметный. Люди, сидевшие рядом с ним, не подозревали, что им посчастливилось быть соседями Майкла Джексона.

Майкловская маскировка была его единственным шансом на приватность в людных местах. Теперь он начал опасаться, что его слава может привести к тому, что однажды его застрелят так же, как Джона Леннона.

Внимание прессы и фанов за воротами не ослабевало, и он все больше беспокоился каждый раз, когда пытался куда-то поехать. Фаны со всех окружали его машину, и все, что он мог видеть со своего сидения, это были человеческие тела. Он вздрагивал, когда замечал, что кто-то тянется рукой к своему карману. «Что произойдет, если однажды кто-то достанет из кармана пистолет, а я буду думать, что он тянется за ручкой?» — спрашивал он.

Майкл разузнал все подробности смерти Джона Леннона от рук фанатика Дэвида Чепмена, это лишь усилило его паранойю. Каждый его выезд и возвращение домой становились источником сильного стресса, и это было основной причиной, почему он искал уединения. Майкл начал присматривать для себя укромную недвижимость с большим участком земли подальше от города. Он точно знал, чего хочет, и точно представлял, какое место ему нужно.

Отредактировано Dinara (22-07-2012 13:19:02)

+3

49

Глава Пятнадцатая. Слово - не воробей…

Наш последний тур закончился в декабре 1984 года, и, начиная с этого времени, и вплоть до 1992-го, мы редко видели Майкла, может, всего три или четыре раза в год. Когда такое случалось, в Хейвенхерсте или в Неверленде, я старался провести с ним как можно больше времени, прежде, чем он снова исчезнет без телефонного звонка. Из-за таких редких встреч на НА САМОМ ДЕЛЕ казалось, что мы его не видели, по крайней мере, лет восемь. Его переезд в такую даль, как долина Санта Инез, все только ухудшил; с возрастом мы отдалялись друг от друга и со времением как-то свыклись и с этим. Не могу сказать, почему так произошло.

Может, все началось с меня, когда я выбрал Мотаун, и командный дух стал ослабевать. Может, мы слишком были заняты своими делами и не находили времени для общения. Однако, скажи вы мне сейчас, что карьера и слава во времена Jackons Five, да и во время турне Victory, разделила нас (вне зависимости от бизнес-решений), я бы никогда с этим не согласился. Мы были друг у друга ДО всего этого успеха, и любовь переживет все. Наша близость, наше братство закалялись не в Голливуде, а в печах города Гэри.

Я понимал Майкла, знал, что он был полностью поглощен работой над Bad-туром в 1987-ом и в 1989-ом, перед тем, как окончательно переехать в Неверленд. Мы понимали и то, что исчезновения были вполне в его духе. Но со временем расстояние все увеличивалось, и мы оказались в ситуации, когда пришлось столкнуться лицом к лицу с суровой реальностью.

Он не носил с собой мобильного, так что дозвониться к нему возможности не было. Технологии никогда не были его сильной стороной, и мы вынуждены были звонить в офисы в Неверленде или в Лос-Анжелесе и оставлять сообщения. Одно за другим. Он не перезванивал. Я не понимал, что происходило. «А их вообще передают? Ему на них наплевать? Нам не дают возможности связаться с собственным братом? А если их не передают, он думает, что мы слишком отдалились?»
Статьи, подобные тем, что печатались в журнале People, описывали родственников Джексона: «не в ладах - и связи не поддерживают». Верно только наполовину. Никогда мы не были «не в ладах».

Конечно, мы слышали и колкие замечания непонятных личностей, которые заявляли, что понимали брата. «Он выбрал Неверленд, чтобы не общаться со своей назойливой семейкой». «Братьям нужен не Майкл, а его слава, чтобы пользоваться ею и сделать себе имя». У нас уже было имя: Джексоны. Приятнее всего было услышать что-то вроде «Ему не нужны братья - он и без них прекрасно справляется». Прочтите еще раз: «ЕМУ НЕ НУЖНЫ БРАТЬЯ». Будто бы его успех был единственным, что нас связывало. Вот оно, ложное представление: не многие понимают, что любовь между нами существовала всегда. Любовь была и оставалась тем самым важным, вне зависимости от того, что утверждалось в СМИ. Семья была нашим основанием и подспорьем - всем для нас.

Именно тогда мы начали понимать, что вдали от сцены и от мира шоу-бизнеса, мы толком и не собирались все вместе, чтобы отметить дни рождения или праздники, потому что запрещали правила Церкви. Не существовало общих застольев по вечерам или воскресных дней с гостями. Поэтому, году так в 1988-ом, с моей помощью появился «День Семьи» - все приезжали в Хейвенхерст, болтали, жарили мясо, смотрели кино. Дети наряжались и разыгрывали перед нами сценки. Пару раз к семейным сборищам присоединялся и Майкл, но так было не всегда. Никто не обсуждал дела, для бизнеса существовали «семейные встречи». Мама говорила, что День - это возможность для всех снова «быть семьей». Джозефу же казалось, что он борется за то, чтобы мы не отдалялись друг от друга.

По инициативе наших родителей мы записали песню «2300 Jackson Street» в 1989 году с участием Майкла. Брату хотелось еще и организовать "интервью" с Мамой и Джозефом, где они бы рассказывали о семье, о своей первой встрече, о свиданиях, но эти интервью так и не были закончены. Записи он хранил у себя, под ключом, рядом со своими личными дневниками. Бумага «терпела» все: тексты его первых песен, его воспоминания и заметки о разных людях, с которыми он встречался. Этот архив должен остаться таким, каким его оставил Майкл: закрытым и нетронутым (он хранил и всякие безделушки,  и вещи посерьезнее, альбомы, семейные видео, первые туфельки Рибби, куколки или соски-пустышки своих племянниц и племянников). Именно Майкл решил, что во время тура Victory мы все должны присоединиться к Маме (назад, «к своим корням», в Алабаму) и обязательно запечатлеть на камеру ее визиты к родственникам. Такой основательный подход ко всему «семейному» и одновременное с ним желание держаться на некотором расстоянии казался странным: он будто бы разрывался между самим собой и тем, что для него имело важное значение в жизни. Думаю, что в любой семье есть близкие люди, которые предпочитают оставаться в стороне  - просто я не ожидал, что в нашем случае таким человеком окажется Майкл, либо что он станет таким. Мы прошли путь от «сплоченности навеки» до момента, когда до брата стало невозможно даже дозвониться.

Мы знали, что Майклу нравилось своего рода затворничество - полагаю, артистам иногда нужно «уходить в себя», чтобы продумать и прочувствовать все то, через что они проходят - для того, чтобы потом рассказать об этом в своих песнях. Мы понимали его, и я никогда не забуду то самое первое представление на школьной сцене с песней «Climb Ev'ry Mountain». Где же проходит линия между уединением с целью создания чего-то нового и креативного и одиночеством? Он оказался в ловушке: с одной стороны, выбор жизненного пути, с другой же, бремя славы; наверное, он понимал, что уединение не всегда было его другом, и что жизнь гения может быть самой одинокой в мире. Но когда дело касается семьи, нужно знать одно: что бы ни произошло, мы будем рядом.

Мне же уединение было необходимо по иным причинам.

Мой брак с Хейзел закончился в 1987 году, в основном потому, что я не был настолько силен, чтобы устоять перед искушением. Я подвел ее, и то особенное, что было между нами, стало распадаться.

Я встретил женщину, которую звали Маргарет Малдонадо, и мы стали жить в Хейвенхерсте, после того, как съехал Майкл. Но в 1989-ом ,  все еще не находя себе места, я направился на Ближний Восток, используя, как повод, концерт Рибби. Она оставалась потрясающей танцовщицей с прекрасным голосом. Майкл написал титульный трек ее дебютного альбома, «Centipede», в 1985 году, и она должны была выступать в Дубае, Омане и Бахрейне, чем я и воспользовался. Я не вполне понимал, что мною двигало и решил просто следовать своим инстинктам, собрал вещи и уехал.

Ничто так не прочищает мозги, как поездка по арабской пустыне. Окна в рендж ровере были закрыты, а кондиционер включен на полную мощь. Так я проехал четыре часа, проделав путь от Бахрейна до Эр-Рияда. Самое спокойное, прекрасное (и грязное) путешествие. Лента дороги вилась впереди, продиралась сквозь песок, громадные дюны по обе стороны... Верблюды без наездников, дети за молитвой, палаточные деревеньки бедуинов и радио, арабская музыка. ВСЕ здесь было будто бы во сне. Машину вел Али Камбер, друг из Вашингтона, с которым я познакомился в туре Victory. Али был мне и гидом, и переводчиком; он помог мне изменить жизнь и стал моим лучшим другом.

По пути он указал мне на пальму в пустыне. «Напоминает Голливуд?», - спросил он.
«Здесь ничего нет похожего на Голливуд»- подумал я про себя, но улыбнулся и кивнул.
Он рассказал о бедуинах, о кочевниках. Большие, крепкие семьи. Могут носить все, что душе угодно. Семья, семья, семья - вот, что было главным. Я снова улыбнулся и кивнул.

Мы работали с ним над одним из шоу Рибби в Бахрейне. На следующий день он пригласил меня к себе домой. Несмотря на шумиху в доме («Джексон» приехал!), все дети оказались воспитанными и вежливыми. Видно было, что им очень интересно, но они вежливо ждали своей очереди, и задавали вопросы только тогда, когда заканчивал говорить кто-то другой.

В такой обстановке я посмотрел на вопрос веры совсем с другой стороны. Все, о чем заявлял Мухаммед Али, становилось понятным. Я вспомнил день, когда он провел меня в Мамин офис в Хейвенхерсте, закрыл двери и сел на стул, прямо передо мной. «Послушай. Я должен сказать тебе кое-что очень важное. Посмотри на меня. Поверь в мои слова». Он начал перелистывать страницы Библии, указывая пальцем на (как ему казалось) противоречия. Под крышей Маминого дома. Понимая, что здесь царит Иегова. Тогда я начал посещать встречи Нации Ислама, но проповедник Фарахан (прим. перевод. - в  оригинале исползуется слово "Minister", по ссылке в Википедии говорится, что Фарахан был наставником Майкла) не достучался до моего сердца. Сейчас же, сидя в окружении прекрасной семьи Камбер, я почувствовал: время пришло. Тогда я сказал Али, что мне необходимо отправиться в Эр-Рияд, полететь в Джидду, а затем на машине доехать до Мекки.

+3

50

Аль-Масджид аль-Харам в Мекке; семь кругов Каабы - огромный камень, задрапированный в черное. Священный центр для молитв в полной тишине. И пока я молился, за свою семью, за своих братьев, я будто начал скользить по земле, а не ходить. Я услышал шум сцены и рев толпы, ниоткуда. Ничего не ощущать пальцами и чувствовать эйфорию.
Али Камбер позже скажет, что я раньше верил в то, что вижу. Сейчас я верил, что вера - это что-то внутри тебя, возможность чувствовать и есть вера.

Огибая камень круг за кругом, я знакомился с разными людьми. Объединенные одной целью, мы шли в одном и том же направлении. Все вместе. Так происходит и с Рамаданом. Неважно, на каком мы расстоянии друг от друга, мы воздерживаемся от пищи, от рассвета до заката. Синхронно, в гармонии. Все мое существо отзывалось на этот призыв.
Я видел, как они выстраивались в ряд, когда приходило время молитвы. Омывались, потому что гигиена обязательна. Никогда не клали Коран на пол у ног, потому что это демонстрация неуважения. Порядок, чистота и уважение. Меня так и воспитывали.

В Калифорнию я вернулся новым человеком. Мы с Маргарет, Джереми и Джорданом выехали из Хейвенхерста и перебрались в двухэтажную квартиру в Беверли-Хилз. Я собирался записать следующий альбом с Аристой. Девяностые, новое начало. Я поклялся отдать всего себя воле Господа и намеревался стать лучшим человеком.
Однако, семь кругов вокруг Каабы не гарантируют всего, потому что жизнь продолжает играть с тобой, и иногда ты не проходишь ее тесты. Стать лучше… Порой принимаешь наихудшие решения и учишься на своих ошибках.

Шел июнь 1990-го. «Боли в груди», так они передали по новостям. Брата везли в отделение экстренной помощи в госпиталь Св. Джона в Санта-Монике, видимо, он в это время жил в своих новых апартаментах в Сенчури Сити. Помню, я сказал себе, что мне нужно выезжать, потому что рядом с ним никого не будет – семьи в городе не было.

Найти госпиталь было очень легко – над ним кружили вертолеты, а все дороги были забиты машинами с телевизионщиками. Навеки в западне. Добравшись до его комнаты, я увидел Майкла в больничной одежде, вокруг него гора подушек. Не «боли в груди», а жуткие головные боли, пульсирующие (я предположил, что последствия старой травмы, ожога). Тогда он принимал болеутоляющее, демерол, внутривенно, но жаловался на жжение в руке. Я позвал медсестру, которая поправила иглу. На прикроватном столике лежали две книги: одна о браке и разводе, другая – о налогах. Может, для человека, не стремящегося заковать себя в священные узы и имеющего собственного финансиста, этот момент показался бы странным – но для Майкла, который всегда чему-то учился, все было вполне естественно.

«Так вот почему у тебя голова болит», - пошутил  я, и брат улыбнулся. Может, если есть желание расширить горизонты, стоит обратить внимание на книги об Исламе?

Я знал, что ему станет интересно. Фактически, я в первый раз поделился с ним своими впечатлениями о Мекке. Мы обсудили кое-какие вещи духовного плана, что было не в новинку: еще детьми мы часто представляли себя вне своих тел, будто смотрели на себя со стороны, чтобы яснее видеть то, что мы делаем на сцене, как выступаем. Майкл обычно говорил, что нужно «видеть себя глазами зрителя». «Так мы развиваемся и становимся лучше».

«Именно этому учит Ислам», - сказал я. «Быть лучше».

Он попросил меня принести ему все книги, которые у меня были, как только я с ними закончу. «Но есть еще кое-что, особенно срочное», - серьезно сказал он.

«Я позову сестру. Что тебе нужно?»

Майкл улыбнулся. «Шоколадный торт…У них тут они классные. Достанешь мне кусочек?»

Уплетая торт, мы болтали обо всем, а потом я рассказал ему о главном: я переезжал в Атланту для работы над новым альбомом с двумя крутейшими продюсерами с Л. А.  Рейдом и БейбиФейсом, которые основали ЛаФейс Рекордс совместно с Клайвом Дэвисом и Аристой. Сегодня Л.А. Рейд знаком людям по программе The X Factor, но тогда они вместе с БейбиФейсом только вступали на путь, который сделает их величайшми хитмейкерами в музиндустрии.
«Эти ребята станут для меня Квинси Джонсом», - сказал я Майклу. Я был очень рад такой возможности.
Он пожелал мне удачи.  «Просто будь внимателен. Работай над своим собственным материалом». Совет, пусть и несколько запоздалый.

Уже темнело, день сменялся вечером, и брат устал. Я хотел остаться рядом с ним, хотя он настаивал на том, что с ним все порядке, и что я должен уехать домой. «Это необязательно», - сказал он.

«Не волнуйся, я хочу остаться. Просто засыпай».
В ту первую ночь я не хотел оставлять его в одиночестве в больничной палате. Я задернул шторы и выключил свет. В углу стояло большое кресло, которое выглядело достаточно удобным. Когда Майкл закрыл глаза, я свернулся клубком в кресле и уснул до рассвета.

ПЕРЕЕЗД БЫЛ ДЕЛОМ НЕЛЕГКИМ. Я забрал все, кроме кухонной раковины, выбрал с Маргарет миленький дом на Уест Пейсиз Ферри Роуд в колониальном стиле в Бакхеде, Атланта, записал детей в новую школу. Мы подписали годовой контракт на аренду жилья и провели первые недели, обживаясь в новой для нас среде. Мы даже посетили пару баскетбольных матчей, а Храбрецы теперь стали для нас любимой командой.

Одновременно с домашними делами я вел переговоры с командой Л. А.  Рейда и БейбиФейса, но выпуск альбома пока откладывался. Я не привык сидеть сложа руки и воспользовался временным затишьем, связавшись со Стэном Маргулис, продюсером телевизионных сериалов «Roots and The Thorn Birds» и «The American Dream» (последний был основан на нашей собственной истории вплоть до 1992 года). Стэн рассказал мне о том, что у него имеются семнадцать часов отснятого материала про Тутанхамона, и он хотел бы, чтобы брат сыграл фараона. Интересно ли было бы это Майклу? «Уверен, что он с радостью согласится», - ответил я. «Дайте мне пару дней, я свяжусь с ним и перезвоню вам».

Я оставил сообщение в офисе брата. Ждал ответного звонка в Атланте до трех часов ночи. Ничего. Я снова позвонил, и снова оставил сообщение. Никакого ответа. Я не мог понять причины, потому что тот Майкл, которого я знал, от таких возможностей не отказывался. Но то, что происходило, со временем становилось вполне обычным делом.

0

51

Так прошло три месяца. Девяносто дней полной тишины со всех сторон. Самое бесполезное, самое беспокойное время, когда ты не находишь себе места. В конце концов мне позвонили и сообщили нерадостную весть: cудя по всему, Л. А.  Рейд и БейбиФейс работали с каким-то другим артистом. Я был вне себя. «Неудивительно, что сами они не захотели позвонить», - подумал я.

«С кем это, другим?»
«Тебе не понравится», - сказали мне.
«Почему? Кто, *****, это такой?»
«Это твой брат, Майкл».

Я положил телефонную трубку, жена спросила меня, что происходит. Я не смог ей ответить, не было слов. Вопросы, одни вопросы. Майкл знал о моем проекте и радовался вместе со мной, почему, почему у него те же продюсеры? Почему, когда я был связан с ЛаФейс Рекордс, почему они мне не сообщили сами? Почему все оставили меня тут, в Атланте, а сами за спиной творят такие делишки? 

Шли недели, а ответов на эти вопросы все не находилось. Мне не звонили продюсеры, не звонил и мой собственный брат. Я обратился к учениям из Корана, а особенно к одному из них, к хадису – мудрости пророка Мухаммеда – и повторял его про себя, снова и снова. «Силен не тот, кто насаждает силу свою среди людей. Силен тот, кто контролирует себя во гневе». И, руководствуясь этими словами, я старался их проживать, а не просто повторять про себя.

Я все еще был связан контрактными обязательствами с ЛаФейс Рекордс и Аристой на более чем один альбом, так что выбора не было, приходилось ждать продюсеров и привыкать к горьким мыслям. Когда продюсеры, наконец-то, были готовы к работе, выяснилось, что и Майклом они были недовольны. Уж не знаю, какие там были договоренности по студии, но я не думаю, что они включали и обязательное участие в процессе аудиоинженера и продюсера Майкла – Брюса Свидена. Брюс годами работал вместе с братом, оттачивая его уникальный звук, и его присутствие считалось обязательным. По настоянию Майкла Брюс ВСЕГДА находился за пультами в аппаратной.  Что-то в этом процессе пошло не так. Добавились и разногласия по поводу песен, которые писали ему продюсеры: Майкл не хотел их исполнять. Вот это, на мой взгляд, показалось им основательной пощечиной по лицу. Тем понятнее оказался телефонный звонок и разговор, в течение которого со мной поделились хуком из песни под названием «Word to the Badd» (песня была написана для меня).  Слова, сдобренные толикой эгоизма,  звучали так:

Дело не в тебе,
Дело не в том, чем ты занят,
Тебе плевать? Да и мне тоже!
Ты заботишься только о самом себе,
Ты все у меня отбираешь,
И это длится годами…

Яростные строки легли  на благодатную почву. Хотя дело было не только в этом. Я все еще был зол на Майкла, а энергия, которую я так долго сдерживал, наконец-то нашла выход; идеальный выплеск эмоций, бездумный, ты просто отпускаешь себя на волю. В студии все получается так, как надо. Музыка в этом смысле работает как катарсис, и мой случай не является единственным в своем роде. На самом деле, такой способ выражения эмоций для меня обыкновенен, я привык к нему, вместо того, чтобы говорить брату что-то напрямую.

Но одно дело – записать вокал, совсем другое – выпустить сингл. Думаю, когда ведешь дневник, ощущения схожи. Записываешь слова на бумагу, фиксируешь эмоции и веришь им. Но тебе же не придет в голову потом официально их издать. Добравшись до студии, я получил от Л.А. Рейда и БейбиФейса заключительный вариант песни с одним интересным куплетом:

Весь перекроен
В своем мире
Ты уже не понимаешь, кто ты есть,
Как только представилась возможность,
Поменял обличье,
Что, цвет свой не по нраву?

Мишенью был именно Майкл, и я это понимал. В тех строках были отражены ложные представления о брате, я с ними был не согласен, в отличие от тона песни. Как только она оказалась у меня в руках, я выложился на все сто, таким эмоциям могли бы аплодировать врачи-психотерапевты, сомневаюсь насчет фанатов Майкла. По наивности своей я ни на секунду не задумывался о том, что эти слова услышит кто-то еще кроме двух продюсеров и одного звукоинженера, потому что, как я себе это представлял, эта версия никогда не будет выпущена. Закончив работу над первым вариантом, (а мне стало легче, гораздо легче) мы записали другую, официальную, версию песни «Word to the Badd» совместно с T-Boz из группы TLC. Хук остался тем же, но без какого-либо намека на брата. Не думал я об этом и позже, когда мы встретились снова, чтобы закончить альбом (он должен быть выйти в 1992-ом). Там была одна песня, на которую я возлагал особенные надежды: энергичная мелодия, взрывной бит. Она называлась «You Said, You Said».

Не помню, где я был, когда взорвалась бомба. Помню только телефонный разговор, меня спросили, слушал ли я радио. Так я узнал, что именно первая, гневная, версия песни каким-то образом просочилась во внешний мир.

Кое-кто не смог удержаться, и одна из радио-станций в Лос-Анжелесе, наряду с ее же подразделением в Нью-Йорке, развлекалась тем, что перескакивала со строк «поменял обличье, что, цвет свой не по нраву?» к синглу Майкла «Black Or White». Я был в ужасе: наверное, так себя ощущают преступники, которые смотрят на видеозапись с места преступления и видят себя с пушкой в руке. И пусть я не признался, но докательства были на виду. Теперь моя физиономия светилась на всех экранах с бегущей строкой: «Видели ли вы этого убийцу?» Виновен и точка. Как же стыдно.

И как же глупо было доверять «студийному катарсису» и упустить контроль. Вот оно, проклятое свидетельство: Джермейн Джексон поет песню, в которой звучат агрессивные слова, осмеивающие Майкла Джексона. Предательство, яснее некуда.
Я сразу же позвонил единственному человеку, который мог сохранять спокойствие в такой ситуации, мистеру Горди.
Его комментарии были четкими и ясными, как раз вовремя.

«Ты написал?»
«Нет»
«Но спел-то ты?»
«Да»
«Был зол, когда пел?»
«Да»
«Ну, что тебе сказать, теперь все на тебе, Джермейн. Больше ничем помочь не могу».

Просле того звонка я, должно быть, целый час сидел в машине, злясь на себя, желая буквально голову себе разбить, сначала о переднюю панель, а потом о лобовое стекло. Хотелось позвонить Майклу, но какой в этом был смысл? Я бы оставил сообщение, на которое не получил бы ответа. Сейчас особенно. Хотелось рассказать всему миру о том, что в произошедшем нет моей вины, и хотелось, чтобы мир поверил в эту ложь. Потому что «настоящий я» был не виновен, в этом и состояла правда. Но нужно было брать себя в руки и выйти на люди.

Я решил пойти на CNN к Ларри Кингу. Постарался объясниться, подобрать верные слова, заявить о «смягчающих обстоятельствах». Пытался объяснить, что песню никогда не пел, не говоря уже о записи. На самом деле уже ничего не имело значения. Кроме наших отношений с Майклом. Разумеется, он позвонил Маме, чтобы выяснить, что происходит, понять,  ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ли это мой голос  на той записи. Он не мог в это поверить. Никто не мог. Близкие мне люди смотрели на меня, задавали вопросы («О чем ты думал?»). Ответов у меня не было. Злость и гнев уже не объясняли ничего.

+1

52

Но у нас была Мама… Мама, которая могла примирить кого угодно. Именно она созвала «семейный совет» в Хейвенхерсте для того, чтобы мы смогли поговорить с глазу на глаз.
«Не слушай СМИ, не думай о том, что тебе насоветовали. Разберись со своим братом по-мужски, выслушай его», - сказала она Майклу.
На моей памяти это был первый раз, когда нам с братом пришлось «разбираться» вот так, лицом к лицу. Мы собирались вскрыть эту «язву», и обсудить все как есть, без лишних слов.

Я был наверху, когда услышал его голос в лобби и еще что-то – приглушенное перешептывание – звук, который обычно связываешь с неприятной встречей. Спустившись вниз, я увидел Майкла, Маму и Джозефа – все трое ждали меня в библиотеке. Брат сел справа, наши колени почти соприкасались. Было видно, как он напряжен. Рядом с ним сидела Мама, Джозеф занял место напротив меня, в самом дальнем углу. Не могу вспомнить случая, когда между нами вспыхивала вражда, такого не бывало даже в детстве. Чувствовалась неловкость, которая была нам чужда. Началось все с расстояния. Теперь вот это.

Сперва мы старались не смотреть друг на друга. Майкл уставился на пол, я пристально смотрел на Маму. На лице Джозефа читалось желание разбить нам лбы, один о другой, но он сдерживался: видимо, отец ждал, что сыновья разберутся сами.
Начала Мама с напоминаний о любви и близости, с того, что такого никогда не должно было произойти. Я стал говорить. Не извиняясь, а объясняя. До сих пор четко все помню.

- Раньше мы были так близки, - сказал я, - но прошло восемь лет… Восемь лет, Майкл. Мы толком и не разговаривали. И я сейчас не только о себе говорю, я говорю о всех нас.
Он взглянул на меня. Наши взгляды встретились.
Я продолжил:
- Восемь лет, и все вокруг лепят росказни о семье, будто знают нас, знают тебя, мы должны были держаться вместе, но ты отдалился и…
Он прервал мой монолог:
- Значит, я заслужил такой ответ, за восемь лет? Было ТАК больно, я не ожидал... Не от тебя, Джермейн.
- Я ее не писал.
- Но спел.
- Я был расстроен, ты же понимаешь, что на самом деле я так не думаю.
- Там ТВОЙ голос, – продолжил он, настаивая на своем.
Я смотрел на него и видел боль в его глазах. Она меня убивала. Я был за все в ответе.
- Мне жаль, что я тебя обидел,  - сказал я.
Я попытался объяснить причины, побудившие меня пойти на такой шаг как предательство, рассказал о том, как я оставлял миллион безответных сообщений и как ужасно себя при этом чувствовал.
- Как тот случай с фильмом про Тутанхамона, когда ты не отреагировал...
-  Я ничего не слышал о фильме, - удивленно сказал он. – Я ничего не получал.
- Ну вот, разве ЭТО тебе ни о чем не говорит? Они просто тебе ничего не передают!

Я все больше волновался, понимая, что мои подозрения подтверждались: сообщения отфильтровывались людьми, которые находились  «на страже интересов» Майкла.

Брат пообещал разобраться.
Я повторил, что даже эта странная ситуация не объясняет того, что происходило между нами в течение последних восьми лет. «Раз решили высказаться, значит, дело нужно довести до конца», - подумал я.
Майкл начал долго говорить о том, что он был просто слишком занят, что в его действиях не существовало никакого умысла. Он продолжал и продолжал, о поездках, о турах, о записях и съемках. Я все понял, однако, посчитал, что услышал уже достаточно.
«НО, МАЙКЛ, МЫ ТВОЯ СЕМЬЯ!» -  закричал я, и, в отчаянии, стукнул кулаком по кофейному столику. Чашки и блюдца подскочили на серебряном подносе, а брат аж подпрыгнул на месте. В этот момент он показался мне настолько хрупким и уязвимым, что я сразу же почувствовал свою вину за случившееся.
«Извини,  - сказал я. - Не хотел тебя пугать»

Майкл улыбнулся. «Посмотри на себя, ты чего такой дерганый!» - сказал он и начал смеяться. Еще детьми мы всегда хохотали, попадая в переделки, и хихиканье брата снова заставило меня вспомнить былое. На этом всем стало гораздо легче. Мы расслабились, и то, что минуту назад казалось настолько важным, превратилось в нечто глупое и бессмысленное. Мы закончили, признавшись друг другу в обоюдных грехах, оба встали, крепко обнялись, и почти в унисон произнесли: «Я люблю тебя».

С того самого дня Майкл стал гораздо чаще появляться на Днях Семьи, да, не так, как это было годами раньше, но появлялся. Главное, что ситуация в итоге прояснилась.

И по сей день некоторые из поклонников Майкла вменяют мне в вину историю с песней, хотя впоследствии сам Майкл стал относиться к ней по-другому. Не это имело значение. Прощение – все дело было именно в нем. В семье ссора всегда воспринимается иначе, в нашем же случае, когда свидетелями происходящего стали люди извне, ситуацию искусственно раздули до невероятных размеров, и мнение о нас, как о семье неблагополучной только укрепилось. Иногда даже казалось, что нам не позволено было ссориться, и многие думали, что мы всегда находимся «в состоянии войны». Правда же состояла в том, что проблемы в нашей семье не сильно отличались от проблем в любой другой – и я был тому причиной, и слава Майкла. К счастью, мы смогли пережить случившееся и оставили обиды позади. 

Для того, чтобы разорвать узы родства, необходимо нечто более весомое, чем просто опрометчивые слова.

+2

53


http://www.youtube.com/watch?v=poLRVgRW9W0

0

54

Да Джермейн, ты вроде оправдался, но зависть так и прет из тебя, прикрываясь семьей и высокими материями

0

55

Глава шестнадцатая. Неверленд навсегда.

Неверленд был создан с целью стать идеалом «жили долго и счастливо» для Майкла. Не то, чтобы это был романтический замок на горе, но поместье было идеально изолировано от внешнего мира, и обладало захватывающим очарованием. Я даже сомневаюсь, было ли на Земле более волшебное место, чем это, не считая Диснейленда. Возможно, воспоминаний, связанных с этим местом, у меня меньше, чем с 2300 Джексон Стрит, или Хейвенхерстом, но они не менее яркие, чем те.

До сих пор, каждый раз, когда тёплый бриз обдувает моё лицо, и я слышу мерное журчание фонтана вперемешку с детским галдежом, мысленно я возвращаюсь в счастливую долину моего брата и виду его, окружённого играющими детьми. Я вижу его в одной из его неизменных шляп, бегающего по свежескошенной траве за бассейном, вооружённого водяными шариками, или водяным пистолетом, дразнящего и обливающего команду соперников. Я вижу его на заднем сидении огромного Пиратского Корабля в парке аттракционов, ожидающего, пока корабль достигнет самой высокой верхней точки и тогда из его карманов высыпается поток конфет на всех сидящих внизу.

А ещё я вижу его на маленьких машинках – картах, управляющего лучше, чем у него когда-либо получалось на Лос-Анджелесских хайвеях, заливающегося звонким смехом, когда мы врезаемся в него со всех сторон. Я вижу его в кинотеатре, вжавшегося в кресло и метко швыряющего поп-корн в кого-нибудь на первом ряду. И это забавно, ведь именно Майкл – последний, кого эти люди могли себе представить в этом месте. Я вижу его, гуляющего по территории вокруг озера, несущего огромный зонтик, чтобы уберечь себя от солнца, направляющегося к группе индейских типпи. Я вижу его в гольф карте, оборудованном в стиле мини Роллс-Ройса, или Бетмобиля, укомплектованного крутой стереосистемой.

Я вижу его, лазящего по дому, когда «Майкл Джексон» висит в шкафу, а он шуршит на кухне – утром, или ночью – уже не такой рафинированный, в белой майке с V-образным вырезом, пижамных, или спортивных штанах и чёрных бархатных домашних тапочках с золотым гербом и буквой «М» на босу ногу. Я вижу его так ясно, как будто это было вчера. Я вижу его и не хочу это забыть.

И, если вы только что читали это, то вы увидели взрослого человека, ведущего себя, как ребёнок – не стеснённого обязательствами, и разрешающего внутреннему дитяти беситься в любой удобный момент. Если вы увидели это, то вы осознали истинную правду о том, кем на самом деле был Майкл, находясь в единственном месте, где ему было позволительно быть собой.

То, как люди осуждают эту правду и накладывают свои видения «нормального» поведения всегда будет больше говорить о них, чем когда-либо говорило о Майкле. Возьмём Мартина Башира – британского тележурналиста, который внёс всё своё непонимание ребячества Майкла в фильм, снятый в 2003 году. На камеру, Майкл рассказывал ему, как он любит лазить по своему огромному дубу и, сидя в его ветвях, писать песни, будучи в единении не только с природой, но и со своим прошлым: дерево за окном нашей спальни в Гери; ствол дерева, который он на счастье потрогал в Аполло; хворостинки Джозефа, научившие нас единству; схема семьи, в которой родители – это ствол, а дети – это ветви.

«Я люблю лазить по деревьям» - сказал Майкл Баширу. «Полагаю, это моё любимое занятие. Битвы водяными бомбочками и деревья».

Башир не осознал сказанного, потому наложил на услышанное свою проекцию нормальности.

«Ты не предпочтёшь заняться любовью, или сходить на концерт? Ты действительно имеешь это в виду? Ты предпочитаешь лазить по деревьям и устраивать водяные битвы?»

Позднее он напомнит Майклу, что ему уже 44 года. И это был тот самый прокол журналиста. Независимо от того, как посторонние воспринимали Майкла, он оставался тем, кем он был. Незыблемым фактом оставалось и то, что мой брат смотрел на мир глазами ребёнка. Возраст, статус, личность и даже ожидания других людей не смогли ничего с этим поделать. У него было детское сердце, и он так и не вырос из детского энтузиазма к забавам – именно поэтому он имел невероятно естественное родство с детьми.

Люди с предубеждёнными взглядами на жизнь могут превратить эту характеристику в то, чего на самом деле не было, но если вы примете его детский дух, то, считайте, вы на первой ступени к пониманию его природы и его умению находить радость в самых простых вещах. Это «норма»? Возможно, нет. Но я никогда не забуду цитату, которую кто-то когда-то прочитал мне: «Норма – это всего лишь то, что ты знаешь недостаточно хорошо». Очень ограниченное количество людей знали Майкла достаточно близко, и он был настолько «нормальным», насколько это возможно для человека, живущего столь неординарной жизнью. Возвращаться обратно, чтобы снова и снова оказываться в детстве было для него самой нормальной вещью в мире. Возможно, Майкл не подходил под представления других людей о нормальности, но это, пожалуй, только потому, что его чувство сострадания было действительно редким. Но действительно узнать его можно было только полюбив его и узнать, что такое Нэверленд на самом деле можно было лишь посмотрев на него: чудесный игрушечный город, наполненный невинностью и развлечениями. Я всегда говорил, что мой брат с лёгкостью мог бы быть преемником Уолта Диснея, Уильяма Хэмли, или Фредерика Шварца. Объективно говоря, Нэвердленд был так же просто красив, как и их гениальные творения.

Как бы гости ни прибывали в Неверленд – по земле, или по воздуху – один элемент ландшафта был виден отовсюду. Горный пик – с одной стороны девственно чист, с другой заросший деревьями и кустарниками, был первой деталью, которую мы всегда высматривали либо с вертолёта, либо с Трассы 54, ведущей из Санта-Барбары. Если вы не упускали из виду этот пик, передвигаясь по спиральной дороге, то заблудиться не представлялось возможным. Майкл назвал её гора Катарина в честь мамы, ведь горы являются олицетворением всего незыблемого, надёжного и духовно сильного. Катарина Стрит вела к станции игрушечного поезда, носившей название Станция Катарины. Мама прославлялась в деталях и даже вдали от Майкла всегда была частью его жизни.

Она была первой из семьи, положившей глаз на его будущий дом, как раз после его возвращения из Европейского тура «Бэд». Когда мать и сын приехали в имение, их встретила карета, достойная сказки о Золушке, в которую были впряжены два чистокровных клейдесдальских скакуна с двумя кучерами на «козлах». В конце витой дорожки, идущей через открытые поля, они завернули за правый угол основного дома. Огромные дубы отбрасывали тень на просторный двор с каменной кладкой и статую Меркурия, размещённую в центре маленькой детской карусели. Слева от неё, через двор, были гостевые домики, стоящие на берегу огромного озера. Мама совсем не удивилась, выяснив, что Майкл нашёл поместье, снова оформленное в стиле Тюдор, и предыдущий владелец сделал все внутренние работы опять же в стиле этой эпохи: дубовые стены и потолки, отделанные лакированными деревянными досками. Тёмные тона дубовых перекрытий, кирпичная кладка, латунные элементы декора, и сводчатые окна – в этом доме сразу возникало ощущение дома мечты – резиденция на 13 000 квадратных футов, окружённая каменными дорожками, вокруг гравий и ухоженные газоны, зелёные, как на лучших полях для гольфа в мире.

Также у Майкла были клумбы всех цветов радуги, опять же, самые зрелищные из всех, что я видел, созданные под вдохновением от гигантских цветочных часов, расположенных в Женеве напротив железнодорожного вокзала. Вы могли пройти к ним, следуя по узкой дорожке, идущей вверх по склону и огибающей дом. Внутри дома в огромном вестибюле стояла статуя дворецкого в натуральную величину, держащая поднос с печеньем. По левую руку от вас находилась гостиная с роялем, заставленным семейными фотографиями и миниатюрной, пятифутовой моделью средневекового замка на полу в центре комнаты – шато, на которое Майкл положил глаз ещё находясь во Франции. Справа была библиотека, наполненная запахами старых книг и бархатных фотоальбомов. Его библиотекой могла бы гордиться даже Роуз Файн.

Но что посетители практически всегда упускали из виду, входя в огромный холл, так это большая деревянная дверь, сразу справа от входа. Её всегда ошибочно считали входом в маленькую комнатку для отдыха, но, на самом деле за ней находился длинный узкий коридор, ведущий через середину имения, перед тем, как завернуть налево, в жилую часть дома, предназначенную для Майкла. Внутри была гостиная, ванная комната, игровые автоматы и лестница, ведущая наверх, в спальню. У него также была вторая спальня, обставленная по высшему классу – расположенная в основном доме. В неё можно было добраться только по широкой лакированной лестнице, ведущей из фойе. Всё в этом доме было роскошным.

+2

56

Я стоял на ступеньках во время своего первого визита и старательно пытался переварить всё увиденное, а ещё вспоминал того малыша, который, трепеща в душе, бродил по огромному дому мистера Горди в Бостоне. Об этом ли ты мечтал тогда, ещё ребёнком? К этому ли ты стремился всё время? Я нашёл одну из частей ответа на свои вопросы там, в гостиной в стиле кантри. Там висели огромные портреты Майкла. На одном из них он был изображён в короне, выглядел очень представительно. На другом – в костюме милитари, декорированном всяческими медалями и эполетами, выглядел по-командирски. Я мгновенно вспомнил портрет мистера Горди, одетого в наполеоновском стиле и улыбнулся про себя.

Неверленд был уникален в своей организации. Он имел свою собственную маленькую армию, состоящую из приблизительно шестидесяти служащих, включавшую семь, или восемь поваров на кухне, отдел по уборке имения, группу служителей в тематическом парке, команду людей, ухаживающих за животными, несколько садовников и охрану. У Майкла даже был свой офицер по охране здоровья и безопасности, пожарная часть и пожарная машина, укомплектованная двумя рабочими пожарными.

Я мгновенно понял, почему дом и его безлюдность, одиночество имели такое близкое отношение к Майклу: по сравнению с Хейвенхерстом, это имение было размером с планету. Вместо ограниченного пригородного садика, отделённого забором от главной дороги, он имел сотни акров, чтобы бродить в уединении, и лишь горизонт был его границей. Он мог оставить входную дверь открытой и уйти на прогулку, а утром вернуться домой на гольф карте. Неверленд был настолько же свободен, насколько был бегством от реальности. Чтобы хоть немного составить представление о его обширности, объясню следующее: разработанная часть ранчо вместе с зоопарком, парком аттракционов и всеми строениями занимала около пятидесяти акров, но там всё ещё оставались остальные 2’650. Майкл мог усесться за руль и спокойно затеряться в окружающей красоте. Когда он уезжал подальше от окультуренных территорий, он мог брать штурмом множество кривых дорожек, спускаться в другие долины и при этом быть на своей земле. Это были практически ковбойские земли из старых вестернов – старые дубы, огромные коряги, перекати-поле, кисточки травы – и вот ты уже ожидаешь, что вот-вот перед тобой появятся караван повозок с первыми поселенцами американских земель, жаждущими воткнуть флаг в свою территорию и клянущимися, что никто и никогда не отнимет у них мечту владеть кусочком мира.

Снаружи разглядеть Неверленд практически не предоставлялось возможным. Даже когда коричневые ворота медленно открывались, у вас появлялось ощущение, что вы въезжаете не в домашнее поместье, а в большой парк аттракционов. Там была личная дорожка, лишь обрамлённая деревьями и уходящая далеко в поля. Потом первым, что вы замечали, был двухэтажный Неоплан – дом на колёсах, огромный автобус, припаркованный под навесом в специально отведённом для него дворике, ждущий поездки на съёмки, или тур. Он был обставлен, как лучшие отельные номера – телевизорами с плоским экраном, с роскошными кроватями, диваном и большой ванной. На втором этаже были расположены кремовые кресла из самолёта с тёмно-красным кантом. Окна были настолько высокими, что, когда автобус ехал, Майкл говорил «будто мы летим». Даже его автобус отражал его мироощущение.

Потом посетитель прибывал к основному большому въезду в дом, который был знаком мне по старой памяти – такие же чёрно-золотые стальные ворота были в моём доме в Брентвуде. Их отвезли на склад после того, как соседи начали жаловаться: «Рядом с тобой мы живём, как рядом с принцем из Аравии». Когда Майкл искал впечатляющие ворота для въезда, он уже знал куда идти. Он добавил на них золотой герб войск Великобритании: льва и единорога и девиз “Honi Soit Qui Mai Y Pense”, в приблизительном переводе означающий «Стыд с тем, кто думает об этом, как о зле». Он разместил этот девиз на воротах задолго до того, как полиция и Мартин Башир прошли под чёрной аркой с золотой надписью «Неверленд» и именем «Майкл» в короне. Майкл всегда был очарован королевскими мотивами, и он безудержно любил роскошь и церемониальность британской монархии. Вход резюмировал Неверленд для меня: истый Голливуд с его экстравагантностью, но невероятно английский с его вдохновением.

Сразу за воротами, слева, витрина крошечного магазинчика, заставленная всевозможными видами конфет и несколько фигур, облачённых одежду эпохи Голливуда 50-х годов. Такой вот музейный вход. Несколькими метрами дальше можно было увидеть колею маленького паровоза – он колесил по территории поместья, развозя пассажиров в парк аттракционов и зоопарк. Бабблз и остальная живность из Хейвенхерста присоединились к жирафам, слонам, львам, тиграм, аллигаторам, волкам и орангутангам, верблюду и нескольким видам рептилий, а также разнообразным птицам, привезённым из Южной Америки. Каждое животное было помещено в свою отдельную клетку или вольер. Ах, да! Ещё были клейдесдальские лошади. На некотором отдалении вы могли увидеть основной дом, но, до того, как туда подъехать, приходилось пересекать двойной арочный каменный мост, в две полосы шириной, перекинутый через самое узкое место озера, где был мини-водопада около фламинго. Они ходили по берегу, где из подводных насосов хлестали мощные струи воды.

Было очевидно, что вы находитесь в детском раю на Земле. Повсюду стояли знаки, гласящие, «Осторожно, играют дети», то там, то здесь мелькали бронзовые статуи счастливых ребятишек: ребёнок с флейтой, дети, водящие хоровод, девчушка, тянущая мальчика за руку, ребёнок стоящий на коленях и играющийся с собакой. Внутри дома Майкл разместил рисунки детей со всего мира – чернокожих и белокожих, от востока до запада. А ещё по всему поместью, практически круглосуточно играла музыка: нежные инструментальные пьесы, оттенённые переливами арф и флейт, а также детским пением. Музыка звучала отовсюду – из динамиков, замаскированных Майклом под камни и крупные валуны.

Посетители никогда не уставали от разнообразия развлечений, так как вдали от зоопарка, аттракционов и квадроциклов был построен двухэтажный пассаж со всеми мыслимыми и немыслимыми игровыми автоматами и симуляторами, а также теннисная и баскетбольная площадки, и кинотеатр, который с лёгкостью утёр нос всем кинотеатрам в округе. Какое бы кино вы ни назвали – у Майкла оно было, от самых свежих боевиков до золотой классики Голливуда.

Вы входили в фойе кинотеатра, и у вас сразу захватывало дух – в этом помещении потолки достигали девяти метров. С одной стороны от входа стоял стеклянный корпус, заключавший в себе миниатюрного аниматронного Майкла, исполнявшего “Smooth Criminal”. Перед посетителем размещались кнопки управления, отвечавшие за различные танцевальные движения. А ещё, конечно же, там был огромный магазин, набитый конфетами, йогуртами, мороженым и поп-корном в картонных стаканах.

Но самой отличительной чертой этого кинотеатра на пятьдесят мест были две комнаты, расположенные за зрительскими местами, около проектора – одна слева, а одна справа. В каждой было окно на всю стену, кровати, кислородные установки и медицинское оборудование. Это были мини-палаты, комнаты, разработанные и укомплектованные для маленьких посетителей, больных раком и имеющих психические расстройства. Не имевшие возможности посещать обычные кинотеатры, и слишком больные, чтобы сидеть в кресле – Майкл хотел, чтобы они могли лежать в кровати и наслаждаться просмотром кинолент. Каждый ребёнок в каждой комнате имел специальную прикроватную систему, установленную для общения с Майклом, сидящим прямо за стеклом на одном из последних рядов. Пандусы были пристроены к каждому месту, достойному посещения, так как Неверленд был построен с мыслями не только о его детстве, но также и о детстве тех, кому повезло меньше остальных.

Эту сторону Неверленда пресса никогда не освещала, и каждый раз, когда я слышал гнусную ложь от людей, чьи знания о нём ограничивались выводами масс-медиа о том, что Неверленд представлял собой логово хищника для маленьких детей, мне хотелось взять их за шкирки и затащить в этот кинотеатр, в самое сердце моего брата, чтобы они своими глазами увидели всю истину о его открытой, искренней душе.

У славы Майкла было много минусов, но он их распознал ещё на раннем этапе развития, что дало ему хороший толчок в карьере и силы делать свою музыку отличной от уже имеющейся, делать её с посланиями надежды, любви, человечности и уважения к Земле. Он признал единство в музыке и почувствовал её объединяющую силу единой Вселенской постоянной, которая помогает всем говорить на едином языке, понимать его и несёт объединение всех рас, вероисповеданий и культур. Майкл был одним из тех немногих артистов, которые могут заставить взяться за руки весь мир и объединить людей. У него было огромное сердце и он всегда искренне желал помочь детям, медсёстрам, воспитателям и сделать их счастливыми, особенно нелюбимых, менее удачливых, больных, немощных и умирающих. Это не было какой-то банальной, модной миссией известной поп-звезды, это было целью, ради которой он жил, посвящая огромное количество времени разным случаям из жизни других людей и жертвуя сотни миллионов долларов бесчисленным благотворительным организациям.

+2

57

http://forever-michael.livejournal.com/321768.html

перевод goldy_kate.

Приватность Неверленда состояла в том, что никто не мог видеть количество транспорта, принадлежащего благотворительным организациям и привозящего невероятное количество больных детей в качестве гостей, месяц за месяцем. К примеру, двести обездоленных детей из учреждения имени Святого Винсента для инвалидов, или ребята из организации «Большой Брат» и «Большая Сестра». Майкл никогда не придавал этим визитам огласку, потому, что его просто обвинили бы в саморекламе.

Итак, позвольте мне напомнить всем вам, что в юбилейном, тысячелетнем выпуске Книги Рекордов Гиннеса Майкл назван поп-звездой, поддерживавшей наибольшее количество благотворительных фондов и организаций. Это был единственный рекорд, которым он никогда не хвастался. Он просто не нуждался в общественном одобрении – лучшей благодарностью для него становились тысячи писем, отправленных родителями и руководителями благотворительных фондов, которые описывали в своём послании, как визит, или выходные, проведённые в Неверленде, наполнили нуждающегося в лечении, или умирающего ребёнка счастьем. Автобусы с детьми и армия благодарных родителей – они верили тому, что видели, а не тому, что читали – это стоит запомнить в свете событий недалёкого будущего.

Я был свидетелем искреннего единения моего брата с детьми, когда он посещал госпитали практически в каждом городе во время нашего тура Виктори. В течении всей свое карьеры он обязательно вписывал в свой график посещение детских больниц, раковых центров и детских домов по всему миру. В эти невозможно ценные моменты, свидетелем которых я был во время совместных посещений, я видел, как он использует всё, что Господь дал ему, чтобы отплатить за столь щедрые дары. Его взаимодействие с детьми было, безусловно, самой чистой и искренней из тех вещей, которые мне доводилось видеть.

Вам следовало бы побывать там, чтобы увидеть дюжину обритых детей, бегающих с радостными возгласами по всей территории поместья, напрочь забыв о своей химиотерапии. А ещё я видел, что происходило, когда он входил в палату в детском госпитале: болезнь словно улетучивалась из детских тел, когда их глаза светились счастьем от присутствия моего брата. Я часто видел медсестёр и родителей, плачущих во время таких визитов. Я часто сравнивал влияние Майкла с радостью, возникающей с визитом Микки Мауса, или Санты.

Никто из нашей семьи не удивлялся такому положению дел, ведь его сочувствие к детям всегда было его неотъемлемой частью, и мама часто вспоминала, как он во время просмотра телевизора плакал над особо ужасными новостями. Основой его гиперчувствительности служило его религиозное воспитание, и он всегда напоминал всем нам: «Иисус всегда говорил – будьте, как дети, любите детей, будьте чистыми, как дети и… смотрите на мир глазами ребёнка, полными непреходящего восхищения». Он всегда верил, что мы «должны отдаваться всем сердцем и душой маленьким людям, которых мы называем сыном и дочерью, потому, что время, которое мы проводим с ними – это рай». Эти слова очень важны для понимания того, как мой брат подходил к отношениям с детьми.

Когда фанаты слушали его песню “Speechless” из альбома Инвинсибл, они слушали некое подобие чуда, ведь он написал эту песню, сидя в ветвях своего Дарующего дерева и наблюдая за играющей девочкой и мальчиком. Это потому, что и девочки и мальчики приглашались в поместье: делаю на этом акцент из-за распространённого мифа о том, что на ранчо приглашались лишь «маленькие мальчики».

Он не мог видеть детских страданий. Мама всегда рассказывала историю о том, как они с Майклом сидели дома в 1984 году и смотрели новости. Вдруг камера показала детей в Эфиопии, страдающих от голода. Майкл увидел кадр с худыми, как скелеты детишками с мухами, садящимися на их лица, вокруг ртов, и разрыдался. Это был та искра, породившая их сотрудничество с Лайонелом Ричи и посвящённость благотворительности до конца своих дней.

История, которая лучше всего демонстрирует гуманитарность моего брата – это история о том, когда он узнал новость о расстреле детей на школьном дворе в Стоктоне, Северная Калифорния. Тогда было убито пять детей и ранено тридцать девять. Это был февраль 1989 года, когда такие случаи ещё не стали закономерностью, и его опустошение было подавляющим. Его инстинктивным решением было бросить всё и лететь в начальную школу Кливленда, но потом он остановил себя. «А моё присутствие поможет, или навредит? Я не могу бездействовать, но и вызвать куда больше проблем тоже не хочу». Он разрывался между беспорядком, который могла вызвать его слава и отчаянным желанием помочь.

В конце концов, выждав три недели, он последовал своим инстинктам и вылетел на место происшествия. Как говорил фотограф Гаррисон Фанк, он хотел сделать свой визит как можно меньше известным и проник на территорию школы в машине детектива. Когда он приехал, он сначала вошёл в мемориал погибших в большой классной комнате и произнёс пламенную речь о надежде, утешении и о Боге. Потом он раздал игрушки и записи песни “Man In The Mirror”, которая содержала тексты о лучшем мире через изменение самого себя. После, он посетил местную церковь, чтобы пообщаться с родителями жертв. Подумайте – это было время, когда Майкл пребывал на пике своей карьеры, но, тем не менее, он нашёл время для тех, кто в нём нуждался, для общества, приходящего в себя после жуткой трагедии.

Для меня, самая большая радость того сострадания пришла в словах восьмилетнего Тана Трана, потерявшего в этой перестрелке своего младшего брата. Он говорил репортёрам о силе, которую придал ему Майкл. «Я не хотел идти в школу снова, но Майкл всё уладил. Если он сам пришёл туда, значит там безопасно». Майкл посчитал такой ответ «более ценным, чем все, что я могу получить от аншлаговых стадионов, или топовых хитов». Всё потому, что он знал, что творит не только развлечения, но и добро. По всему миру найдётся ещё немало подобных историй о нём.

И это всё был человек, о котором власти говорили, как о особе с извращённым умом, как о человеке, который мог навредить ребёнку.

Принцесса Диана была благотворительным единомышленником Майкла, и он всегда восхищался ей. Наконец-то у них появился шанс увидеться за кулисами концерта тура “Bad”, проходившего на стадионе Уэмбли в 1988 году. На мой взгляд, они были родственными душами: обоих не желали понимать, обоих высмеивали за добрые дела, оба были вынуждены пользоваться маскировками, чтобы обеспечить своей жизни хоть немного приватности.

Из того, что я понял, Майкл и Диана не особо регулярно общались по телефону на протяжении 1991-1994 годов но я точно знаю, что куда больше звонков было направлено из Кенсингтонского дворца в Неверленд, чем в обратном направлении. Видимо, их объединяла ещё одна черта – и он и она могли часами висеть на телефоне. Казалось, что принцессу Диану совершенно не беспокоила разница в часовых поясах и когда она хотела звонить, она звонила. Майкл, никогда не отличавшийся крепким, постоянным сном, просыпался и всегда был готов к общению. Когда я спросил его мнение о Диане, он ответил «она мудрая, милая, милая женщина» и она рассказала ему, что принцы Вильям и Гарри любили слушать его музыку в её апартаментах на полной громкости. Учитывая увлечение моего брата всем королевским, я уверен, что ему было приятно слышать это.

В 1995 году принцесса дала интервью телеканалу БиБиСи с участием Мартина Башира в качестве интервьюера. Путём такого пиар хода принцесса хотела дать миру возможность лучше понять её. А Майкл отметил для себя: если она доверяет Баширу, то ему действительно можно доверять.

Приблизительно за три года до интервью Дианы, Майкл заказал собственную трансляцию интервью с той, которая из-за своего пока ещё незнакомого телезрителям лица была вынуждена представляться: «Здравствуйте, я Опра Уинфри». Майкл, который недавно расстался со своим менеджером Фрэнком Дилео из-за определённых разногласий, хотел впервые за последние четырнадцать лет заговорить на публику, так как газетные заголовки становились всё более желчными. «Чокнутый Джеко» - каждый журналист считал своим долгом разместить такую статью, а Опра подтвердила одну из распространённых сплетен, когда вдоль и поперёк осмотрела Неверленд в поисках барокамеры и призналась: «Я не нашла ни одной».

Издевательское направление британских таблоидов – брать человека и поднимать его на смех – было особенно огорчающим, ведь оно успешно перечёркивало гуманитарный образ Майкла, превращая его в бессмысленную карикатуру, созданную для насмешек. Он решился на домашнее интервью с Опрой в режиме прямого эфира, чтобы исключить любую возможность ловкого редактирования. Желание остаться один на один огромной аудиторией свидетельствовало о его искренности: не было никаких постановочных вопросов, утверждений, вырезок, дублей. Он просто дал зрителям лучшее из того, что имел. Все видели то, что видели. Сотня миллионов телезрителей.

Для меня «эксклюзивное интервью с самой неуловимой суперзвездой за всю историю мира музыки» стало самым значимым триумфом в карьере Опры, и вовсе не Майкла: оно скорее поднимало кучу пыли, а не вносило ясность. Несмотря на то, что Майкл никогда не использовал слово «оскорбление», Джозеф назвал бы это интервью оскорбительным. Пользуясь случаем, Майкл публично заявил, что он страдает от кожного заболевания, именуемого «витилиго», которое разрушило его естественную пигментацию кожи. Это было сделано в ответ на предположение о том, что он осветлял кожу по причине «нежелания быть чёрным». Я всегда чувствовал, что его чистосердечное признание было принято с жестоким цинизмом и привело к ещё большим спекуляциям на теме цвета его кожи. Правда в том, что в то же время, в 1982 году. Когда Майкл обнаружил белые пятна на своём животе, я заметил одно на бедре. В то время, как моё не ухудшалось, его распространилось по всему телу. Я начал подозревать, что что-то происходит ещё в том, далёком 1984 году, во время Виктори тура, так как Майкл начал постоянно закрывать все доступные участки тела одеждой и гримироваться плотнее положенного.

Вовсе неправда, что он начал носить свою бриллиантовую перчатку из-за витилиго. Эту идею впервые ему подсунул Джеки. На самом деле, Майкл носил перчатку и белую лангетку, чтобы привлечь внимание к движениям рук. Его брюки оставались короткими и открывали белые носки, чтобы сделать акцент на ногах. Также он заматывал кончики пальцев белой лентой, чтобы, как он говорил, «белый привлекал свет». Такие мелкие детали показывали необычайность его творческой натуры, и в этом и состоял гений моего брата.

Тем не менее, его повседневная одежда и концертные костюмы открывали настолько мало кожи, насколько это было возможно: жилеты, закрывающие шею стоячим воротником, застёгнутые под самую душу рубашки, рукава, полностью закрывающие запястья. Я подозревал что-то неладное, но даже представить себе не мог, как далеко зашло витилиго. До 1990 года семья уже узнала о его проблеме, и это было очень огорчительно для Майкла.

+3

58

Тем не менее, его повседневная одежда и концертные костюмы открывали настолько мало кожи, насколько это было возможно: жилеты, закрывающие шею стоячим воротником, застёгнутые под самую душу рубашки, рукава, полностью закрывающие запястья. Я подозревал что-то неладное, но даже представить себе не мог, как далеко зашло витилиго. До 1990 года семья уже узнала о его проблеме, и это было очень огорчительно для Майкла.

Можно только представить себе, как же это тяжело – просыпаться день за днём и обнаруживать всё больше и больше мертвенно бледных участков на коже. Настолько травматично это для человека, ведущего публичную жизнь. В этой ситуации он полностью положился на свою вездесущую гримёршу Карен Фей, мейкапирующую белые пятна, перешедшие на шею и лицо. Добрая душа со светлыми волосами и неугасающей энергией – Карен впервые была назначена в команду Майкла во время его «Триллера» и быстро перешла из разряда хорошего специалиста в звание близкого друга, которого он любовно прозвал «Turkle». В скором времени, Карен доказала, что её духовная поддержка значит ни в коем случае не меньше, чем её ловкие кисточки и макияж.

От Карен я узнал, что она впервые заметила белые пятна на его коже во время съёмок клипа “Say, say, say” в 1983 году. Тогда было совсем не трудно закрашивать их в естественный оттенок его кожи, но вскоре всё дошло до той точки, когда на коже остались лишь жалкие пятнышки тёмного цвета. Это означало, что площадь кожи с разрушенным пигментом доминировала, и теперь Карен приходилось закрашивать тёмные пятна, маскируя их под общий, новый цвет кожи. Желание поддерживать натуральный цвет кожи стало невозможным, особенно когда он потел во время концертов.

Именно эти столь необходимые косметические манипуляции стали причиной резкого изменения цвета кожи Майкла и жёстких насмешек со стороны по поводу того, что Майкл перешёл в жанр «травести». Это огорчало меня, так как для него это было необходимой маскировкой. Когда ты понимаешь, как чувствительно он относился к вопросам своего внешнего вида, ты начинаешь понимать, насколько безоговорочно он доверял Карен. Это была нечеловечески сложная работа, но каждое профессиональное решение, принятое ею, было направлено на свободу и уверенность Майкла в себе и ещё она делала его внешность внешностью звезды, кем он, собственно, и являлся. А он полностью полагался на неё, держа её прямые обязанности в секрете от многих. Некоторые люди из его окружения – видеооператоры, фотографы, не понимали, что задание Карен состояло в поддерживании его внешности в идеальном состоянии, а она не могла объясниться с ними, так как поклялась хранить всё в секрете. Именно поэтому наблюдатели могли видеть только обложку – хорошенькую, излишне суетливую гримёршу, время от времени необъяснимо исчезающую вместе со своим клиентом. Это было неправильно понято: все решили, что она претендует на внимание Майкла. На самом деле она дорабатывалась до ручки, чтобы он чувствовал себя надёжно и безопасно и мог быть уверен, что его витилиго не видно никому из окружающей его толпы.

Вдобавок ко всему у Майкла обнаружили лёгкое аутоиммунное заболевание – волчанку, которая при обострении проявлялась ярко-красными пятнами на его носу и щеках. Витилиго вместе с волчанкой привели к единогласному решению врачей – как можно больше держаться в тени, именно поэтому он был вынужден ходить под зонтиком в ясные калифорнийские дни. Самое печальное – это то, что только со смертью Майкла через официальные документации аутопсии подтвердилось всё, что он говорил о своей коже. Он рассказал правду в 1993. Ему, наконец, поверили в 2009.

К счастью, Опра принесла долю правды миру – если снова вернуться к временам того живого интервью. Для меня является очень значительным то, что она обошла Неверленд до того, как все эти бессмысленные обвинения начали затуманивать истину. Незадолго до конца интервью она заметила кровати для больных детей в кинотеатре и сказала: «Что я поняла, когда увидела это оборудование, так это то, что ты действительно заботишься об обездоленных, раз решил установить такой центр в своём доме». Какое же её общее впечатление от поместья? «Мне невероятно понравилось здесь, потому что я снова почувствовала себя ребёнком» - сказала она.

Как уверено большинство людей, мой брат изо всех сил старался сохранить свою частную жизнь и свои воспоминания и поэтому бытует мнение, что нигде, кроме Неверленда, для него не было спасения от контроля. На самом деле, свои маленькие победы он легко хранил в секрете, и было ещё одно место на Земле, о котором никто и никогда не узнал бы.

Начиная с ранних девяностых, Майкл стал наведываться в аэропорт Лос-Анджелеса, но он приходил туда вовсе не для того, чтобы сесть на самолёт: он приходил, чтобы побыть наедине. Пока инструкторы усаживали лётчиков в учебные самолёты, и внушительные лимузины подвозили своих вип клиентов к огромным лайнерам, незаметный парень в бейсбольной кепке проскальзывал между толпами народа и подходил к незаметному ангару прямо возле взлётно-посадочной полосы. Как только Майкл опускал на вход гигантские ролеты, он мог расслабиться. Это был его секретный бункер, даже без окон, где его никто не мог найти. Он приходил сюда не для того, чтобы петь, или танцевать: он появлялся здесь, чтобы рисовать. Это был его «уголок искусства», найденный для него австралийским художником Бреттом Ливинастон-Стронсом, которому он поручил писать какие-то портреты. Там эти двое могли зависать часами. Майкл говорил, что это убежище и «арт-терапия» помогали ему «сбегать от сумасшествия и отключаться от всего».

В 2011 мир наконец-то узнал об этом тайнике, когда работы Майкла впервые были продемонстрированы общественности. Я не думаю, что кто-нибудь до этого был способен оценить, сколь талантливым художником он был, но он получал неизмеримое удовольствие от экспериментов с акварелью и карандашными набросками. Он даже спроектировал свою собственную мебель – с цифрой семь в деталях отделки. Это бесценная коллекция, которую Майкл просил хранить в ангаре из-за того, что он хотел хранить всё в секрете и, отчасти, из-за того, что большинство работ были созданы либо под руководством, либо в сотрудничестве с Бреттом.

Я приходил в тот ангар после смерти Майкла. Его работы, даже спустя годы, всё так же стоят по верхам, не убранные в рамки, кое-где разбросанные по полу и прислоненные к стене по углам. Там их более пятидесяти. Я стоял там и представлял его, запершегося от всего мира и с головой погруженного в работу. Всё, что я мог – это улыбаться и думать, что, чёрт возьми, он проделал долгий путь от разлитых на ковёр Дайаны Росс красок.

Как его семья, мы знали, что Майкл всегда был открыт для дружбы с детьми, и если бы вы знали его так, как знали мы, сама мысль о том, что стоило бы беспокоиться о справедливости этого бесчеловечного обвинения, была бы абсолютно смешной. Я знал двух детей, которых Майкл впустил в свою жизнь. Дейв Роттенбург взял псевдоним «Дейв Дейв», чтобы прервать все связи со своим отцом, потому, что когда Дейву было шесть, он поджёг его кровать и комнату, оставив ему на память восемьдесят процентов ожогов и шрамы на всю жизнь. Как Дейв Дейв очень верно сказал на похоронах моего брата, «Майкл нашёл меня, помог мне и при первой же нашей встрече обнял, и он не переставал обнимать меня на протяжении всей своей жизни, равно как и всегда находил время для моральной поддержки».

А ещё был Райан Уайт, мальчуган из нашего родного штата Индиана, который был заражён СПИДом через переливание крови и впервые появился на ранчо в 1989 году. Его мать – Жанна провела очень долгое время в имении, прежде чем разрешить сыну оставаться там без неё на длительные каникулы. Майкл любил Райана, потому что тот относился к нему не как к поп-звезде. Райан любил Майкла потому, что тот относился к нему не как к больному СПИДом. Когда самочувствие Райана серьёзно ухудшилось, Майкл стал для него настоящим попечителем. Он был опустошён, когда паренька не стало в 1990 году. Его песня “Gone Too Soon” была посвящена Райану.

Тем не менее, Неверленд посещали не только больные дети. Майкл обожал бывать со своими племянниками и племянницами. Он продолжал общаться с детьми-звёздами и именно так Джимми Сэйфчак, Эммануэль Льюис и Макколей «Мак» Калкин подружились с ним. А потом там появился мальчик из Австралии – Бретт Барнс и братья Фрэнк, Эдди и Энджел Кассио, которым Майкл помогал финансово. Мой брат всегда горел желанием помочь больным детям, или детям-знаменитостям, которые на своей шкуре переживают все негативные стороны славы.

Он стал особенно близок к австралийскому парнишке по имени Уэйд Робсон. Майкл даже называл Уэйда, его сестру Шанталь и их мать Джои «своей второй семьёй» и часто писал им это. На протяжении долгих лет будут появляться и другие близкие семьи, но особое отношение он имел именно к семье Робсонов. В самом начале их знакомства, мама с сыном и дочкой посетили Неверленд. Потом по принципу «раз доверяет Джои, значит доверяем и мы все» Уэйду было позволено оставаться в поместье без родственников. Этот факт всегда ловко обходился СМИ: ни один ребёнок не находился в Неверленде без сопровождения родителей. Если такое и было, тот только потому, что родители знали моего брата и доверяли ему, как опекуну своего ребёнка. Масс-медиа всегда упускали из виду родителей, предпочитая выставлять всё в негативном свете анонимных отношений Майкла с мальчиками и опуская общую связь с семьями этих детей. Никто и никогда не упоминал, что семьи Марлона Брандо, Томми Хилфигера, Криса Такера, Кирка Дугласа и мастера позитивного мышления Уэйна Дайера были также частыми гостями на ранчо, но, я думаю, для тех людей более возбуждающей была мысль о том, что дети находились там одни.

Робсоны познакомились с Майклом в 1987 году, когда его тур “Bad” проходил в Брисбане. Пятилетний Уэйд поучаствовал в конкурсе и выиграл право потанцевать с Майклом на сцене. Тогда он зажёг стадион. Майкл был поражён и, как он сам сказа позднее: «Это было потрясающе - словно смотреть на себя в зеркало в другом воплощении». Всё, чего он хотел – это использовать талант ребёнка и исполнить его мечту. Короче говоря, он перевёз всю его семью в Л.А., когда Уэйду исполнилось семь. В этот промежуток из двух лет Майкл прочно сдружился с Джои, проводя несметные часы за телефонными разговорами. К тому времени, когда семья появилась в Калифорнии, они уже не были чужими людьми. Тогда Майкл взял Уэйда под своё крыло профессионала, обеспечивая ему работу с известными хореографами – Бруно «Поппинг», «Тако» Фалкон, и «Креветки из бунгало» Майкла. Влияние этих двоих парней незаметно отражалось на многих элементах хореографии Майкла, и особенно на лунной походке.

Это было словно воспоминание о нашем детстве в Гэри. Майкл часами залипал с Уэйдом возле телевизора и смотрел танцевальные записи, наставляя его и показывая, какие детали нужно запоминать и на что стоит обратить внимание. Кончилось всё тем, что в двенадцать лет Уэйд стал хореографом в Миллениум Данс Комплекс, в Северном Голливуде, где Майкл проводил свои многочисленные прослушивания только-по-приглашению. Четыре года спустя он стал хореографом Бритни Спирс, а ещё через некоторое время курировал Джастина Тимберлейка. Талантливый, трудолюбивый и поддерживаемый Майклом – передавал свои умения Бритни и Джастину.

Многие родители видели, что Майкл меняет жизни их детей невероятно положительно, и никто из них никогда не видел и не чувствовал ничего подозрительного, оставляя их в его компании. С родительским инстинктом был достигнут консенсус. Это не было «разрешать ребёнку спать в одном доме с взрослым мужчиной», это было доверять ребёнка ответственной и нежной заботе Майкла – разница между предрассудками и личными незыблемыми наблюдениями.

Оглядываясь в прошлое, можно заметить, что всегда существовала проблема конфликта с недоверчивым миром, которая стала неотъемлемой частью жизни знаменитостей. Чем большему количеству незнакомых людей ты искренне доверяешь, тем выше вероятность того, что однажды кто-то учует пьянящий аромат богатства и возможностей и решит вынести из этого выгоду для себя. Доверчивое отношение моего брата ко всему окружающему и некоторая наивность лишь приближали этот злосчастный день.

Майкл отчаянно хотел стать отцом и иметь собственных детей, но он постоянно был с головой погружён в работу, да и идеальная женщина всё не появлялась. Тем не менее, он продолжал уверенные разговоры о собственных детях и ни для кого не было секретом, что он хочет девятерых. Он называл именно девять потому, что нас в семье тоже было девятеро.

Мы оба упоминали желание иметь «много-много» детей, когда вырастем. Возможно, когда ты сам родом из большой семьи, ты хочешь повторить это. Я не уверен. Я только знаю, что мы любим детей. В Неверленде, на верхнем этаже была комната, заполненная фарфоровыми куклами, одетыми в вельветовые и бархатные платья. Я никогда не входил туда, потому, что не хотел бы увидеть во сне сотни пар немигающих глаз, уставленных на меня. Как говорила мама: «Это единственная действительно жуткая комната со всеми этими лицами, глядящими на тебя».

Мне думается, эта комната была более чем гордостью коллекционера. Мне кажется, это было положительной визуализацией того, что он хотел бы видеть – дом, полный детишек. Его спальня и игровые комнаты также были заполнены манекенами, одетыми в различную одежду, которую он любил и моделями супергероев в натуральную величину, такими, как Дарт Вейдер, Супермен, Бетмен, Ер2-Де2 и Роадраннер. Я думаю, в Неверленде он скучал по человеческому обществу – ведь он вырос в битком забитом доме – и поэтому приглашал незнакомых людей в свой мир, моделируя для себя суррогатные семьи. А ещё, я думаю, он видел отголоски своего детства, будучи окружённым всеми этими шумными ребятишками, ставшими для него новыми «братьями». Через них он пытался вернуть своё детство после того, как построил свой идеальный мир.

Люди так и не поняли того, что Майкл создал для себя уютное, защитное покрывало, не имеющее никаких скрытых мотивов. Всё, чем он окружил себя, заменяло что-то из его прошлого. Он хотел быть одиноким и одновременно боролся за чувство внутреннего комфорта, он был вынужден бороться, пока пустота не заполнилась его собственной семьёй.

Ссылка

+3

59

ГЛАВА 17.  Совокупность лжи

1993 год запомнился мне главным образом тем, что происходило за спиной Майкла. Это был год, когда мечта потеряла контроль, и никто не мог ни предотвратить это, ни согласиться с тем, что это случилось. С этого времени, казалось, повсюду были интриганы, заговорщики и организаторы, вызвавшие разрушительную цепь событий, которая повлияла на всю дальнейшую жизнь моего брата. За пределами армии фанов больше не было речи о любимом и почитаемом артисте Майкле Джексоне; теперь речь шла о властях и СМИ, омерзительно ожидающих его крушения. Ни секунды наша семья не предполагала, что успех Майкла обернется таким предательством.

Мы не сталкивались с подобным в Motown, поэтому Майкл не осознал силы всего произошедшего, пока не столкнулся с этим кошмаром лицом к лицу. Мы, отдавшие наши жизни «the Jacksons», пытавшиеся управлять нашими целями, стратегией, имиджем и музыкой, мы проснулись однажды и увидели, как весь этот ад вырвался на свободу. В такие моменты ты понимаешь, что полностью бессилен. Только Бог и непоколебимая вера Майкла в Него помогли моему брату пройти через величайшую несправедливость, которую я когда-либо видел.
Венис-Бич – одно из тех мест отдыха, которые я всегда избегал из-за их многолюдности. По выходным это туристическая ловушка с ее мимами, экстрасенсами, уличными артистами, собаками, рэпперами, музыкантами и танцорами, которые пытают свое счастье на дощатом настиле побережья океана. В один из уикендов на пляже был Уэйд Робсон, один из тех уличных исполнителей, которые пытались подражать движениям Майкла. Уэйду было около 10 лет и он, его сестра и мама Джой, были все еще регулярными гостями в Neverland. К тому же у них была квартира на западе Лос-Анджелеса. Уэйд Робсон, как и Макалей Калкин, снялся в клипе Майкла "Black or White", но все еще оставался просто лицом в толпе, особенно на Венис-Бич. Никто не должен был знать кто он такой, уже не говоря о его связи с Майклом.

Никто и не знал до тех пор, пока какой-то «писака-фрилансер» по имени Виктор Гутьеррес незаметно не подошел к маме Уэйда и не объявил, что разузнал о том, что Майкл Джексон "такой педофил". Как он узнал, кто она такая? Джой достала визитную карточку Майкла и немедленно позвонила в его офис. Это было в начале лета 1992 – за год до какого либо формального заявления или полицейского расследования – когда бабочка начала бить крыльями возле пляжа Венис-Бич. [думаю, Жермен здесь ссылается на «Эффект бабочки» — термин в естественных науках, обозначающий свойство некоторых хаотичных систем. Незначительное влияние на систему может иметь большие и непредсказуемые последствия где-нибудь в другом месте и в другое время]. Будь он сегодня все еще поблизости, он сказал бы вам, что был осторожен с людьми, с которыми сотрудничал. За эти годы Майкл воспитал, вынянчил или вырастил 10 или 15 детей. И это было для него благодеяниями в глазах Бога. И чем больше он помогал, тем больше он практиковал то, чему его учили всю его жизнь. Майкл был сыном своей матери. Всех нас – каждого из нас – учили видеть хорошее в каждом человеке.

С тех пор, как Мама пригласила поклонников Jackson5 за свой кухонный стол, в то время как мы были на гастролях, наши отношения «артист-поклонник» были превосходно сбалансированы. Даже в Hayvenhurst мы были бы усажены за обеденный стол, если звонок в воротах произносил: – Привет, мы из Австралии, и мы здесь для того, чтобы просто увидеть семью. Джозеф пригласил бы их присоединяться к нам.

Мы были, вероятно, единственной семьей в Голливуде с политикой открытых дверей. Но ирония такого положения была для меня очевидна: закройся от внешнего мира, когда работаешь над осуществлением мечты, но будь открыт для всех, как только мечта стала реальностью. А поскольку, в нашем представлении, мы все еще оставались людьми из Гэри, временно обосновавшимися в Калифорнии, то никогда не хотели потерять связь с поклонниками. К тому же Мама всегда напоминала нам: – Не было бы никаких «Jackson 5» и Майкла Джексона без поклонников. Помня это, возможно, будет легче понять, почему Майкл был неопытен в общении со случайными людьми в своей жизни.

+2

60

Майским днем 1992 г. Майкл вел машину по Бульвару Уилшир (Беверли Хиллз) – и машина сломалась. К счастью, по близости находилась Rent-a-Wreck , поэтому он мог взять машину на прокат. [Rent-a-Wreck - компания по прокату автомобилей, которая, прежде всего, известна тем, что она арендует подержанные машины по сниженным ценам. – прим. пер.] Владельцем компании был пожилой человек по имени Дэйв Шварц. Его молодую привлекательную жену звали Джун, у которой был сын от предыдущего брака – 13-летний Джорди Чандлер.

Поначалу, казалось, все идет хорошо. Как выяснилось, мальчик был большим поклонником Майкла, поэтому он и его сестра Лили срочно были доставлены в офис Шварца прежде, чем кумир Джорди уехал. Майкл, вероятно, провел с ними не более пяти минут, но ему сказали, что он может не платить за автомобиль, если возьмет номер телефона Джорди. Мальчик был бы счастлив, если бы Майкл позвонил ему однажды. Пожалуйста. Это было бы сбывшейся мальчишеской мечтой.

Давление на моего брата было, по-видимому, вежливым, но настойчивым. К тому же, в свои тринадцать Майкл сделал все, чтобы встретить Фреда Астера. И еще следует учесть, что Майклу было очень комфортно поддерживать связь по телефону. Поэтому мой брат «сдался»: он взял номер телефона мальчика, пообещав ему позвонить. И слово свое сдержал.

Майкл позвонил Джорди и его маме в течение нескольких следующих месяцев во время своего путешествия: прежде чем кто-либо, включая нашу семью, узнал о том, что они были частью его окружения, и прежде чем на фотографиях, просочившимся в прессу, их стали называть «приемной семьей Джексона». Однако один человек был, без сомнения, по-настоящему доволен этим: отец мальчика – доктор Эван Чандлер – дантист, лишенный опеки над своим ребенком, и лелеявший мечту стать сценаристом. Чандлер уже имел опыт в сценарном деле: он подал идею, которую Мел Брукс развил в своем фильме «Робин Гуд: Мужчины в трико» – но хотел большего. [http://www.kinopoisk.ru/film/1725/ – прим. пер.] Он хотел получить Оскар. И единственное, что требовалось для этого – деньги. Но теперь его сын Джорди явно был новым лучшим другом Майкла Джексона и, как сказал дантист своей бывшей жене, – что мы услышали в суде много лет спустя – эти отношения были "замечательным средством, которое позволит Джорди не беспокоиться всю оставшуюся жизнь".

Майкл все больше избегал контакта с внешним миром. Мы знали, что он звонил Маме и спрашивал, все ли у нас в порядке. Но я был несчастлив от того, что он опять вернулся в режим пассивного общения.

И на сей раз, вместо того, чтобы оставлять бесполезные телефонные сообщения, я послал брату множество писем, в которых напомнил ему о семейном уговоре и о том, насколько это важно – держаться вместе. Многие из этих писем были посланы в слепой надежде, что они будут переданы Майклу, и, в апреле 1993, я выразил свою надежду, написав брату: "Я послал тебе много писем. Я надеюсь, что ты получил их все".

Когда я не получил ответ, написал снова: "Мне действительно нужно поговорить с тобой о наших отношениях. Я твой брат и я безумно скучаю по тебе". В следующем месяце я снова написал: "Дорогой Майкл, было бы замечательно, если бы мы – только ты и я – могли бы провести какое-то время вместе и просто поговорить о чем-нибудь... Что для меня сейчас важно, так это наша дружба. Пожалуйста, ответь как можно скорее. Жермен".

И снова не было никакого ответа. И я просто продолжал молиться за его благополучие.

В феврале 1993 г. – во время большого интервью Опры – Джорди Чандлер, его сестра и мать гостили в Nerverland. Иногда на ранчо Майкла гостила целая компания семей. И – как и у любого другого родителя, гостившего у моего брата, – у Джун "никогда" не было проблем с тем, что ее сын Джорди проводил время в спальне Майкла, потому что, как она выразилась, "это была комната мальчика... комната большого мальчика, где было много игрушек и вещей". Казалось, все ночевали там. Как мы позже узнали, Джун тогда пригласила Майкла погостить в своем доме в Санта-Монике, где брат провел в общей сложности 30 ночей. Даже доктор Чандлер проявил гостеприимство: для Майкла было счастьем дважды гостить в его доме с его сыном – все трое закончили тем, что устроили битву водяными пистолетами. Я знаю это из судебного слушания.

Ссылка

+2

61

Тем временем доктор Чандлер настолько преуспел в отношениях с Майклом, что попросил моего брата заплатить за "новое крыло" его земельной собственности. К счастью, у Майкла был здравый смысл отказаться. Возможно, именно этот отказ зажег негодование в докторе Чандлере – негодование, которое начало крепнуть, после того, как Джорди, вместо того, чтобы провести выходные с отцом, остался в Neverland, где Майкл баловал его дорогими подарками, поездками на частных самолетах Sony с его матерью и остановками в пятизвездочных отелях. Позже это будет представлено как способ соблазнения, "чтобы вынудить несовершеннолетнего выполнить свои сексуальные требования". Но Джорди Чандлер не был единственным, к кому Майкл относился подобным образом. Мой брат всегда был щедр со своими племянницами и племянниками. Он разрешал им забирать любые понравившиеся игрушки из своей комнаты игр или брал их на «охоту» в Toys "R" Us , где они могли закрыть магазин, и Майкл командовал:

– Вперед! Покупайте все, что хотите!
[http://en.wikipedia.org, http://www.toysrus.com/shop/index.jsp?c … Id=2255956 - прим. пер.]

В моих глазах щедрость Майкла была его сверхкомпенсацией тех детских лет, когда ему только и было известно, что делать покупки в магазине Армии Cпасения. [http://www.samoeinteresnoe.com/medecina/ARMIYA_SPASENIYA.htm, http://londonmania.ru/stories?id=179 - прим. пер.] Это было его способом вернуть то, чего он никогда не знал.

Однако Майкл баловал не только мальчика Джорди. Он купил его маме Джун ювелирное украшение от Картье [http://www.ru.cartier.com - прим. пер.], подарочный сертификат на 7000 долларов в бутике Фреда Сигала [http://mir.travel/sights/77189 - прим. пер.] и даже позволил ей воспользоваться своей кредитной картой для покупки двух дизайнерских сумочек – и никто никогда не обвинил его в попытке обольстить ее.

Между тем, время шло – и доктор Чандлер все больше злился, потому что Майкл перестал звонить ему; он чувствовал себя отвергнутым. Внезапно он заговорил о том, что что-то "было неправильно" в отношениях Майкла с его сыном. Никто из нас не мог знать, что он предпримет против Майкла, и, если бы отчим Джорди, Дэйв Шварц, не записал тайно на пленку телефонный разговор с участием доктора Чандлера, чтобы защитить интересы своей жены, мы никогда не узнали бы правду о том, что произошло дальше.

Доктор Чандлер собирался – якобы с помощью своего "определенного набора слов... отрепетированного", как он выразился, – потребовать от Майкла 20 миллионов долларов на раскрутку своих сценариев (по 5 миллионов на каждый). Месяцем ранее он назвал Дэйву конкретные цифры в телефонном разговоре, который был записан Шварцем. Это было вымогательство, предъявленное моему брату лично в отеле 4 августа 1993 года. Майкл, в конечном счете, платить отказался.

Одинокий человек, – имеющий, как оказалось, долг в размере 68000 долларов, – доктор Чандлер был абсолютно уверен в том, что ему удастся взять в оборот самого влиятельного и богатого артиста в индустрии шоу-бизнеса. Возможно, он чувствовал, что ему нечего терять, но, казалось, действовал он не один. Как он сказал, "все идет по определенному плану, который является не только моим... Есть другие, заинтересованные люди, которые ждут моего телефонного звонка, и которые находятся специально в ... определенных местах". Я полагаю, он имел в виду свою команду юристов, даже если он консультировался у одного поверенного. Так или иначе, он будет следовать своему "плану".

Отныне основное внимание будет сосредоточено не на отсутствии факта совращения, а на зрелищности этого события. Никто не будет слушать, когда команда моего брата проведет пресс-конференцию, на которой представит запись телефонного разговора какого-то доктора Чандлера. Никто не будет слушать, даже когда его злонамерение раскроет себя громко и ясно:

– … во всем этом я расцениваю его [Майкла] как... устройство дополнительного заработка. Это само по себе произведет такой сильный толчок, что нам не придется вмешиваться. Это будет необыкновенно гигантский ...

– Я о том, что это может быть расправой, если я не получу то, что хочу...

– ... Майкл должен быть там. Он единственно важен. Он тот, кого я хочу. Никому в этом мире не позволено разделять эту семью. Если я пройду через это, я выиграю время... Я получу все, что хочу, и они будут уничтожены навсегда.

– Майкл Джексон... будет невероятно унижен. Ты не поверишь в это. Он не поверит в то, что с ним произойдет... превзойдет его худшие кошмары... он не поставит еще один рекорд. [Скорее всего, имеется в виду рекорд «Thriller» – прим. пер.]

Отец использовал своего собственного сына для вымогательства денег. А люди гадали, почему Майкл так стремился дарить
любовь детям.

Ссылка

0

62

Майкл был в Таиланде, входившем в азиатскую часть Dangerous World Tour, когда полиция совершила набег на Neverland, вооружившись ордерами на обыск и слесарем. Мы узнали об этом лишь два дня спустя из телевизионных новостей. У нас не было возможности сразу же связаться с ним, и мы благодарили Бога, что Билл Брей был с ним рядом, потому что на него можно было положиться так же, как и на семью. Все, что мы могли – сидеть в стороне и наблюдать, как разворачивается весь этот кошмар.

Когда Майкл отказался платить, дантист отвел своего сына к психиатру, чтобы обсудить растление несовершеннолетних. Стандартная процедура приема привела к звонку в Департамент детских и семейных услуг, который, в свою очередь, сообщил в Отдел по делам детской сексуальной эксплуатации Департамента полиции Лос-Анджелеса. Охотники за славой почуяли кровь. А затем произошли два события: Доктор Чандлер подал гражданский иск на сумму в 30 миллионов долларов, сославшись на оскорбление своего ребенка действием, совращение и халатное отношение; и в то же самое время было открыто уголовное дело под надзором двух окружных прокуроров: Тома Снеддона (для округа Санта-Барбара) и Джила Гарсетти (для округа Лос-Анджелес). Это произошло в то время, когда конвой LAPD прибыл в Neverland в поисках улик. Обыск не увенчался успехом: конвой покинул Страну Вечного Детства с не чем иным, как с памятными сувенирами. В этом набеге не было ничего изощренного: полиция потеряла контроль так же, как и любой другой, кто входил в контакт с миром Майкла. Один из величайших артистов Америки превратился в самую большую полицейскую мишень Америки.

Несколько дней спустя полиция также обыскала квартиру Майкла в Сенчури-Сити (микрорайон Вестсайда в Лос-Анджелесе; Вестсайд ЛА – район на западе округа Лос-Анджелес), но к тому времени брат был так опустошен обыском в Hayvenhurst, что реагировать на это вторжение уже не было сил: он не хотел приносить беду к дверям Матери. К счастью Мама и Джозеф в момент обыска находились за пределами дома, поэтому были избавлены от необходимости объяснять полиции, что находится в домашней аптечке и для чего используется. Стражи порядка разгромили в пух и прах старые апартаменты Майкла и ничего не нашли. И все же они захватили с собой частные записки и письма, которые оказались набросками лирики – семенами идей Майкла, которые уже никогда к нему не вернулись и, мало того, на протяжении многих лет появлялись в журналах. Эти три обыска дали нулевой результат – полиция не нашла ничего, но через поверенных до нас дошла информация, что офицеры верили в то, что Майкл "соответствует описанию особенностей педофила", потому что использует слова "чистый" и "невинный", предпочитает быть по-детски непосредственным и покупает подарки мальчикам. На смену честной детективной работе пришло сумасшедшее собачье дерьмо образца «всех под одну гребенку». Никто не смотрел на уникальный опыт моего брата, его характер или на то, что он сделал для людей.

А тем временем Джорди Чандлер – под контролем своего отца – дал ложные показания под присягой, содержащие обвинения о растлении и описания тела моего брата. Вооруженные этими показаниями, два детектива появились у Майкла с камерой и видеокамерой, чтобы подвергнуть его тому, что он справедливо охарактеризовал "бесчеловечным и унизительным" личным досмотром. Он был вынужден пройти через него, потому что, как сказали детективы, отказ от досмотра "будет признанием виновности". Лишив чувства собственного достоинства, Майкла заставили стоять голым посреди комнаты и поднять свой пенис так, чтобы можно было сфотографировать его и мошонку спереди, справа и слева. Когда он поворачивался, для того, чтобы один детектив мог сфотографировать его ягодицы, грудную клетку и спину, другой детектив стоял рядом с блокнотом в руках, фиксируя в нем каждую мельчайшую деталь. Итог личного досмотра был таков: ни одна точка на теле Майкла не соответствовала описанию, данному мальчиком – в действительности, плоды воображения не имели ничего общего с реальностью.

Когда мы были детьми и росли в Гери, мы верили в американскую мечту – в то, что каждый гражданин, черный или белый, наделен свободой преследовать свой шанс и заслуживает успеха; в то, что личная мотивация будет вознаграждена. Мы верили в "Землю свободных, Дом храбрых" (цитата из гимна США) – в то, что если ты заработал свое процветание, ты будешь признан примером того, что делает Америку великой. Это было верой на всю жизнь, которая рассыпалась с каждой последующей минутой.

Отредактировано МаринаMJ (30-01-2013 18:43:19)

0

63

Здравствуйте! Обращаюсь к тем, кто делает перепост перевода книги Джермейна: пожалуйста, УКАЗЫВАЙТЕ ССЫЛКУ НА ИСТОЧНИК И ПЕРЕВОДЧИКА!

Переводчик глав 17-й и 21-й lucky_mj_blog (Лана).

Отредактировано Lucky (12-02-2013 00:41:03)

+1

64

http://forever-michael.livejournal.com/329591.html
перевод lucky_mj_blog

«КАК ВЗРОСЛЫЙ ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ СПАТЬ В ОДНОЙ ПОСТЕЛИ С ДЕТЬМИ?» – этот неизменный вопрос Майклу стали задавать в каждом телевизионном интервью.

Я все еще вижу Дайану Сойер (канал ABS) и Мартина Башира (канал BBC), пытающихся понять логику ночных посиделок – привычки, о которой Майкл охотно рассказал и ни разу не пытался скрыть. Для меня было примечательно то, что вопрос никогда не задавался в ключе «почему Майкл делил свою постель с детьми» (выделено пер.), а всегда имел сексуальный подтекст "спать с кем-либо". Особенно, когда речь шла о горячем молоке и печенье, которые брались с собой в постель, и просмотре кино.

Людям, не знавшим Майкла, трудно передать врожденное понимание и доверие к этим ночевкам, поэтому простой ответ на вышеуказанный вопрос (имеется в виду вопрос «Как взрослый человек может спать в одной постели с детьми?» - прим. пер.) – это было проявлением любви и дарением объятий – тотчас разбивается о стену подозрения. Подозрения, у которого нет ничего общего ни с Майклом, ни со всем, что связано с современной проблемой жестокого обращения с детьми. Но в наше время охваченный паникой родитель видит опасность на каждом шагу.

Я просто спрошу: есть ли в вашей семье или вашем кругу человек, которому Вы слепо доверили бы своего ребенка? Человек, о котором вы можете сказать: «Я доверил бы ему свою жизнь». Таким человеком был для нас Майкл. Для нас и для каждого родителя, доверявшего своего ребенка на попечение брата. А это были родители, которые не воспринимали посторонних, вещающих с экрана телевизора или с газетной полосы о том, что подойдет их ребенку. Меня беспокоит, что наши умы взяли вверх над нашими сердцами – и страхи, предрассудки и пелена осуждения стояла теперь на пути элементарной любви, выражаемой детям. Если мы знаем, что человек делит постель с ребенком, игнорируя при этом достоинства этого человека, мы немедленно ухватываемся за подозрительные мысли в стиле «куда катится этот мир»? И, кроме того, ошибочно сосредотачиваться на том, что Майкл делил постель только с мальчиками. Юные девочки, такие как Шанталь Робсон, Мари-Николь Кассио или сестры Маккалея Калкина и Брета Барнса, играли в его спальне и прыгали на тех же самых кроватях. Я также знаю, что некоторые родители могли присоединиться к своим сыновьям, дочерям и Майклу в кровати и, прижавшись друг к другу, смотрели кино и ели попкорн. Это было, порой, как в колыбельной: «В постели было десятеро – и малыш сказал: «переворачиваемся, переворачиваемся…»

Речь шла о пребывании с детьми, которые были непорочны и потому принимали Майкла таким, каким он был; с детьми, чье присутствие приносило ему утешение и, вероятно, уносило его в те дни, когда он делил с Марлоном битком набитую братьями двухъярусную кровать. Я удивлялся, сколько людей считают, что Майкла беспокоило пребывание в своей спальне в одиночестве, поэтому он заполнил ее манекенами и детьми, которые не задавали лишних вопросов. Настоящий ключ к разгадке реальных причин такого поведения состоит в следующем: Майкл открыл свою спальню детям, чтобы дети были там всегда, – но некоторые люди видят только то, что хотят видеть.

В свою очередь я хотел бы, чтобы люди могли видеть, как детей естественным образом тянуло к Майклу как магнитом. Трое детей Тито вместе с моими детьми ходили за Майклом хвостом по всему Neverland и Hayvenhurst: они следовали за ним по пятам как утята за мамой-уткой вверх, вниз, в кухню и даже в туалет – и все это сопровождалось приступами хохота брата. По иронии судьбы, лучше всего охарактеризовала этот феномен "магнита" Джун Чандлер, которая на суде 2005 года произнесла то, что когда-то сказала Майклу: «Ты как Питер Пэн: каждый хочет проводить рядом с тобой 24 часа в сутки”.

ВСЕЙ СЕМЬЕЙ МЫ ПОШЛИ НА ПРЕСС-КОНФЕРЕНЦИЮ, назначенную в Северном Голливуде. Это была преднамеренная демонстрация силы на предварительно заказанном мероприятии, которое анонсировало специальную телепрограмму канала NBC под названием «The Jackson Family Honors» – празднование в честь гуманитарной деятельности мистера Горди и Элизабет Тейлор, которая в это время постоянно находилась рядом с Майклом и была источником утешения в жизни нашего брата. Мама говорила с Майклом по телефону – и все согласились, что “шоу должно продолжаться”. с нашей специальной телепрограммой и его Дальневосточным туром (азиатская часть Dangerous World Tour - прим. пер.). Хотя со слов Билла Брея мы знали, что брат боролся: Билл рассказал нам, что у Майкла «болит желудок, но он остается сильным» – мы подозревали, что Билл просто утешал нас, дабы мы перестали тревожиться.

+1

65

http://forever-michael.livejournal.com/330008.html
(morinen)

Гуманитарная тематика нашего шоу дала нам подходящую почву, чтобы продемонстрировать семейную солидарность. Все мои письма, оставшиеся без ответа, казались мне теперь неважными; важно было сказать правду в то время, когда СМИ платили бывшим работникам Майкла шестизначные суммы за самые дикие обвинения – чем смачнее обвинение, тем больше чек. Позже я узнал, что к Джой Робсон, матери Уэйда, обращались репортеры из таблоида «National Enquirer» и предлагали ей шестизначную сумму за то, чтобы она изменила свою историю и заявила, что Майкл совратил ее сына. К счастью у таких людей, как Джой, есть совесть. Джой, как и все другие родители и дети, проводившие время в Неверленде, не подкрепила заявления доктора Чандлера даже под нажимом полиции.

Один из шерифов, участвовавших в расследовании, был записан на пленку, когда убеждал ребенка-свидетеля (мы услышали эту запись только в 2005-м): «То, что он отличный парень, пишет музыку, – это все ерунда… Он – растлитель детей…»

Американские и британские СМИ выписывали баснословные чеки, и люди ринулись наперегонки, чтобы успеть поучаствовать в этом сезоне охоты на моего брата. Учитывая все, что мы узнали за годы, нам сложно сейчас не рассматривать это преследование Майкла полицией и СМИ как начало вражеской кампании, призванной привести его к краху.

Но в тот день, когда мы с мамой, Джозефом, Ребби и Тито сидели в кожаных креслах на сцене в Северном Голливуде, мои глаза были еще не так широко открыты. Когда телевизионные эксперты затаили дыхание, ожидая нашей реакции, я подумал, что прозрачность этого дела сейчас станет всем очевидной. Этот оптимизм я принес с собой и на пресс-конференцию, где нас ждала плотная толпа людей с фотоаппаратами и телекамерами. В чем-то это было похоже на джексономанию, только без любви. Пока в комнате эхом отдавались звуки сотен затворов, я думал только об одном: если нас встречают так, то каково бедному Майклу в Сингапуре?

Когда в комнате воцарилась тишина, я сказал речь от имени всех нас: «Майкл стал жертвой в очевидной жестокой махинации с целью воспользоваться его славой и успехом. Мы, как и весь мир, знаем: он посвятил свою жизнь тому, чтобы дарить счастье молодым людям по всей планете. Его способность к состраданию легендарна, и мы не сомневаемся, что его достоинство и гуманность одержат верх в этой непростой ситуации».

После этого нам оставалось лишь одно: Джозеф, Ребби и братья стали собираться к Майклу в Тайвань.

В Тайбэе перед отелем Raffles, где остановился Майкл, первыми нас встретила толпа молодых людей, которые с восторгом рассказали нам о том, как следовали за Майклом по всей Азии. «Солдаты любви» были у Майкла по всему миру – это была армия, стоявшая плечом к плечу и ни разу не усомнившаяся в нем. И хотя иногда Майкл чувствовал себя изолированным, он никогда не оставался один: с ним всегда были любовь и поддержка веривших в него миллионов людей.

Перед его отъездом из Сингапура к нему присоединилась Элизабет Тейлор. Среди всех друзей Майкла она и Марлон Брандо оставались неизменно преданными ему. Элизабет чувствовала особое родство с моим братом, а он находил ее «веселой и остроумной». Их связывал схожий опыт детства во славе. Их отношения были выстроены на уважении, верности и любви, и Элизабет всегда была готова помочь Майклу.

В отеле мы увидели Элизабет не сразу – первым человеком, который нас встретил, был пиар-менеджер Боб Джонс. Мы знали Боба еще со времен Motown и нашей первой поездки в Австралию. Когда Майкл начал соло-карьеру, он нанял Боба Джонса к себе. Что мне сразу не понравилось, так это то, что, как мне показалось, Боб Джонс препятствовал нашему прямому контакту с Майклом. Голливудское окружение тем и живет, что заслоняет артиста от внешнего мира, иногда даже без ведома самого артиста. Но после того, как мы облетели полмира, чтобы поддержать брата, я не собирался позволять кому-то встать между нами. Тем более, Майкл знал о нашем приезде. Когда Боб начал объяснять, что «сейчас не время» и «Майкл спит», я потерял терпение и разговор превратился в ссору.

В конце концов я не выдержал. «Боб, уйди с дороги! Не тебе указывать нам, когда мы можем, а когда не можем видеться с братом!» - рявкнул я. «Я просто выполняю свои обязанности, Джермейн», - ответил он в свое оправдание и отступил в сторону.

И точно, отговорки Боба оказались фальшивыми. Мы постучали в дверь Майкла и вошли. Он был рад видеть нас, хотя картина, открывшаяся нашим глазам, была слегка неожиданной: Майкл сидел под капельницей, висевшей у него над головой, с трубкой, идущей к запястью.

«Что происходит?» - спросил Джеки, как всегда инстинктивно готовый защищать брата. Он подошел к пакету, чтобы убедиться, что в нем физиологический раствор.

Майкл рассказал, что в Сингапуре ему стало плохо перед концертом и шоу пришлось отменить. Врач, который находился с нами в номере, объяснил, что у Майкла «обезвоживание», что Майклу тяжело, что они беспокоятся за его кровообращение…

Он говорил и говорил, а я перестал слушать и только смотрел на Майкла: Майкл выглядел печальнее, чем я когда-либо видел его перед концертом. Обычно он бывал собран и полон энергии. А теперь он казался выжатым – сидел там, словно выбившийся из сил, изнемогающий от жажды бегун-марафонец на финишной прямой. И при этом ему предстоял полуторачасовой концерт. «Это просто стресс, вот и все, - сказал Майкл. – Мне просто нужна жидкость». Его глаза, которые обычно улыбались, были затуманены; он заметно потерял в весе. Майкл и в хорошие-то времена ел неохотно, но под действием стресса он вообще переставал питаться. Судя по тому, каким разбитым он выглядел, он не ел или не спал около недели.

Адвокаты и журналисты тогда строили предположения, будто Майкл «изображает из себя жертву» на публике, однако человек, которого я видел в приватной обстановке, выглядел так, будто собирал последние силы, чтобы держаться и выступать. Но он не сдавался и не умолял о понимании (во всяком случае не раньше того унизительного личного досмотра, который ждал его два месяца спустя). Было видно, что физически испытание на нем сказывается, но его дух был непобедим.

Перед уходом мы напомнили Майклу о том, что приехали поддержать его, и пообещали вернуться на следующий день. Так мы и поступили. Мы уверяли Майкла, что он справится, и подбадривали его просто, по-братски. Но исход расследования, казалось, не сильно беспокоил его. Когда мы увиделись на следующий день, его занимала другая загадка. «Что они пытаются сделать со мной? Почему, вы думаете, это происходит?» - спрашивал он вслух.

Мы знали, что наша семейная солидарность выстоит перед любой бедой. Пока мы держались вместе, мы чувствовали, что справедливость восторжествует. Поэтому когда по телевизору выступила Ла Тойя из Тель-Авива и обвинила Майкла, ощущение было такое, будто в нас на полной скорости влетела машина на перекрестке. «Майкл мой брат, - сказала Ла Тойя, - и я очень его люблю, но я не хочу быть и не буду молчаливым соучастником его преступлений против маленьких детей!»

Я смотрел эту пресс-конференцию и ее последующее интервью на NBC и не мог поверить своим глазам. Она говорила перед камерой так свободно и, казалось бы, импровизированно! Для зрителей интервью Ла Тойи выглядели убедительным признанием вины, но мы-то знали нашу сестру и знали, как она ведет себя при обычных обстоятельствах. В тот момент, когда она заявила, что мама назвала Майкла «проклятым педиком», мы поняли: эти слова были вложены ей в уста ее менеджером-бойфрендом Джеком Гордрном. Как вспоминает теперь Ла Тойя, он грозил избить ее до полусмерти, если бы она не сказала то, что он велел. Но не мне об этом рассказывать. Это история Ла Тойи, и она поделилась своей версией событий в своей книге «Starting Over». Важно знать то, что и Майкл, и остальные члены семьи в итоге простили ее.

Прошло около двух месяцев. В ноябре, когда нам казалось, что худший оборот дело принять уже не может, мы вдруг услышали, что у Майкла случился какой-то срыв и его забрали в реабилитационную клинику в Англии. У нас ушла целая вечность на то, чтобы разобраться, что произошло, но мы знали, что с ним Элизабет Тейлор, Билл Брей и Карен Фей, и что он отменил остаток тура Dangerous. Майкл покинул Мехико и улетел в Лондон. Было очевидно, что с тех пор, как мы оставили его, его физическое и психическое состояние ухудшилось.

У Майкла развилась зависимость от рецептурного препарата Демерол. Все эти переживания из-за ложных обвинений сказались на нем. Его врач увидел, что происходит, и теперь Майклу предстояла шестинедельная реабилитационная программа под профессиональным присмотром доктора Бичи Колклафа. Конечно же, поскольку по времени это совпало с расследованием, Майкла начали обвинять в том, что все это - хитрый план, чтобы уйти от ответственности. Меня всегда поражало то, как при жизни Майкла все активно заявляли, будто он симулирует зависимость, а как только он умер, тут же с удовольствием записали его в «наркоманы». Мы знали, что Майкл принимал Демерол с самого ожога в 1984 году. Я мало что знаю о времени, которое он провел в реабилитационной клинике, поэтому не могу говорить об этом здесь, но некоторые заблуждения считаю нужным развеять. Мне не нравится, что люди вешают на Майкла ярлык «наркомана». Есть громадная разница между зависимостью в результате волевого выбора и случайной зависимостью от выписанных лекарств. Майкл был страстным противником наркотиков и впал в отчаяние, когда оказался в западне зависимости, вызванной, в основном побочными эффектами препаратов. Я читал истории, в красках описывающие то, как иногда его речь становилась невнятна, а взгляд казался отсутствующим, как у человека «под кайфом». Но мало кто, наверное, задумывался о том, что Демерол воздействует на нервную систему и, блокируя боль, создает ощущение в чем-то напоминающее кайф от наркотика. В 1997 году Майкл написал песню «Morphine», которая высмеивала истерию, поднявшуюся из-за этой проблемы. Слова «Демерол, Демерол! О, боже, он принимает Демерол!» говорят за себя. Эта песня стала его ответом критикам, ответом за 12 лет до смерти. К сожалению, она не явилась последним словом в этом вопросе, которое Майкл оставил бы за собой.

Он был человеком, страдавшим от боли с 1984 года, после ужасного несчастного случая. Позже у него диагностировали еще и волчанку, которая сама по себе может вызывать сильнейшую боль. Я не возьмусь рассуждать об этом, потому что не испытывал на себе симптомы этой хронической болезни, но в Америке живет два миллиона человек, которые знают о ней не понаслышке. И все, чего когда-либо хотел Майкл, это чтобы боль – внутренняя и внешняя – оставила его в покое.

Когда Майкл наконец вернулся в Америку, окрепший после курса реабилитации, его превосходную форму заметили все окружающие. Но ситуация все еще была непростой. Во-первых, Майкл сразу попал под пристальное внимание СМИ. Во-вторых, оба окружных прокурора решили созвать Большое жюри, чтобы попробовать выдвинуть официальное обвинение. Майкл решительно настаивал на том, чтобы очистить свое имя, но казалось, что идти ему предстоит не в заслуженный Суд штата Калифорния, а за игорный стол в Лас-Вегасе, где на карту поставлены его свобода и карьера. Во всяком случае, так видели ситуацию его приближенные. Чего многие люди не знают, так этого того, что сам Майкл готов был рискнуть всем и пойти на процесс. На уголовный процесс, с угрозой тюремного заключения, а не на гражданский процесс с наказанием в виде денежного штрафа. Вот настолько он был уверен в собственной невиновности! Он даже дал своим адвокатам распоряжение добиться отсрочки гражданского процесса, чтобы уголовные слушания моги пройти вперед и вердикт «при полном отсутствии оснований для сомнения» был вынесен раньше, чем вердикт на основе «соотношения вероятностей». В таком случае оправдательный вердикт серьезно ослабил бы шансы доктора Чандлера в гражданском иске.

Но в ноябре 1993 года судья отклонил это ходатайство, потому что формальных обвинений Майклу к тому моменту так и не выдвинули. Вместо этого судья принял решение о безотлагательном гражданском судебном разбирательстве, чтобы мальчик не забыл прошедшие события. Дата начала слушаний была назначена на март. Это решение изменило все: если гражданский процесс обернулся бы не в пользу Майкла, как он мог ожидать справедливого уголовного суда? Ничего удивительного, что в таких обстоятельствах было принято решение уладить гражданский иск вне суда. Эти деньги (по слухам, около 15 миллионов долларов) были заплачены не за молчание и не за то, чтобы обмануть правосудие, потому что в данном случае это правосудие обманывало Майкла. Это были деньги, призванные спасти его от пародии на справедливость. Люди забывают и о том, что в принятии этого решения участвовал еще и страховщик, покрывавший личную ответственность Майкла. Помните: Майкл намеревался бороться до конца. Но в ситуации постоянно менявшихся обстоятельств и среди многочисленных ходатайств было принято командное решение уладить дело вне суда. И договор об урегулировании дела недвусмысленно заявлял в письменной форме, что этот платеж не являлся признанием вины.

Еще одно распространенное заблуждение, которое следует развеять, это что Майкл этими деньгами купил молчание Чандлеров. На самом деле договор лишь запрещал Чандлерам обсуждать это дело в СМИ, но вовсе не запрещал им давать показания на уголовном процессе – что и было со временем подтверждено (в 2005 году, во время процесса по делу Арвизо – прим. перев.). Урегулирование дела было единственным способом для Майкла закончить этот кошмар. В то время это казалось его команде наименьшим из зол – и доктор Чандлер в итоге не так уж много выиграл, потому что, как сообщалось, он и его жена получили лишь около полутора миллионов каждый, а остальные деньги отошли мальчику, который в будущем порвал отношения с родителями.

В ноябре 2009 года, через четыре месяца после смерти Майкла, 65-летний доктор Чандлер был найден мертвым в своей квартире в Нью-Джерси. Он умер от огнестрельного ранения, и в руке у него был обнаружен пистолет.

К началу 1994 года, потратив миллионы долларов, созвав два Больших жюри и опросив более 150 свидетелей, включая всех детей, когда-либо гостивших в Неверленде, департамент полиции Лос-Анджелеса и окружной прокурор Том Снеддон вынуждены были признать, что состав преступления отсутствует.

К сожалению, Снеддон отказался закрыть на этом дело. Он объявил, что оно «приостановлено», тем самым оставив открытую дверь для тех, кто мог бы выступить с обвинениями в будущем. Работники масс-медиа тоже не прекратили погоню.

Два года спустя, в 1995 году, моей жене Маргарет позвонил знакомый журналист и предупредил, что ходит слух о некой «секретной» видеозаписи. «И что же на этой записи?» - спросил я. – «Майкл в душе… вместе с Джереми», - ответила жена. Наш сын. Племянник Майкла. «Они собираются напечатать историю о том, что Майкл якобы заплатил нам за молчание», - сокрушалась жена. Мы были в полном отчаянии, не зная, плакать ли от несправедливости или кричать от безумия всей этой ситуации.

Наши адвокаты немедленно довели до сведения «National Enqirer», что если те напечатают хотя бы первый абзац этой лжи, газету закроют в течение недели. В кои-то веки те прислушались. К сожалению, продюсеры скандального телешоу «Hard Copy» (в народе известного как «Твердая копия, жидкие факты») запустили в эфир репортаж о том, что эту видеозапись якобы нашли, и корреспондент Дайан Даймонд на голубом глазу сообщила зрителям (а позже повторила в эфире радиостанции KABC-AM), что полиция пересмотрит дело против Майкла. В ту же неделю департамент полиции Лос-Анджелеса опроверг слухи о существовании подобной видеозаписи.

Как оказалось, источником этой лжи был не кто иной, как Виктор Гутиеррез, журналист-фрилансер из Венис-бич. Адвокаты Майкла возбудили иск о клевете. Судья и присяжные постановили, что история была ложной и злоумышленной, и присудили моему брату возмещение убытков в размере 2,7 миллионов долларов. Гутиеррез объявил себя банкротом и сбежал в Мексику. Но, несмотря на эту маленькую победу, кажется, уже тогда я интуитивно чувствовал, что эта сага никогда не уйдет в прошлое.

В феврале 1994-го в отеле MGM в Лас-Вегасе состоялось шоу «Jackson Family Honors». Мы специально пригласили Опру Уинфри принять участие в этом вечере в роли ведущей. Так как именно она показала Майкла в благоприятном свете в своей передаче годом ранее, мы сочли, что будет уместно, если она поприветствует его на вечере, посвященном гуманизму. К тому же в декабре 1993-го она поддержала президента Билла Клинтона в принятии Национального акта о защите детей - нового закона против жестокого обращения с детьми. Теперь, думали мы, она могла бы присоединиться к Майклу, большому другу детей, и выразить свою поддержку.

К нашему удивлению, она отказалась, сославшись на то, что станет неподходящей ведущей для этого мероприятия. Тем не менее, она пожелала нам удачи. Это была досадная ситуация – мы знали, как сильно Опра любила Майкла. И все же это не приуменьшило важность события. Когда Майкл вышел на сцену, весь зал встал и встретил его овациями, длившимися, наверное, дольше десяти минут. Замечательно было видеть Майкла на сцене ожившим и здоровым после всего абсурда прошедшего года. Он казался сияющим и счастливым.

И в 1994 году у него было достаточно оснований, чтобы чувствовать себя на вершине мира - он наконец-то нашел себе настоящего партнера – и этим партнером была женщина. Женщина, у которой было непростое детство; женщина, которую не ослепляла слава Майкла; женщина, которая знала, каково жить под взглядами публики, и не нуждалась в его деньгах. Женщина, которая полностью понимала его мир и не ждала от него ничего кроме любви. Лиза Мари Пресли отвечала всем его требованиям.

0

66

http://lumsdiana.livejournal.com/2513.html
перевод lumsdiana

Глава 18

Любовь, Шахматы и Судьба

Оглядываясь назад, я вспоминаю, что Лиса Мария Пресли не раз появлялась в жизни Майкла, но для посторонних эти встречи оставались незамеченными. Прослеживая события прошлого, теперь становится ясным, что их союз был Божьим замыслом. Я не верю в случайности. И я знаю, что Майкл чувствовал, что он и Лиса предназначены друг для друга, когда они встретились уже взрослыми в конце 1992 года. Он рассматривал судьбу как игру в шахматы. Люди - это фигуры, а Бог – игрок, передвигающий нас на доске до тех пор, пока Король не «съест» Королеву.

К моменту большого интервью с Опрой у Майкла с Лисой уже сложились «отношения по телефону», затем они переросли в настоящий роман, но после событий 1993 года их брак ошибочно стали воспринимать как «фиктивный, для восстановления репутации». Они флиртовали, разговаривали и начали испытывать чувства друг к другу задолго до того как начался кошмар, связанный с вымогательством.

Эта судьбоносная встреча состоялась в 1974 году, когда мы давали эстрадные представления в Вегасе. В один из дней мы поехали к месту, недалеко от озер Тахо, где должны были давать представление в казино Сахара-Тахо. Зал был рассчитан на тысячу мест, привлекал любителей (как правило, приглашенных) Фрэнка Синатры и Чарли Рич.

В какой-то момент нашего ничегонеделания Джеки и Майкл, должно быть, заблудились и очутились в одном из лифтов для персонала казино. Они ехали, ничего не подозревая, глядя себе под ноги, когда лифт остановился, двери открылись, и вошел Элвис: с гладкими волосами, в блестящем белом комбинезоне с высоким воротником и толстым полотенцем на шее. Он посмотрел на Джеки и Майкла.

«Вы те самые Джексоны?» — спросил он. Они кивнули, прибывая в шоковом состоянии. Казалось бы, если ты уже встречался с такими людьми как Смоки Робинсон, Сэмми Дэвисом-младшим или Джеки Уилсоном, то уже ничто не сможет тебя взволновать, но случайно проехаться в лифте с Элвисом оказалась самой большой и захватывающей неожиданностью, несмотря на то, что эта встреча длилась недолго. Через несколько секунд двери открылись, и Элвис вышел из лифта.

«Удачи, ребята!» — сказал он напоследок. Вот так Майкл встретил своего будущего тестя, хотя Элвису не суждено было об этом узнать.

Я был раздосадован, что упустил такую возможность, но через несколько лет я остановился в отеле (не помню уже в каком), в Неваде, и заметил главного помощника Элвиса, полковника Тома Паркера посреди облака сигарного дыма. Он был легендой – менеджер из менеджеров: в очках, полноватый, в своем фирменном красном шарфе, обмотанным вокруг двойного подбородка. Он сидел за ресторанным столиком, рядом с казино. Я отважился поздороваться. Мы сидели и болтали обо всех делах Элвиса и Джексон 5, в то время как я, двадцатилетний, делал вид, что затягиваюсь одной из его огромных сигар.

Он был очарован моей матерью и Джозефом. «Скажи мне, как они смогли воспитать столько талантов в одной семье? Я хочу это знать», — сказал он, вероятно, высчитывая при этом в голове комиссионный процент и умножая его на девять.

Он разрешил мне задавать ему любые вопросы об Элвисе, и тогда я узнал, что «Король» обожал пончики и блюзовую группу Мадди Уотерс. Я не мог удержаться, чтобы не спросить об одной вещи, которая всегда меня интриговала: «Это правда, что вы делите всё напополам с мистером Элвисом?» — спросил я. Он рассмеялся над моей дерзостью. «Да», — ответил он, и выпустил густой клубок дыма.

Я все ещё был довольно неопытен в вопросах бизнеса, и, тем не менее, я думал, что Элвис, должно быть, сумасшедший, если он отдает половину своего заработка. Однако Полковник Паркер был очень умён. Он был расслаблен, чувствуя себя полноправным хозяином положения, и он рассказывал мне о своем долгом сотрудничестве с Элвисом, о том, что самая важная вещь в бизнесе — это доверие. Он сказал, что Элвис был самым трудолюбивым человеком, какого он только знал. Позже, когда я рассказал братьям об этой воодушевляющей встрече, Майкл хотел знать только одно: «Ты спросил его, нравится ли ему Джеки Уилсон?». Это был вопрос, который я должен был задать. «Конечно, нравится, ведь он, похоже, украл его движения!» — пошутил Майкл.

Мы узнали от полковника Паркера, что 6-летняя Лиса Мария была большой фанаткой пятерки Джексонов, и она, однажды, уже видела наше выступление. Она посетила наш концерт с одним из бэк-вокалистов своего отца. Оказывается, её даже приглашали за кулисы, чтобы познакомиться с нами. В следующий раз я встретил Лису Марию примерно 17 лет спустя, году в 1990-91, в аптеке в Брентвуде, одном из районов Лос-Анджелеса. Я хотел было подойти к ней поздороваться, но она выглядела очень уставшей, и я не решился. Вскоре после этого, в 1992 году, Лиса и Майкл обнаружили, что у них есть общий друг, австралийский художник Ливингстон Стронг. Он был человеком, который нашел для моего брата секретное убежище в ангаре аэропорта, а теперь еще оказался в роли случайного свата. Он свел их вместе на вечеринке, и с того дня (она все ещё была замужем за Дэнни Кео) началась их дружба, медленно формирующая фундамент для более глубоких чувств.

Когда Майклу выпало тяжелое испытание в 1993 году, Лиса Мария постоянно поддерживала его, она была одной из тех друзей, к кому он мог обратиться за советом по телефону из любой точки света. Среди таких друзей были владелец отеля Стив Уинн, талантливый менеджер Сэнди Галлин и менеджер Эм-Си-Эй Рекордс Дэвид Геффен. Но Лиса Мария впечатлила Майкла своими благоразумными, прямолинейными и жесткими советами. Среди прочих знакомых Майкла её взгляд на вещи был иным. И когда она замечала, что кто-то из его окружающих несет чушь, она ясно выражала свое мнение по поводу этих людей. Такая откровенность всегда заставляла Майкла посмеиваться. В ней не было ни капли напыщенности или жеманства. Она была женственной, красивой и сильной. Его влечение было очевидным.

Их ни разу не видели вместе на публике до 1994 года (поэтому, видимо, и возникли разговоры об «удобном» браке), но, в действительности, впервые они появились на публике в мае 1993-го на мероприятии, посвященном детской благотворительности. Они присутствовали на нем в качестве гостей бывшего президента Джимми Картера.

Майкл никогда не упускал возможности встретиться с президентами! Он не только специально изучал биографии почти каждого из них, но и его журнальный столик в гостиной Неверленда был уставлен фотографиями в рамках, на которых были запечатлены его встречи с Картером, Клинтоном и Рейганом. Майкл очень гордился коллекцией таких фотографий, особенно он сдружился с Клинтонами.

Вскоре его дом наполнился фотографиями Лисы Марии, её двоих детей и их совместными фотографиями с Майклом. Прошло 20 лет с тех пор, как они впервые увидели друг друга в 1974, а теперь Джексон влюбился в Пресли. Дочь Короля и Король поп-музыки — судьба не могла бы написать лучшего сценария, чем этот.

Свадьба была тайной. Настолько тайной, что даже мы не знали, что она проходила. Церемония состоялась в Доминиканской Республике, в августе 1994 г. Было решено не ставить в известность никого из членов семьи, так как «мы не хотим никакой суматохи». Чем меньше людей знало об этом, тем меньше шансов было у журналистов узнать про церемонию. Но если бы мама присутствовала там, возможно, она бы напомнила регистратору брака, что имя её сына не «Майкл Джозеф Джексон», как это прозвучало в клятвах к изумлению Майкла.

Как только Лису Марию и Майкла объявили мужем и женой, взволнованный новобрачный позвонил своей матери из номера в отеле, чтобы сообщить о «большой новости», но она приняла это за шутку.

— Ты говоришь, что женился на Лисе Марии Пресли? Нет, это неправда, — сказала она.
— Я женился! Я действительно женился! — сказал он, и начал смеяться.
— Я тебе не верю!
— Хочешь поговорить с ней? Она сейчас рядом со мной…

Мама слышала, как они громко смеялись, прежде чем Лиса Мария взяла трубку и сказала «Здравствуйте», а потом передала трубку обратно Майклу. Но она все равно не поверила.

— Это не она, это какая-то черная девушка, притворяющаяся Лисой, — сказала она. К этому моменту, Майкл хохотал так, что едва мог говорить.

Да благословит маму Господь, она ожидала, что дочь Пресли будет говорить в точности так, как ее отец, — медленно и растягивая слова. Сегодня она вспоминает: «Её голос звучал иначе, чем я себя представляла».

Была, наверное, ещё одна причина для маминых сомнений: Майкл часто звонил ей, Рибби или Джанет, искажая свой голос и претворяясь кем-то другим. Его английский акцент был очень убедительным, поэтому они всегда были одурачены.

Маме очень понравилось тогда, во время его телефонного звонка из Доминиканской Республики, слышать насколько Майкл был счастлив, что теперь у него есть жена. Я видел их редко, поскольку они были поглощены друг другом. Мое прежнее беспокойство по поводу того, что он всегда был одинок в окружении профессиональных консультантов или заполнял пустоту случайными людьми, испарилось. Теперь у него был кто-то искренний, с твердым характером и большим сердцем, кто не боялся стервятников, окружавших его.

Меня смешили утверждения масс-медиа, что брак Лисы и Майкла был фальсификацией, потому что в нашей семье все знали, насколько глубокими были их отношения и как сильно они хотели быть вместе. Радость Майкла невозможно было подделать. Интимная сцена, которую вы видите в видеоклипе “You are not alone” являлась искусством, имитирующим жизнь — милая сцена, показывающая, насколько легко им было друг с другом, и как они любили смеяться.

Слухи о том, что мы «питали отвращение» к жене брата были далеки от истины. Мы приняли ее с теплотой и ни минуты не сомневались, что она желает для Майкла только самого лучшего. Она особенно подружилась с Рибби и Джанет. Когда мои сестры проводили время с Лисой Марией, они слышали, что и как она говорит о Майкле, и после расставания с ней они всегда говорили одно и то же: «Эта девушка без ума от него!».

Теперь, когда Лиса Мария вошла в жизнь Майкла, я перестал писать ему сообщения. Меня интересовал лишь один вопрос: в порядке ли Майкл. Когда я знал, что с ним все хорошо, мне тоже было хорошо.

Майкл был нацелен на обеспечение своего будущего. В самом начале своей карьеры он поклялся, что не станет «просто ещё одним черным артистом, который остался ни с чем». В первый раз он сказал это, когда еще не мог представить себе, насколько он станет успешным. Кроме того, он говорил матери, что хочет вести свой бизнес таким образом, что «наша семья никогда больше не будет беспокоиться о деньгах».

Теперь, когда он обзавелся собственной семьей, финансовая безопасность стала во главе угла. Не имело значения, ни сколько миль отделяло его от Гэрри и Индианы, ни сколь огромен был его успех — ничто не могло стереть воспоминания о том, как нашим родителям приходилось бороться за выживание. Эти воспоминания никогда не покидают тебя и заставляют постоянно двигаться вперед.

Возможно, теперь люди лучше поймут, почему Майкл так безжалостно добивался своих целей, в частности того, что теперь называют «самой крупной сделкой в истории музыкального издательства». В 1983 году Пол Маккартни рассказал ему, что настоящая финансовая безопасность обеспечивается владением прав на песни. Год спустя Майкл потратил 47,5 миллионов долларов на знаменитый издательский каталог ATV, содержащий около 4 000 песен, включая “Tutti Frutti” Литтла Ричарда (Джозеф, я уверен, был очень счастлив). Но самым ценным в этом каталоге были хиты Битлз и другие их песни, написанные за период 1964-1971.

По иронии судьбы Пол и сам пытался выкупить издательские права, которые его группа потеряла в 1960. Как говорили, он предлагал вдове Джона Леннона, Йоко Оно, вложить 20 миллионов и выкупить этот каталог с ним напополам. Из этого ничего не вышло, и он потерял интерес к сделке, так и не предприняв никаких серьезных шагов. Но когда он узнал о сделке Майкла, Пол публично заявил, что он оскорблен, хотя для Йоко тот факт, что такой престижный каталог попал в руки Майкла, был «благословлением».

Я думаю, всё зависит от того, какое решение ты принимаешь, и Майкл, следуя этому правилу, предложил самую высокую цену. Если Пол так хотел получить каталог в свое полное владение, ему следовало действовать, а не болтать. Но он не сделал этого и проиграл. Таков бизнес. Думаю, что он, как и многие другие люди, недооценивал Майкла. Многие думали, что они знают Майкла, но мне хотелось бы сказать всем этим людям следующее: детские поступки, мягкий голос или заголовки газет могли ввести вас в заблуждение, но правда заключалась в том, что Майкл был очень умным бизнесменом с фантастическим видением.

Когда к коллекции собственного каталога MiJac (который включает всю его музыку, а также кое-что из музыки Ray Charles, Sly и the Family Stone) добавилась коллекция каталога ATV, Майкл внезапно стал обладателем самого высокодоходного бизнеса в музыкальной индустрии.

С помощью адвоката Джона Бранки он провернул в Голливуде блестящую сделку, чтобы обеспечить свое будущее. Девять лет спустя Джон Бранка применит этот удачный ход на другом уровне. Sony объявила о желании купить половину каталога ATV, однако не для того, чтобы его потом продать: Sony собирались сделать на нем свой бизнес. Но Майкл тоже хотел делать бизнес. Звукозаписывающая компания, наверное, должна была подумать дважды. Сделка, которая в итоге состоялась, дала Майклу ещё большую власть в индустрии музыки, так как Сони заключила сотрудничество, в котором, каждая из сторон, владела половиной каталогов обеих компаний, создавая объединения интересов в пределах компании Sony-ATV, оцененной около миллиарда долларов. Майкл, с 50% Sony и с 50% компании ATV, отныне стал полноправным владельцем доли в собственной компании.

Самым привлекательным условием данного соглашения было то, что Майкл ни при каких обстоятельствах не мог быть принужден продать свою долю, как второй стороне, так и третьим лицам. Как объяснил Майкл, это означало, что часть его собственности навсегда останется неприкосновенной: «ни в коем случае ни Сони, ни какая-либо ещё компания не сможет у меня это отобрать». На бумаге это выглядело как союз, заключенный на небесах.

+1

67

http://lumsdiana.livejournal.com/2513.html
перевод lumsdiana

Я не знал, что в браке Майкла возникли трения до той поры, пока не начались сложные телефонные разговоры между Лисой Марией, нашей матерью, Джанет и Рибби. Я не участвовал в тех интимных беседах, но было очевидно, что брак разваливается.
Думаю, что идти на компромисс, столь необходимый в браке, оказалось для Майкла более трудной задачей, чем он себе представлял. Я действительно надеялся, что их брак будет долговечным, потому что они подходили друг другу, но когда появлялась какая-нибудь проблема, и кому-то из них нужно было уступить, ни один из партнеров не знал, как это сделать. Майкл боролся с требованиями, которые предъявляла ему жизнь в браке, а Лиса Мария, я думаю, боролась с его непрерывным творческим процессом, который отдалял ее от Майкла.

Ее можно понять, если представить, как она росла с отцом, которого никогда не было дома, потому что он, то выступал где-нибудь, то репетировал в студии. Поэтому больше всего она хотела, чтобы её муж был рядом. Она не понимала, почему ему постоянно нужно было куда-то уходить, а он не мог понять, почему её так напрягает то, что он находится в студии и иногда остается там ночевать. Когда Лиса расспрашивала Майкла о его отлучках, он ошибочно полагал, что она хочет ограничить его свободу.

Большую часть времени они жили в доме Лисы «Хидден Холлз», на севере Лос-Анджелеса, но там было даже больше давления, потому что Майкл взял под свою опеку внуков нашего дяди Лоуренса, брата Джозефа. В семье Лоуренсов были проблемы, и мой брат вмешался, чувствуя, что детям нужна любовь в это трудное время. Я уверен, что Лиса Мария сочувствовала им, но ей хотелось, чтобы её муж был эмоционально и с ней тоже. Спустя некоторое время она решила, что проводит недостаточно времени со своими детьми, хотя выходные они проводили все вместе в Неверленде — лучшем месте на земле для семейного отдыха. Иногда, Лиса в отместку ему исчезала на несколько дней, и когда ее не было, Майкл очень переживал. Этот порочный круг продолжался: она интересовалась, где он был, а он спрашивал, где пропадала она. Ревность и дистанция — плохая комбинация для хорошего брака. В результате вместо сближения они все больше отдалялись друг от друга.

Однажды Майкл допоздна работал в студии со своим протеже Уэйдом Робсоном. По приглашению матери Робсона, Майкл решил остаться в этой семье на ночь, вместо того, чтобы вернуться домой, к жене. Майкл ненавидел ссоры или разговоры на повышенных тонах, он всегда предпочитал избегать проблем. Но Лиса Мария не хотела мириться с этим. Она предпочитала решать проблемы. Это то, что было необходимо Майклу, даже если ему это не нравилось.

К тому же он всё ещё боролся с зависимостью от демерола. Я не знаю, как часто Лисе Марии приходилось наблюдать последствия, связанные с этой проблемой, но знаю, что Майклу борьба давалась нелегко: он всё ещё страдал от боли, которая сильно беспокоила его и не давала спать по ночам.

Другим неблагоприятным фактором для Майкла было то, что Лиса Мария была убежденной последовательницей Сайентологии. Она приносила ему массу литературы, и он с упоением читал эти книги. Но на каком-то этапе своего знакомства с Сайентологией, он узнал, что Сайентологи считают, что в случае заболевания ребенка, врачебное вмешательство не обязательно. Что касается Майкла, он сразу обратился бы к педиатру, поэтому его очень волновало, какие разногласия могут возникнуть, если у них появятся свои дети. Как оказалось, ему не пришлось об этом долго беспокоиться. Решающим фактором несостоятельности их брака явилось, по мнению Майкла, то, что Лиса Мария не сдержала своего обещания родить ему детей. Как только они поженились, он начал мечтать о девятерых «мунвокерах». Когда он убедился, что она нарушила их соглашение по поводу детей, это напомнило ему, как Джозеф обещал устроить ему ужин с Фредом Астером, но так и не выполнил свое обещание.

Лиса Мария всё больше чувствовала холод и отчуждение со стороны Майкла. Он же перестал с ней разговаривать и уехал отдыхать. Достаточно скоро у Лисы закончилось терпение. После восемнадцати месяцев брака она подала на развод. Самое печальное в этом разводе было то, что между ними существовали настоящая любовь и дружба, но всё это поблекло на фоне «борьбы за власть» в их семье. Наверное, это можно было предвидеть в союзе людей с настолько разными темпераментами и взглядами на жизнь, но я очень надеялся, что они найдут компромисс, которого они так и не достигли.

Через несколько месяцев после развода Лиса обратилась за советом к Джанет, Рибби и маме, как лучше подступиться к Майклу, чтобы узнать, есть ли возможность вернуться к нему. Это показывает, что она всё ещё его любила. Но если мой брат начинал строить стены, то выстраивал он их высоко. И все-таки я благодарен судьбе за то, что Майклу удалось узнать, что такое настоящие отношения, которых он очень хотел. Больше всего он хотел любить и быть любимым.

Всегда, когда в Неверленд прибывали посетители, им вручались цветные карты местности ранчо, которые также выдавались на входе в любой тематический парк. На картах был расположен логотип ранчо, разработанный Майклом в 1988 году: мальчик в синем комбинезоне, сидящий на Луне, свесив ноги, смотрит сверху на мир. Позже я увидел, что логотип киностудии Dream Works был похож на логотип моего брата: на синем фоне изображен мальчик, сидящий на полумесяце с удочкой.

http://ic.pics.livejournal.com/lumsdiana/30833940/1815/1815_900.jpghttp://ic.pics.livejournal.com/lumsdiana/30833940/2260/2260_900.jpg

Поразительное совпадение, подумал я. Но, как я уже говорил, я не верю в совпадения. Может между Майклом и Спилбергом существовала телепатия, что было бы доказательством того, что великие люди думают одинаково? Майкл, будучи проницательным бизнесменом, рассчитывал на то, что он станет частью Dream Works — компании, которая была основана в 1994 году режиссером Стивеном Спилбергом, бывшим председателем студии Диснея Джеффри Катценбергом и режиссером звукозаписи Дэвидом Геффеном. Майкл работал с ними, лично знал каждого из них. Он сказал мне, что именно он свел их всех вместе. Но я не уверен, согласны ли были с таким утверждением эти трое. Как сказал Майкл, они обратились к его другу, Принцу Саудовской Аравии Аль-Валиду, чтобы основать предприятие. Но Принц хотел сотрудничать с Майклом и реализовывать его творческие замыслы (позднее, в 1996 году, Майкл и Аль-Валид учредят проект Kindom Entertainment, который включал в себя производство фильмов, тематических парков, строительство отелей и издательство книг для детей). Не знаю, по какой причине Майкл так и не стал участником данного предприятия, но знаю, что Принц Аль-Валид не был заинтересован в проектах, в которых Майкл не участвовал. В итоге Спилберг, Катценберг и Геффен обратились к Полу Аллену, соучредителю корпорации Майкрософт, инвестировавший необходимые 500 миллионов долларов для запуска работы студии.

Какое-то время Майкл зализывал свои раны, чувствуя, что упустил шанс, особенно когда студия три года подряд выигрывала Оскар в номинации на лучший фильм года: «Красота по-американски», «Гладиатор» и «Прекрасный ум». Но творческий успех киностудии и высокие кассовые сборы не обязательно означали финансовый успех, и вскоре речь шла уже о стомиллионном долге. Вот тогда-то и появился слух о том, что Майкл был виновником их неудачи. «Ты можешь в это поверить? — говорил он. — Теперь, в связи с тем, что дела у них идут неважно, меня ещё и обвиняют в наведении порчи вуду на киностудию с помощью ритуалов. Я и не думал, что настолько могуществен». Были и другие сумасшедшие истории, появившиеся с подачи таких людей как Боб Джонс, к примеру, о том, как Майкл посещал колдуна в Швейцарии. Журнал National Enquirer проигнорировал эту откровенную чушь, однако сплетня нашла свое отражение в журнале Vanity Fair в 2003 году. Говорилось, что Майкл наложил проклятие, принеся в жертву сорок две коровы. Смог же такое кто-то придумать! Из всех причин финансовых проблем в Голливуде, о которых я слышал, возможно, самой невероятной до сих пор является принесение Майклом в жертву стада коров в 6000 милях от него, в Европе.

В конце концов, в 2005 году основатели Dream Works продали киностудию компании Viacom (Viacom, сокращённо от Video & Audio Communications — американский медиаконгломерат, включающий кабельные и спутниковые телевизионные сети, также занимается созданием и распространением фильмов Paramount Pictures и DreamWorks – прим. перев.). С 2008 года киностудия контролируется индийской семьей Амбани (которые являются моими друзьями), и входит в группу компаний Reliance Industries (Мукеш Амбани –индийский бизнесмен, председатель совета директоров, управляющий и основной владелец индийской компании Reliance Industries, являющейся самой крупной компанией в частном секторе Индии – прим. пер.). Интересно, что позднее, компания Sony-ATV выкупила права киностудии Dream Works на издание музыки. Всё возвращается на круги своя.

Журнал Vanity Fair выпустил статью в сентябре 1995 года, цитирующую окружного прокурора Санта-Барбары Тома Снеддона. Снеддон вдруг вспомнил телеобращение моего брата и его слова о том, что «нет ни малейшей информации», имеющей отношение к обвинению, и публично заявил, что мой брат был «двусмыслен» в отношениях с мальчиками, а его комментарии «противоречат доказательствам по этому делу». Тут же последовали кричащие заголовки «ДЖЕКСОН ВРАЛ В ТЕЛЕВИЗИОННОМ ИНТЕРВЬЮ». Так, два года спустя, после тех ужасных событий, Снеддон решил напомнить Майклу, что всё ещё пристально наблюдает за ним.

Учитывая, насколько сильно Майкл хотел стать отцом, то принятое им решение, было достаточно предсказуемым. Он прежде никого не посвящал в свои планы о будущих детях с Лисой Марией или без неё. Когда же заботливая, белокурая поклонница предложила выносить для него детей, то такое предложение, расцененный, как «подарок от Бога», он не мог проигнорировать.

Дебби Роу не была чужой Майклу. Она работала медсестрой у дерматолога д-ра Арнольда Кляйна, в клинике на Беверли Хиллз, у которого он лечился от витилиго. Так как лечение носило интимный характер, Майкл доверял Дебби, считая её надежной и тактичной. Я думал о Дэбби как о ласковой, доброй и внимательной женщине, знающей подход к людям в силу своей профессии. Она была счастлива услужить Майклу. Для него открылся прекрасный шанс иметь детей, причем, полностью на его условиях: он - единственный опекун, она же отказывается от своих родительских прав.

Оглядываясь назад и понимая насколько важным для него было отцовство, предложение Дэбби было как раз кстати: кто-то, по собственной воле хотел осуществить его мечту, в то время как он стоял на руинах своего брака, не зная, когда или если его следующая идеальная женщина захочет иметь с ним детей. Кроме того, для него не имело значение, что он не испытывал любви к Дэбби. Его любовь к детям – вот, что было главным.

Я слышал, что на Майкла оказывалось давление, с тем, чтобы он женился на Дэбби. Моя мать, как свидетельница Иеговы, играла в этом определенную роль из-за своей веры. Но у моего брата были собственные ценности и отношения с Богом. Если он и ощущал необходимость брака, то она исходила только от него самого и никого другого; «сделать все как надо», и произвести детей в законном браке. Церемония бракосочетания состоялась в ноябре 1996 в Сиднейском отеле, в котором он остановился во время концертов в Австралии его мирового Хизтори тура. Его первый сын, Принц Майкл родился 10 февраля 1997 года. Затем, 3 апреля 1998 на свет появилась его дочь, Пэрис Майкл Кэтрин.

С рождением Принца, Майклу нужна была няня на полный рабочий день. Идеальный вариант был совсем рядом: Грэйс Руарамба уже работала его доверенным секретарем. «Что ты думаешь об этом? – спросил он у меня. – Мне нужен кто-то, кому я могу доверять, кто понимает, чего я хочу для своих детей». Он обсуждал кандидатуру Грэйс со мной и матерью. Мнение семьи было важным для него в этом вопросе. Мы поддержали Майкла в выборе няни и обещали оказывать помощь Грэйс, когда это только потребуется.

Грэйс была уроженкой Уганды, и Майкл чувствовал, что она не только надежна, но и привьёт детям африканские ценности абсолютной преданности семье и общине (вероятно, имеется в виду афроамериканская община – прим. пер.). «Я хочу, чтобы дети росли, зная свои корни», – говорил Майкл. С самого начала, Грэйс прекрасно ухаживала за детьми и была неотъемлемой частью в миссии Майкла как отца, – воспитать детей почтительными, вежливыми, разумными и любящими.

Так как с самого раннего возраста, масс-медиа обращала пристальное внимание на прибавление в семье Майкла, он начал беспокоиться (больше за детей), когда обсуждали вопрос его отцовства. Предполагалось, что вуали и маски на лицах детей – необходимость, скрывающая недостаток сходства детей с отцом. Идея скрывать лица детей принадлежала Дэбби, придуманная ею из-за страха похищения детей. Газеты писали о финансовом соглашении Майкла и Дэбби, что привело к угрозам похищения, исходящих от каких-то сумасшедших, рассчитывая, что Майкл отдаст за детей все, чтобы только их вернуть. Разного рода угрозы были нормальным явлением в жизни Майкла, но было новым и пугающим для Дэбби. В дальнейшем, когда дети подросли, Майкл оставил идею скрывать лица детей, чтобы оградить их от глаз публики.

Людей очень интересовало, использовал ли Майкл донорскую сперму. Мне непонятно, почему все думали, что мой брат неспособен произвести детей. Идея использование донора была абсурдной, так как для Майкла имело значение иметь своих собственных наследников. Справедливости ради, нужно сказать, что гены Дэбби оказались доминантными. У Принса при рождении были белокурые волосы, но его глаза и профиль напоминают мне Майкла в детстве. Наличие у Принса витилиго полностью развенчивает миф о донорстве. Самое главное, что мои племянники нисколько не сомневаются, что Майкл их биологический отец, а также в том, что он очень любил их.

Когда я смотрю на фотографии Майкла в период после брака и период до рождения детей, трудно не заметить каким изменением подверглось его лицо в результате пластических операций. За последнее десятилетие таких операций было с избытком, так как он все время был недоволен собственной внешностью и хотел увидеть в зеркале отражение, которое рисовал в своем воображении: недостижимое совершенство. Я не знаю точное количество произведенных операций, а так же, что именно корректировалось в его лице, но знаю, что операций по изменению формы носа было много. Его финансовое состояние позволяло ему это, но для нас он не изменился, потому что его глаза и сердце оставались прежними: он оставался всё тем же человеком, которого мы всегда знали. Лично я думаю, что его увлеченность пластическими операциями являлась некой формой дисморфии, состояния, причины которого уходят корнями в детство или период половой зрелости, когда человек сильно преувеличивает то, чего нет на самом деле. Тем не менее, это не диагноз, а всего лишь мое мнение.

На протяжении всех лет я хотел встряхнуть его и сказать: «Майкл, неужели ты не видишь, насколько ты потрясающе красив?» Но из-за деликатности вопроса, чувствовал, что не могу этого сделать, а он не мог осознать, что самооценка не может корректироваться с помощью скальпеля. Поэтому я очень зол на всех тех врачей, которые позволили зайти ему так далеко. Я всегда думал, что врач обязан сказать пациенту, что все в порядке, если не обнаруживает патологии. Самое печальное, что Майкл никогда не был доволен результатами каждой из операций.

Возможно, он вынес болезненный урок, что лицо – не музыка; его нельзя шлифовать до бесконечности и доводить до совершенства. Зеркало обманывало моего брата более чем кто-либо в его жизни, и мне очень жаль, что он никогда не признавал своей привлекательности. Когда я написал в своей речи для мемориальной церемонии в 2009: «Майкл, ты был слишком красив для этого мира», я имел в виду не только его внешность, но также и то, как он мыслил и видел этот мир.

0

68

Dear Jermaine .
in your book "YOU ARE NOT ALONE"
You said that michael was disturbed during the press conference on 5 March 2009.
because he had just learned the death of his friend, guitarist "David Williams"...
But David Williams died March 6, 2009 ...
Also,recently , in an TV show in Scandinavia,
you say "we were with Michael, for the last time on 14 May 2009 , 15 days before his death" ...
but michael died June 25, 2009, it is not 15 days after May 14, 2009.
Do you have a real problem with the dates?

Дорогой Джермейн.
в Вашей книге "YOU ARE NOT ALONE"
Вы сказали, что michael был нарушен во время пресс-конференции 5 марта 2009.
потому что он только что узнал о  смерти своего друга, гитариста "Дэвид Уильямс"...
Но 6 марта 2009 Дэвид Уильямс умер...
Кроме того, недавно, в сериале в Скандинавии,
Вы говорите, что "мы были с Майклом, в последний раз виделись 14 мая 2009, за 15 дней до его смерти"...
но michael умер 25 июня 2009, это не 15 дней после 14 мая 2009.
У Вас есть настоящая проблема с датами?

http://www.twitlonger.com/show/n_1rjb9tk

Отредактировано Классный руководитель (23-03-2013 21:18:52)

+1

69

http://forever-michael.livejournal.com/
http://lumsdiana.livejournal.com/
Глава 18. Любовь, Шахматы и Судьба
Окончание

В тот момент, когда они нанесли на лоб Майкла, на место «третьего глаза» смесь из пасты сандалового дерева, куркумы, глины и пепла, Майкл отреагировал так: «Я сразу же почувствовал, что вернулся домой». Индия была для него «духовным пристанищем». Это было то место, куда он всегда хотел возвращаться с тех пор, как мы начала путешествовать в составе группы Джексонс 5. Приветствие Майкла в аэропорту танцами, ритуал нанесения точки на лбу – тиллак – священный знак благословения, приносящий здоровье и процветание, вызвало у него ощущение, что в прошлой жизни он был индусом. Майкл шутил, что именно поэтому он нанял индийского шеф-повара и дружил с Дипак Чопрой. Он считал, что он индеец только по происхождению, в душе же он индус.

За две недели до бракосочетания с Дэбби, Майкл прибыл в Индию, где должен быть дать выступление в рамках Хизтори тура. Закрытие международного аэропорта в Мумбае из-за прибытия Майкла демонстрирует масштаб его визита: собралось десять тысяч людей, желающих поприветствовать его. Первыми прибыли три российских грузовых самолета, перевозившие оборудование для сцены. Затем приземлился его собственный огромный самолет, фюзеляж которого украшали слова «The King of Entertainment». По возвращению Майкл хвастался индийскими нарядами и мини статуей индийского божества, которые он получил в подарок.

( Свернуть )
Я слышал обо всех событиях, имевших место в Индии во время тура, из небольших рассказав брата, а также от промоутера Вирафа Саркари, который вместе с Андре Тимминс организовал выступление для Майкла в спортивном комплексе Андхри для двадцати пяти тысячи фанатов. Но то, что произошло за пределами стадиона, я всегда буду лелеять в памяти.

Майкл уезжал из аэропорта в минивэне Тайота, высунувшись из люка машины. На нем был ярко-красный военный жакет с золотыми пуговицами и белой повязкой на рукаве. Несмотря на то, что водителям Майкла были даны указания не останавливаться, чтобы доехать до отеля как можно быстрее, движение на пути в Мумбай затормозилось: «Подождите! Остановитесь!» – крикнул Майкл, когда машина подъехала к первому перекрестку. Он увидел небольшую группу мальчишек, одетых в лохмотья. Эти ребята не имели понятия, кто был перед ними. Они играли на обочине, а потом остановились, с изумлением наблюдая парад машин, проезжавших мимо них. Майкл опустился из люка в машину, а затем вышел на улицу поздороваться с мальчишками. Улыбаясь, он подошел к ним, взял одного ребенка за руки и начал танцевать. Другие дети начали тоже смеяться и танцевать, в то время как чиновники и политики наблюдали за этим зрелищем из своих машин. Майкл провел с детьми две или три минуты, потом обнял и поцеловал каждого из них, угостил их конфетами, запрыгнул снова в машину, и автоколонна продолжила свой путь. На следующем перекрестке всё повторилось снова: «Стоп! Остановитесь!» – Майкл заметил других беспризорников, и опять вышел из машины, чтобы потанцевать с ними и угостить сладостями. Так продолжалось до самого отеля. Вираф вспоминает: « Это было самое невероятное проявление гуманности, которое я когда-либо видел».

По прошествии трех дней проживания в отеле Оберой, и перед тем как покинуть его, Майкл «любезно испортил» в своем номере всё имущество. Он расписался на зеркале, простынях, брошюрах, подушках, полотенцах и на всей мебели, которая только там была. Затем он оставил такое указание: «Пожалуйста, продайте все это, а полученную выручку отдайте на благотворительность». Проданные вещи принесли огромный доход. Вираф вспоминает одно послание на подушке, которое теперь кто-то хранит, как сокровище: «Всю свою жизнь я жаждал увидеть твое лицо…Я должен уезжать, но обещаю, что вернусь. Твоя доброта потрясла меня, твоя духовность взволновала меня и твои дети тронули мое сердце. Они – лицо Бога…Я обожаю тебя, Индия».

Мы всегда были связаны духовно как братья, как семья, даже будучи на расстоянии. Существует бесчисленное количество счастливых случайностей, свидетельствующих об этом. Но есть два наиболее ярких совпадения, связанные с Нельсоном Манделой и Чарли Чаплиным.
Это было в марте 1999, когда я отправился в Йоханнесбург почтить самого невероятного человека нашего времени. У всегда планировал встречи с Нельсоном Манделой. Мы познакомились, когда оба принимали участие на одном Южно-Африканском ток-шоу, и после этого меня приглашали выступать для него дважды: первый раз на его 80-летие в 1998, второй – в июне 1999 на инаугурации, когда он передавал свои президентские полномочия Табо Мбеки. Тогда я выступал перед 90 000 аудиторией. Это событие было значимым для меня. Крис Такер на котором был красный, притягивающий внимание галстук, тоже участвовал в этом выступлении.

За три месяца до того исторического дня, я присутствовал на президентском приеме, где общался с людьми, прибывшими со всего мира. Кто-то похлопал меня по плечу: «Джермейн? – Твой брат здесь». – «Какой брат?» – «Майкл. – Он здесь», – сказал кто-то, указывая на человека в черном пиджаке в военном стиле на другом конце зала. Я незаметно подошел к нему, желая удивить его нашей неожиданной встречей:

– Эрмс! Что ты здесь делаешь? – воскликнул Майкл. Он явно не ожидал меня встретить.
– Как ты здесь оказался? – смеясь, ответил я.
– Я здесь в качестве гостя Мадебы, – ответил Майкла, назвав хозяина приема клановым именем.
– Я тоже!

Мандела был большим поклонником Майкла с тех пор, как увидел его выступление во время его тура в Южной Африке в 1997. Никто из нас не мог поверить в возможность оказаться в одном месте, в шестнадцати часах полета от дома, без предварительной договоренности. Мы решили провести какое-то время вместе после окончания приема, до моей поездки в Свазиленд (королевство в самой южной части Африки – прим. перев.), а затем мы разошлись по разным компаниям гостей, чтобы продолжить общение. Пришло время торжественной части, и всех пригласили занять свои места. Я увидел, как Майкл пересекает зал, идя в том же направлении, что и я. Наши дороги сошлись на одном и том же месте: мы стояли прямо перед «троном» Манделы. Потом мы поняли, что организаторы намеренно распределили наши места таким образом, чтобы Майкл оказался справа от «трона», а я слева от него. Мы снова рассмеялись. Мы сидели с братом рука об руку в непосредственной близости от Манделы. Это была необыкновенная честь для нас: находиться рядом с самым выдающимся общественным деятелем нашего времени. Это почти также знаменательно, как и соприкоснуться с историей одного из лучших артистов, который когда-либо жил.

Я бродил по подвалу дома Чарли Чаплина в Веве, Швейцария, и думал о многочисленных эскизах героя Майкла, коим являлся Чаплин, и которого он рисовал на протяжении многих лет. В Чаплине, как в артисте, его очаровывала некая таинственность. Для меня было честью оказаться в семейном доме великого артиста по приглашению его сыновей. Их дом располагался на берегу Женевского озера, на фоне гор. Юджин и Майкл Чаплины проводили ежегодный кинофестиваль, и я должен был помочь оценить некоторые независимые фильмы.
Когда я гостил у них, я понял почему Чаплин покинул Америку, осажденный вопросами средств массовой информации из-за своих политических взглядов и любви к жизни. В Швейцарии он обрел утешение и чувство свободы. Мало что изменилось за период между известностью Чарли Чаплина и славой Майкла со стороны медиа по отношению к звездам.

В школьные годы, когда учительница раздавала учебники по географии, я всегда открывал страницу с картой Европы и находил там Швейцарию. Разглядывая на карте территорию этой страны и ее фотографии, я мечтал побывать там. Однажды я сказал учителю о свое желание когда-нибудь переехать в Швейцарию, но она восприняла это лишь как фантазию сына сталелитейного завода. Я всё время мечтал об этой стране, и Майкл тоже, надеясь, что наши мечты когда-нибудь сбудутся.

Так же, как фанаты Майкла представляют себе, что однажды они побывают в Неверлэнде, Майкл представлял, что он посетит места, связанные с Чаплином. У меня появилось эта мысль в тот момент, когда мне показывали архив семьи Чаплинов в подвале. Помещение было большим, чем музей, с маленькими щелями вместо окон у самого потолка. Там было много разных фотографий Чаплина: в повседневной одежде и костюмах, без усов и с зачесанными назад седыми волосами, выглядящим очень изысканно. Там также хранились постеры и бобины старых фильмов в металлических коробках. Снимая с полки статуэтки Оскар, принадлежащие основателю Голливуда, я подумал, что киноакадемия, видимо, предполагала, что призеры будут силачами. Статуэтки были очень тяжелыми!

Помню, как я вернулся в Америку и позвонил Майклу, чтобы рассказать, где я был и что видел. «Тебе бы следовало побывать там! – сказал я, – ты бы нашел там все, и…» – «Джермейн, – прервал он меня, – я был там всего несколько недель назад! – Не знал, что ты знаком с Чаплиными!»

Мы обменивались впечатлениями и говорили о том, как тесен мир: Мандела в Южной Африке, призрак Чаплина в Швейцарии. Независимо от наших передвижений по миру, я и Майкл всегда проходили один и тот же путь. Было много случаев, где он появлялся где-то, а затем я приезжал в то же место, и наоборот. Это всегда казалось нам забавным. Где бы я ни путешествовал, я всегда выискивал Майкла, ожидая, что он выйдет откуда-нибудь из-за угла, или подойдет незаметно сзади и похлопает меня по плечу. Я и сейчас думаю также.

Даже после смерти Майкла эти счастливые случайности, эти знаки свыше, в которых я нахожу утешение, не прекращаются. Я находился в Мумбае, когда ощутил его «присутствие». Тогда я приехал в Индию, чтобы записать музыкальное видео для своей песни «Давай поедем в Мумбай» в память о жертвах серии террористических актов в ноябре 2008. Мы проводили съемки на железнодорожном вокзале, где 58 человек были убиты. После съемок я решил не возвращаться в отель. Вместо этого я бродил по улицам и оказался на местном рынке, кишащий людьми, и наполненный лавками по пошиву одежды и обуви. Куда не глянь, всюду магазины с тканями и костюмами. Я бесцельно продолжал свою прогулку, пока не увидел невероятный наряд. Это был один из тех длинных жакетов ширвани, украшенных вышивкой. Я направился к очереди у прилавка:
– Где можно купить этот костюм? – крикнул я.
– «Рупам», вам нужен магазин «Рупам», сэр. ¬– Он на третьем этаже», – ответил мужчина.
Поднявшись на лифте, я оказался в коридоре, в котором с правой стороны висела одежда для женщин, а с левой – для мужчин. Я вошел в магазин, где торговали материей и костюмами, висевшие рядами на каждой стене. Посередине стоял стол портного. Владелец, его звали Виран Шах, вышел из кабинета поприветствовать своего клиента:

– О,боже…мой! – воскликнул он.
– Что?– спросил я, оглядываясь, чтобы посмотреть, не обращается ли он к кому-нибудь ещё.
– О,боже…мой!

Он быстро вернулся в свой кабинет и через некоторое время вышел с какой-то папкой. «Ваш брат Майкл – он был здесь! Он покупал здесь одежду!» В папке были фото мистера Шаха и моего брата, сделанных в 1996. Из всех магазинов в Мумбае, я зашел именно в тот, где был мой брат 14-ю годами ранее. У меня выступили слезы от переполнявших чувств, в то время как портной потирал свои щеки, все еще не веря в такое совпадение. Я хотел ему сказать, что случайностей не бывает, но вместо этого сказал, чтобы он снял с меня мерки. «Похоже, меня направили сюда, поэтому я хочу купить у вас костюм, сэр», – сказал я.

0

70

http://forever-michael.livejournal.com/333043.html
перевод morinen

Глава 19. Unbreakable (Несокрушимый)

Настало новое тысячелетие, и поклонники Майкла с нетерпением ожидали от него появления новой музыки. Альбом Invincible должен был вот-вот выйти, после чего у Майкла был запланирован тур по Америке и за океаном. Но сначала, 10 сентября 2001 года, должен был состояться концерт, приуроченный к тридцатой годовщине его соло-карьеры (считая от первого сольного сингла «Got To Be There» в Motown). Целая плеяда известных артистов была приглашена выступить вместе с Майклом в Madison Square Garden. Для нас этот вечер должен был стать особенным: руководители CBS настояли на том, чтобы в рамках концерта был исполнен совместный номер Майкла с братьями – мы должны были выйти на сцену вместе впервые за 17 лет. С трудом верилось, что прошло уже столько времени, но еще тяжелее было осознать, что за плечами у нас стояли уже тридцать лет музыкальной карьеры.

Промоутером шоу был Дэвид Гест, известный миру главным образом как бывший муж Лайзы Миннелли. Но мы знали его еще со школьных дней через одного из наших одноклассников в школе Валтон.

Как и все затеи с воссоединением братьев, сначала дело не пошло гладко. За четыре месяца до концерта я узнал, что Дэвид выставил цену за билеты в 2500$. Я немедленно посчитал, что прибыль завышена и верные поклонники не смогут позволить себе посетить шоу. Кроме того, в шоу не было запланировано даже намека на Motown. Мы помнили, какому осуждению нас подвергли в прессе во время тура Victory, когда поклонников возмутили завышенные промоутером цены в 30$ за билеты, которые можно было покупать только по четыре сразу. Тогда мы выучили урок, и я не хотел повторять ошибку. Однако Дэвид не желал меня слушать и говорил, что его цель – отдать честь Майклу с небывалым размахом. Такая цель была у всех нас, но Дэвиду при этом, казалось, совсем не важны были детали – ни поклонники, ни роль Motown в нашей карьере. Мы с Рэнди сочли подобное отношение недопустимым и выступили с публичным заявлением, осуждавшим «непомерные» цены на билеты и сообщавшим, что мы выступать не будем. Дэвид выпустил ответное заявление, в котором говорилось, что Джеки, Тито и Марлон будут участвовать, даже если придется выступать без нас. После этого я сдался: тур Victory когда-то преподнес нам болезненные уроки о том, как вести себя на публике. Так что мы подписали контракты, оставили распри позади и сосредоточились на том, что было важно: на подготовке особого вечера для Майкла.

Многие артисты, включая Слэша, Бритни Спирс, Ашера и Глорию Эстефан, исполнили номера для Майкла, а Элизебет Тейлор и Марлон Брандо подготовили для него несколько слов. Тот вечер в Madison Square Garden превратился в один большой музыкальный праздник, а сегмент с «воссоединением» практически возродил атмосферу тура Victory. Вначале мы появились в виде силуэтов – стоя спиной к залу, Майкл по центру, – и толпа взорвалась. Мы исполнили номер с синхронностью, не утраченной со временем. Рэпер Шон Комбз, также известный как Пафф Дэдди, сказал, наблюдая за нашей репетицией: «Это удивительно, как вы, ребята, просто выстраиваетесь, вступаете вместе и поете безупречно, даже через столько лет!»

Расстановка сил между нами не изменилась: когда мы собрались репетировать, Джеки сразу взял на себя роль старшего брата и начал переживать за детали и организовывать всех остальных. Тито, недавно перенесший операцию, не справился с каким-то движением, и Джеки принялся увещевать его: «Тито, держи темп, дружище!» «Эй! – крикнул в ответ Тито. – Тебе-то нужно всего лишь петь и танцевать! А мне нужно петь, танцевать и играть на гитаре! И знаешь, что? Я делаю это уже 30 лет…» Кажется, Майкла эта сцена позабавила не меньше, чем меня. Братья никогда не меняются.

Когда пришло время выступать, мы исполнили номер безупречно и знали, что он выглядел особенным. Мы чувствовали, что он получился особенным. Мама и Джозеф сказали, что мы смотрелись как в старые времена, и Майкл тоже оценил наше участие. «Без вас там, на сцене, это было бы совсем не то… Спасибо, спасибо…» - сказал он нам, когда мы прошли за сцену и обняли Принса и Пэрис.

В остальное же время мы почти не видели Майкла. Он был одновременно звездой этого шоу, его продюсером, режиссером, консультантом по свету и к тому же выполнял обязанности отца. Он чутко следил за тем, чтобы все было как нужно и все были счастливы. У Майкла была отдельная от нас гримерная, и он остановился в другом отеле – в своем излюбленном месте, Helmsley Palace.

Вернувшись в отель Plaza, где жили мы, я сказал себе, что мы должны повторять совместные выступления раз в два-три года, или хотя бы раз в пять лет. Каждый раз, когда я оказывался в этой атмосфере с братьями, я явственно чувствовал, как складывается в цельную картинку наш семейный паззл. Головокружение от успеха и мысли о новых возможностях не давали мне уснуть всю ночь. Пока моя семья спала, я стоял у окна и смотрел на город, который тоже не мог заснуть. Madison Square Garden казался живым, Нью-Йорк казался живым, и я сам чувствовал себя живым… В ту ночь в воздухе была разлита эйфория.

На следующее утро я еще лежал в постели, когда мне позвонил один из братьев и велел включить телевизор. Вместе со всей страной я смотрел, как разворачивались ужасные события 11 сентября. У нас, находившихся в Манхэттене и запертых в одном из центральных отелей, ощущение было такое, будто это не террористическая атака, а вражеское нападение и кругом свистят бомбы. Было страшно, ведь мы не знали, кто там снаружи, сколько их, и куда они нанесут следующий удар. Нас атаковали не мусульмане, а «живые существа». Настоящие мусульмане не искажают ислам подобным образом, и уж точно не рушат башни, в которых находятся их братья по вере. Атака на город казалась совершенно нереальной, и я никогда в жизни не хочу больше испытывать такое чувство бессилия за себя, свою семью и свою страну. А кроме того, мы знали, что Марлон в тот момент находился в воздухе. Он вылетел рано утром домой в Атланту. Позже мы выяснили, что его самолет развернули назад и посадили без происшествий.

К счастью, никто из нас не знал, что тем утром Майкл должен был присутствовать на встрече в одной из башен-близнецов. Мы узнали об этом, только когда мама позвонила ему в отель, чтобы проверить, что с ним все в порядке. Она, Ребби и еще несколько человек ушли из его номера предыдущей ночью около трех часов утра. «Мама, со мной все хорошо, благодаря тебе! - сказал он ей. – Я общался с вами допоздна, и поэтому проспал свою встречу».

Мы все сошлись на том, что нужно было выбираться из города обратно в Калифорнию. Но как? Самолеты не вылетали, и хотя Дженет из Лос-Анджелеса забронировала для нас два туристических автобуса, ей сказали, что их не пропустят в Манхэттен. Мы чувствовали себя в ловушке, и тут у Рэнди родилась блестящая идея. Он решил, что нужно «угнать» автобус. Несколько секунд спустя мы уже стояли посреди улицы и махали первому же автобусу, который проезжал мимо. На наше счастье водитель оказался владельцем автобусного парка. Мы сказали ему, что нам нужно два автобуса для Джексонов. «Куда вы едете?» - спросил он. «В Калифорнию», – ответили мы. «Сколько платите?» Я не помню, какую сумму мы назвали, помню только, что он и второй водитель начали в спешке загружать наш багаж, пока мы не передумали. У Майкла был свой план бегства, поэтому мы собрали на борт всех остальных членов семьи и поползли по направлению к мосту Джорджа Вашингтона. Я помню, как оглянулся на остров Манхэттен, когда мы уезжали, и увидел висящий в воздухе зловещий дым. Осознать эту реальность было невозможно. Но все, что мне важно было понимать в тот момент, это что все мы в безопасности и едем по направлению к дому – город за городом, штат за штатом.

Майкл отчаянно хотел сделать хоть что-то для пострадавших 11 сентября, поэтому достал из своего архива невыпущенного материала старую песню. «What More Can I Give» была написана после бунтов в Лос-Анджелесе в 1992 году, в ответ на историю Родни Кинга, черного паренька, который был избит полицией, что и спровоцировало волнения. Много лет песня носила название «Heal L.A». Это была одна из песен с универсальным призывом, поэтому Майкл и взял именно ее, надеясь с ее помощью собрать миллионы долларов для семей жертв и выживших в Нью-Йорке. Ради этой миссии записать песню вместе приехали такие артисты как Селин Дион, Глория Эстефан, Бейонсе, Марайя Кэри и Ашер. Они тоже считали, что призыв песни силен и своевременен и должен быть услышан миром. Но фирма Sony не согласилась выпустить песню. В результате сингл прозвучал по радио, но не достиг поставленной цели. С творческой точки зрения решение Sony было безумием. Оно казалось абсурдным всем, кроме Майкла – он чувствовал, что подобные тактические ходы делались, чтобы воспрепятствовать его коммерческому успеху.

Постепенно, по мере того как рабочие отношения Майкла с новым лидером Sony Томми Моттолой ухудшались, Майкл начал открыто говорить о том, что происходило внутри империи, в которой он состоял одним из партнеров. Как потом оказалось, политические игры, предотвратившие выход песни для жертв 11 сентября, были только началом.

Тем временем в Хейвенхерст было созвано семейное собрание. Нам в первую очередь нужно было разобраться с семейными бедами.

С самого концерта в честь 30-й годовщины карьеры Майкла в семье нарастало беспокойство о его здоровье. Некоторые члены семьи интуитивно почувствовали тревожные сигналы в Нью-Йорке и подозревали, что зависимость от лекарств вновь одолевает Майкла. Я тогда не заметил ничего, что вызвало бы у меня беспокойство, но, оглядываясь назад теперь, я понимаю, что Майкл держался от нас на расстоянии: отдельный отель, отдельная гримерная, никаких встреч после шоу и репетиций. Изначально я списал это на то, что Майкл просто, как обычно, хочет свободы и личного пространства. Затем кое-кто объяснил мне, что он сознательно избегал быть с нами рядом и даже взял обещание со своих сотрудников не говорить его братьям и сестрам о его состоянии - ни няня, ни члены его окружения, ни менеджеры, ни охрана не имели права затрагивать эту тему. И внезапно все встало на свои места. Я знал, что когда человек пытается, но не может справиться с проблемой, последние, кого он хочет подпускать близко, это родные – те, кто сможет разглядеть правду за светской маской. Ведь семья – это не наемные подхалимы, и не обожающие фанаты.

Когда членов семьи озарило подобное понимание, они решили проверить свои подозрения и в начале 2002 года нагрянули в Неверленд. Я в то время был в отъезде, но мама, Джеки, Тито, Рэнди, Дженет, Рэбби и Ла Тойя вместе с доктором отправились на север, на ранчо Майкла, готовые вмешаться. Когда они прибыли в Неверленд, охранники их не ждали и не желали впускать. Тогда один из братьев взобрался на стену, спрыгнул с другой стороны и открыл ворота для машин.

Дойдя до главного дома, мама, братья и сестры не заметили ничего подозрительного. Майкл, как оказалось, держа Принса и Пэрис за руки, как раз направлялся с ними к бассейну. Няня Грейс увела детей, чтобы отец мог поговорить со своими родными.

Разговор вышел эмоциональным. Тито подозревал, что что-то не в порядке, и стал умолять Майкла сказать правду: если у Майкла проблемы, настаивал он, нужно довериться семье – ведь семья всегда будет рядом. Майкл говорил спокойно и убедительно. Он сказал родным, что они всё поняли неправильно. С ним все в порядке, ничего плохого не происходит. Даже доктор вынужден был это подтвердить. Так что вмешательство на самом деле не состоялось, и все расстались, если не на сто процентов убежденные, то, во всяком случае, слегка успокоенные.

Позднее во время судебных разбирательств Майкл признавал, что его суждения могли быть не вполне здравыми из-за обезболивающих препаратов, которые он тогда принимал. Так что, очевидно, секреты от нас у него все же были. Но очень нелегко бывает добраться до правды, когда человек дистанцируется и прячется за своими помощниками.

Позже мы также узнали, что Майклу пришлось снова обратиться к обезболивающим препаратам главным образом из-за инцидента в 1999 году, в результате которого его боли стали сильнее, чем когда-либо раньше. Майкл давал получасовое выступление на каком-то благотворительном концерте в Мюнхене. Во время исполнения «Earth Song» он стоял на мосту, поднимавшимся на гидравлических механизмах все выше над сценой по мере того, как песня подходила к кульминации. После этого мост должен был медленно опуститься, вернув Майкла на сцену. Но механика не сработала, и вместо этого мост просто упал вниз с высоты четвертного этажа – прямо вместе с Майклом, вцепившимся в перила, но продолжавшим петь. В тот момент инженер успел нажать аварийную кнопку останова, и одно это действие, вероятно, спасло моему брату жизнь: это не предотвратило падение совсем, но замедлило его до скорости, которую один из музыкантов-очевидцев описал как «в быстрой замедленной съемке». Майкл приземлился жестко, ударившись о бетонный пол на скорости прыжка с парашютом.

Все присутствовавшие за сценой и на сцене боялись худшего исхода и думали, что он наверняка сломал пару костей от такого резкого падения. А зрители тем временем кричали и аплодировали, считая, что все это часть шоу. Как ни поразительно, Майкл поднялся на ноги, вскарабкался обратно на сцену и закончил песню. Люди, ждавшие за кулисами, видели, что ему тяжело, но он отказывался прервать номер. Более того, после «Earth Song» он исполнил еще и «You Are Not Alone». Казалось, он держался на одном адреналине. После, уйдя со сцены, он потерял сознание и был срочно доставлен в госпиталь. Когда позже один из членов группы спросил его, почему он просто не прервал выступление, Майкл ответил: «Джозеф всегда учил нас: что бы ни случилось, шоу должно продолжаться». Показательное отношение к работе, особенно в свете событий июня 2009-го года.

Каким-то чудом Майкл тогда ничего себе не сломал, однако он серьезно повредил спину и начал испытывать постоянные боли, мучавшие его до конца жизни – именно от них он искал облегчения с помощью Демерола. Я не уверен, знала ли моя семья об этой истории в тот день, когда нагрянула в Неверленд. Однако меня раздражило то, что новость об их «не-вмешательстве» появилась только лишь после смерти Майкла и была преподнесена как «вмешательство». Есть ведь большая разница между намерением провести вмешательство и фактическим вмешательством. Более того, случай в 2002 году и вызвавшие его обстоятельства могут не иметь ничего общего с внезапной смертью в 2009-м. Я уверен, что эта правда будет подтверждена и судом, и временем.

0

71

http://forever-michael.livejournal.com/333266.html
Morinen
Глава 19. Unbreakable (Несокрушимый)
Продолжение

Отношения Майкла с Sony испортились, когда он осознал некоторые пункты подписанного им контракта. Гармоничное сотрудничество с Уолтером Йетниковым со временем переросло в желчный разлад с Томми Моттолой.

Во-первых, прочитав детали контракта, Майкл узнал, что Sony удерживает права на все его мастер-записи до 2009/10 года, тогда как он полагал, что они должны вернуться к нему в 2000-м. Во-вторых, он выяснил, что консультировавший его адвокат также консультировал Sony – что заставило Майкла усомниться в непредвзятости этого человека. Он увидел явный конфликт интересов, и это позволило ему выторговать для себя досрочный разрыв отношений с лейблом на одном условии: он должен был выпустить у них еще один альбом (Invincible), сборник лучших хитов (позже названный Michael Jackson’s Number Ones) и бокс-сет. Майклу совсем не нравились эти условия, но ему нужно было их выполнить, чтобы обрести свободу. Он намеревался уйти из Sony с 50-процентной долей в Sony-ATV Music Publishing – шаг, который руководство Sony никак не предвидело, когда принимало решение о слиянии каталогов в 90-х годах.

Теперь Sony предстояло свыкнуться с новой реальностью: Майкл оказался в уникальной и выгодной позиции – он уходил от лейбла свободным артистом и при этом сохранял за собой влияние в делах Sony-ATV: владея правами, он принимал участие во всех вопросах лицензирования и распределения прибылей. Уверенность Майкла в правильности собственной стратегии проявилась, когда он выступил на сцене лондонского клуба и осудил корпорации за то, что они используют артистов. Он сказал поклонникам по сути то же, что сказал своей семье: «Я заработал для Sony несколько миллиардов долларов… Несколько миллиардов! Они на самом деле полагали, что моя голова занята только музыкой и танцами! Обычно так и есть, только они никак не предполагали, что этот артист окажется умнее их. Я ухожу из Sony как свободный артист, владея ПОЛОВИНОЙ Sony… и они очень рассержены на меня». После этого он добавил слега язвительно для тех, кто слушал его в Голливуде: «Поймите, для меня это был просто хороший бизнес…»

Майкл тем самым показывал, что сила – за артистом, у которого есть верные поклонники, а не за лейблом с его хитрыми юристами. «С того самого дня они задумали лишить меня силы и получить контроль над каталогом», - сказал он мне позднее.

Когда в октябре 2001 года был выпущен Invincible, Майкл чувствовал, что менеджеры Sony делали для продвижения диска строго не больше того, что обязаны были делать по контракту. Они выделяли умеренные бюджеты на съемки музыкальных видео и не выпустили синглами самые сильные песни с альбома, такие как «Speechless» и любимый трек Майкла «Unbreakable» - песню о его моральной силе и неповиновении. «Меня никто не остановит», - объявлял он в этой песне.

Вместо этого Sony выпускала самые слабые, по мнению Майкла, вещи – и, глядя на ситуацию с циничной точки зрения, этому едва ли можно было удивляться. В музыкальной индустрии есть поговорка: «Зачем откармливать лягушку для змеи?» Обычно ее употребляют, когда контракт артиста должен вот-вот закончиться или артист хочет уйти из лейбла. Никакой лейбл не станет бросать силы на продвижение уходящего артиста.

Но Майкл полагал, что в ситуации с Sony причина была не только в этом. Он укрепился в своем мнении, когда услышал, что поклонники не могут найти новый альбом в магазинах – об этом он узнал из телефонного разговора с человеком, которому доверял. Майкл был уверен, что все это задумано с целью загнать его в финансовую ловушку: ведь чем менее успешен альбом, тем меньше авторские отчисления. Чем меньше он будет зарабатывать, тем больше он будет полагаться на свою долю в каталоге Sony-ATV, которую он уже заложил за сумму в 200 миллионов долларов банку Bank of America… под поручительство Sony. И чем больше становился его долг, тем выше была вероятность, что ему придется продать свою долю каталога. Во всяком случае, так рассуждал Майкл. Кроме того, он чувствовал давление со стороны: насколько мне известно, в 2003 году кто-то подсказал ему, что он сможет решить все свои финансовые проблемы, если продаст свои 50 процентов каталога. На мой взгляд, это противоречило простой арифметике: Майкл занял всего 200 миллионов долларов под залог пакета акций, оцениваемого в 500 миллионов. Кроме того, в начале нового тысячелетия он мог получить 80-100 миллионов с тура. Такие подсчеты Майкл и сам всегда приводил в качестве аргумента своим друзьям. Он был уверен, что, покинув Sony, станет величайшим в мире свободным артистом – и вывод был однозначен: он не собирался расставаться со своим самым ценным активом.

Но и молчать он тоже не собирался. Возмущенный несправедливостью, он разъезжал в открытых двухэтажных автобусах по Лондону, держа таблички с надписью «Sony убивает музыку», и призывал поклонников бойкотировать Sony. Эта демонстрация показала, насколько сильно было его негодование: чтобы человек, всегда контролировавший свои эмоции и действия, начал выступать с автобуса, размахивая плакатами, словно какой-то протестующий, он должен был чувствовать себя по-настоящему разгневанным и обманутым. Мне тогда хотелось торжествующе рассечь кулаком воздух: наконец-то Майкл обрел голос и вступил в открытую конфронтацию. Силы корпорации не смогли его запугать, и я восхищался им за это.

Несмотря на слабое продвижение, Invincible все равно занял первое место в чартах США и Великобритании. Майкл, однако, был возмущен цифрами продаж, полагая, что 13 миллионов копий не отражали пот, кровь и слезы, вложенные в создание альбома.

Где-то сообщалось, что Invincible не продавался так хорошо, как мог бы, потому что Майкл не желал ехать в тур, но это неправда. Тур для альбома был спланирован, и Майкл хотел и был готов отправиться в дорогу весной 2002 года – как по Америке, так и за границу. Но затем случились события 11 сентября, и по просьбе Майкла тур отменили. Это привело к телефонной ссоре с Томми Моттолой. Майкл обвинял Томми в том, что тот не продвигает альбом, а Томми обвинял Майкла в том, что он не поехал в тур для продвижения альбома. Я не понимал доводы Sony: ведь мой брат был одним из многих артистов, отменивших тур в тот год, (среди них была и Дженет) – настроение тогда царило тревожное, и все старались избегать путешествий. Если Америка стала мишенью и у террористов хватило дерзости обрушить башни-близнецы, то и стадион, полный поклонников величайшего американского артиста, мог подвергнуться атаке. Майкл принял решение не ставить своих фанатов и работников в такую ситуацию: это был простой здравый смысл.

Мне кажется, что когда Майкл в сентябре отказался от этого тура, Sony остановила полноценное продвижение альбома. Они говорили Майклу, что уже потратили на альбом 24 миллиона долларов и что артист должен быть готов продвигать свой диск. В какой-то момент Майкл попытался взять контроль над ситуацией при помощи политического хода: он пригласил жену Моттолы, Талию, спеть в испаноязычной версии «What More Can I Give». Я не знаю, выпустили ли ту версию в итоге на территории Латинской Америки, но если Майкл надеялся, что это поможет продвижению Invincible, то он остался разочарован. Печально то, что если бы не случились атаки 11 сентября, то тур состоялся бы и Майкл выступал бы вплоть до 2004 года.

После событий 2009 года было много споров и недопонимания по вопросу того, как мой брат относился к гастролям. Он не делал секрета из того факта, что не любил туры: они оборачивались для него тревогой, бессонницей, обезвоживанием и плохим самочувствием. Бессонница - проклятье живых выступлений, вызывающих сильный выброс адреналина. Другим артистам эта проблема тоже знакома, но Майкл страдал хронической бессонницей. Именно поэтому он часто брал с собой в туры квалифицированного анестезиолога. Это не было связано с его зависимостью от лекарств, это была отчаянная необходимость спать во время гастролей, необходимость отключаться, чтобы отдыхать. Но только в присутствии специалиста рядом и только под строгим присмотром. Майкл доверял своим врачам неотрывно следить за ним, когда он находился под действием препарата. Хотя такой метод может показаться неортодоксальным, для него это был способ справляться с нагрузкой во время тура – быстрое решение затяжной проблемы, проявлявшейся в результате пагубного влияния гастролей на организм.

С другой стороны, на сцену Майкла тянула мощная сила. Появление на сцене, выступление перед своими фанатами, погружение в музыку приносили ему эйфорию, которой он не мог противиться. Он говорил о том, что «никогда больше не поедет в турне» еще с 1981 года – и посмотрите, сколько туров у него было после этого. Майкл мог повернуться к одному человеку и сказать: «Я никогда больше не поеду в тур», а потом повернуться к другому и сказать: «Я поеду в тур снова». Он был рожден выступать и всегда разрывался между тем, что подсказывали ему разум и душа. Туры выматывали его, но в то же время они его воодушевляли. Хотя тур в поддержку Invincible был отменен, Майкл несомненно отправился бы на гастроли позже, но он хотел сделать это в правильное время и на своих условиях.

Когда Майкл заселялся в отель в каком-либо городе, на улице внизу в любую погоду его ждали толпы фанатов. Они ожидали, когда он появится на балконе, потому что уже знали традицию: он всегда выходил, чтобы благодарно помахать им и бросить вниз подушку с автографом. Балконы тоже были его сценой.

В августе 1988 года, когда Майкл жил в отеле Negresco в Ницце во время тура Bad, на улице было так жарко, что во время концерта пожарные вынуждены были поливать фанатов из шлангов. В один из свободных вечеров Майкл, как обычно запертый в своем номере отеля, решил пробросать поклонникам из окна «сувениры»: фрукты, ручки, закуски из мини-бара, наборы одноразовых принадлежностей из ванной. Сначала снаружи людям были видны только эти «снаряды», летящие из окна. Потом Майкл, известный клоун, показал из окна свою ладонь в печатке. Толпа одобрительно зашумела. Майкл вытянул руку дальше. Толпа зашумела сильнее. Тогда он высунулся из окна собственной персоной, чтобы помахать и поприветствовать собравшихся. Поклонники были вне себя. Каждый раз, когда фотограф Харрисон Фанк, бывший тогда в номере с Майклом, вспоминает эту историю, я улыбаюсь. Когда у Майкла кончились объекты для бросания и он увидел, что толпа теперь разрослась в десять раз, он решил, что хочет запечатлеть этот момент на пленку – так, чтобы на переднем плане в кадре была его сверкающая перчатка, а на заднем плане, на расстоянии ста футов внизу – толпа поклонников. «Как нам сделать такой кадр?» - с энтузиазмом спросил он фотографа. Это оказалось невозможно, даже если бы Харрисон залез на шкаф или повис на карнизе. «Я не смогу его делать, - ответил он. – Нам понадобится кран или вертолет». «Окей, давай это устроим!» - немедленно решил Майкл.

Харрисон знал, что Майкл не шутил. Он был из тех артистов, что не знают границ, и когда у него рождалась идея, какой бы нелепой она ни была, он хотел привести ее в исполнение. В конце концов, после переговоров с управляющими отеля он смирился с тем, что вертолет не сможет подлететь достаточно близко и это противоречит правилам безопасности. Но ему пришлось столкнуться с фактом невозможности, прежде чем он отказался от своей затеи. В этом был весь Майкл: не раздумывающий, просто действующий под влиянием момента.

Третий ребенок Майкла, Принс Майкл-второй, также известный как «Бланкет», родился 21 февраля 2002 года. Его матерью была не Дебби: она попросила развод тремя годами ранее. Я мало что знаю об их с Майклом расставании, но не думаю, что кто-то остался после с разбитым сердцем, так как они никогда не жили вместе, не были парой в традиционном понимании и их соглашение было выполнено. Но Майкл хотел еще детей, поэтому Бланкет появился в результате искусственного оплодотворения анонимной суррогатной матери. Никто не знает, кто она, даже члены нашей семьи. Я считаю, что это прекрасно: этой женщине удалось сохранить нетронутой свою частную жизнь, а Майклу удалось то, что у него редко получалось: никто не добрался до сути вопроса, имевшего для него личную важность. Таковы были маленькие победы, которые он одерживал в своей частной жизни.

Бланкет нечаянно стал знаменитым в возрасте девяти месяцев, когда Майкл вышел на балкон отеля в Берлине и на мгновение показал ребенка толпе через балконные перила, закрыв ему голову покрывалом. Это событие длилось ровно пять секунд и было лишь моментом игры Майкла с поклонниками, но обернулось оно для Майкла тотальным общественным порицанием. Несколько дней спустя дома в Лос-Анджелесе мы уже читали газетные репортажи о том, что он «безответственный отец», который «рисковал жизнью своего сына», «свесив» того с балкона. Все использовали это слово, «свесил» (которое, согласно словарю, означает «небрежно повесить, чтобы предмет свободно раскачивался»), и звучало это так, будто бедный ребенок держался на изношенной веревке, отчаянно борясь за выживание. В действительности же Майкл всегда крепко держал младенца, обхватив его за грудь под подбородком одной рукой, а другой прикрывая его голову покрывалом. Я не оправдываю поступок Майкла – он был безрассудным, и Майкл сам это понимал. Но этот эпизод раздули сверх меры. Дошло даже до разговора со службой по защите детей и берлинской полицией, которая допросила Майкла на предмет небрежного обращения с ребенком.

Майкл выпустил заявление с извинением, публично признав свою «ужасную ошибку», но в ближнем кругу он не скрывал ярости. «Я был горд [как отец], - сказал он мне. - Я не думал в тот момент, но я знал, что держу его крепко – так нет же, на меня набросились так, будто я пистолет к голове Бланкета приставил!»

В конце концов интерес СМИ к этому происшествию угас, и я сказал Майклу: «Радуйся, что пресса не знает, насколько ты рассеянный!» Он засмеялся - мы оба вспомнили один и тот же случай.

Майкл был, наверное, самым рассеянным человеком из всех, кого я знал, – как артист, он всегда был поглощен мыслями о творчестве. Однажды он приехал на наш семейный сбор в Хейвенхерст вместе с Принсом, Пэрис и Бланкетом, который тогда еще лежал в подгузниках и пеленках в переносной люльке. В конце счастливого семейного вечера шофер Майкла погрузил вещи в багажник, и дети сели в машину. Мы все вышли на крыльцо провожать их. Майкл буквально сиял и все махал нам из окна машины, пока она отъезжала от дома. Мы-то знали, что он забыл, даже если сам он этого еще не понял. Как скоро он вспомнит, интересно?

Мы ждали. Примерно пять минут спустя нос машины снова показался в проезде. Дверь автомобиля распахнулась, Майкл выскочил и, прижав ладонь ко рту, с виноватым видом пронесся мимо нас обратно в дом. «Ой, я забыл Бланкета!»

Отцовство стало для Майкла венцом всей его жизни. С чем бы он ни сталкивался в окружающем мире, его счастье теперь строилось вокруг Принса, Пэрис и Бланкета – они напоминали ему о том, что в жизни по-настоящему важно. Они сделали его счастливым: прогнали его одиночество и подарили его существованию смысл больший, чем музыка.

Майкл исполнял отцовские обязанности так, что мог бы стать примером всем другим отцам. Он подарил своим детям любовь, какую дарила нам мать, и стал для них наставником, каким наш отец, пусть и не по своей вине, стать для нас не смог. Майкл был для своих детей отцом и матерью в одном лице и относился к этой двойной роли очень серьезно. Однако это не означало, что он во всем потакал детям – его методы воспитания были строгими, хотя и без применения физических мер. Помню, однажды, когда я навещал Майкла вместе со своими детьми, Принс и Пэрис раскапризничались. В тот день голос Майкла был далек от тихого шепота. «Мне так стыдно за ваше поведение! – отругал он их. – Ну-ка, отправляйтесь в свои комнаты!»

Майкл уделял много внимания тому, чтобы научить детей хорошим манерам, уважению и любезности. Он настаивал на том, чтобы они вступали в разговор, когда кто-то заходит в помещение. Он говорил: «Представьтесь… Поздоровайтесь… Скажите, как вас зовут». Если заходил взрослый, детям не разрешалось просто заниматься своими игрушками, не обращая внимания на гостя. Его прямота с детьми была частью общей откровенности в отношениях, которая, по его мнению, являлась определяющей в воспитании ребенка. Он считал, что нужно всегда, каждый день говорить детям, как сильно любишь их, обнимать их, оставаться с ними, когда они засыпают, чтобы они знали, что ты всегда будешь рядом – и Майкл всегда был с ними рядом.

Отредактировано businka0 (02-04-2013 13:47:55)

+1

72

http://forever-michael.livejournal.com/333413.html
перевод morinen

Мы всегда знали, когда приходили неприятности. Нашей системой раннего оповещения – которая, как ни парадоксально, всегда срабатывала слишком поздно – были «глаза в небе», вертолеты новостных каналов, появлявшиеся над Хейвенхерст. Как только мы слышали звук винтов в воздухе, мы включали телевизор, и в девяти случаях из десяти срочная новость касалась Майкла. Мы начинали перезваниваться и группироваться, пытались связаться с Майклом и следили за тем, чтобы рядом с мамой кто-то был. Это случалось так много раз, что мы с таким же успехом могли бы учредить учебные тревоги. Иногда мы гадали, с какой стороны придет следующая новость. Это было в чем-то похоже на жизнь при калифорнийских землетрясениях. Ты учишься жить с ежедневным риском того, что город, который ты считаешь родным, может обрушиться в любую минуту. И вспоминается при этом машинально всегда «то большое» землетрясение, события которого запрятаны в дальний уголок сознания, вместе с навыками экстренного выживания.

Майкл всегда говорил, что в случае сильного землетрясения залезет на дерево и укроется в его ветвях. Не знаю, правда, последовал ли он собственному плану, когда случилось землетрясение в Нортбридже в 1994 году. После того ужасного катаклизма Джозеф твердо решил переехать в Лас-Вегас, на более безопасную почву. Бог нашел одну вещь, которая смогла напугать нашего отца. Но мама отказалась переезжать в Неваду. После 35 лет в браке они приняли решение жить раздельно, на два дома, обретя таким образом позднюю независимость, которая устраивала их обоих. Подобное соглашение было не редкостью для людей их поколения. Их брак перенес вещи гораздо худшие, чем расстояние, и наша семья пережила больше землетрясений, чем любая другая. Мы испытывали землетрясения, которые потрясают до глубины души и разрушают все, что ты успел выстроить. Землетрясения, которые заставляют сплотиться и бороться упорнее, чем когда-либо. И каким бы сильным ни было землетрясение, мы выживаем. А начинаются они всегда с легких толчков, которые кажутся пустяком.

Восточный Лос-Анджелес – один из типичных малообеспеченных районов, где строятся муниципальные дома и в кварталах заправляют молодежные банды. Во многом дух и трудовая этика этого региона напоминают мне наш город Гэри. Хорошие люди. Нелегкие жизни. Майкл проявил сочувствие к одному из обитателей этого района – десятилетнему Гевину Арвизо. У парнишки был рак. Ребенок составил список знаменитостей, с которыми мечтал встретиться, и в их числе оказался «Король поп-музыки». Всякий, кто слышал о тяжелой участи этого парня с раком четвертой степени, потерявшего почку и селезенку, страдавшего кровавой рвотой и находившегося, казалось, на пороге смерти – не мог не помогать ему по мере сил. Внимание Майкла на этого парнишку обратил наш общий друг Крис Такер, после того как мать мальчика связалась с Крисом, актером-комиком Джорджем Лопесом и баскетболистом Коби Брайантом. Майкл откликнулся, как всегда готовый помочь. В какой бы точке мира он ни находился, он выкраивал время, чтобы позвонить Гевину - в больницу или в дом бабушки, где мальчик восстанавливал силы. Во время телефонных разговоров Майкл рассказывал ему про Неверленд. Гевин в тот год большую часть времени проводил в больницах и никогда не видел моего брата, но хорошо знал его голос по многочасовым беседам. Когда Майкл обещал позвонить, он звонил, и они разговаривали «целую вечность – буквально часами», как вспоминала потом мать мальчика. И, как сам Гевин рассказывал позже, мысль о поездке в Неверленд всегда поднимала ему настроение: «Майкл знал, как подарить улыбку», - говорил он. Во время интенсивных сеансов химиотерапии эта воображаемая поездка отвела его от края и помогла победить прогноз докторов. Такова была сила мысли: выжить, чтобы увидеть Неверленд.

В августе 2000 года, когда Гевину стало лучше, личная ассистентка Майкла Эвви прислала лимузин, чтобы забрать его вместе с семьей из их тесной квартирки в восточном Лос-Анджелесе и отвезти в долину Санта-Инез. Раввин Шмули Ботич, некогда бывший Майклу другом, как-то после заявил: «Майкл утверждал, будто этот мальчик не мог ходить, когда прибыл в Неверленд, и его приходилось носить на руках… но это полнейшая выдумка». Очень печально, что раввин позволил себе такое высказывание, потому что, очевидно, он понятия не имел о том, как обстояло дело в самом начале. Правда, которую мы увидели в записи на суде в 2005 году, состояла в том, что во время первой поездки на ранчо у этого мальчика не было волос и бровей и он был настолько слаб, что не мог стоять. Его брат Стар возил его в инвалидном кресле во все те уголки Неверленда, которые Гевин представлял себе ранее, лежа в больничной кровати. Майкл гулял с ними и действительно носил Гевина на руках. Как после говорила его мать Дженет: «Майкл взял нас из самого хвоста очереди и вывел вперед, сказав: “Вы небезразличны мне. Может быть, вы безразличны большинству людей, но вы небезразличны мне”». Сам Гевин выразился иначе. В гостевой книге Неверленда он написал: «Спасибо за то, что подарил мне храбрость снять шапку перед людьми. Я люблю тебя, Майкл».

Сомневаюсь, что эту предысторию вы читали в газетах, потому что вовсе не к благотворительному началу хотели привлечь внимание полиция и семья Арвизо, когда Гевин поправился и при поддержке матери заявил, будто Майкл совратил его и пытался удерживать против воли. Теперь не только растлитель детей, но еще и их похититель. Окружной прокурор Санта-Барбары Том Снеддон, естественно, ухватился за эти обвинения с жадностью. Позже он скажет, что мой брат использовал свою славу, чтобы завлечь мальчика на ранчо, как делают педофилы.

Но Снеддон узнал о Гевине не потому, что тот пошел с жалобой в полицию или службу по защите детей. Прокуратура узнала о его существовании только после того, как Майкл в 2002 году пригласил своего в прошлом больного друга появиться перед камерой во время съемок документальной передачи. Он хотел показать, как помог ребенку. После потери Райана Уайта это была история успеха, история ребенка, который смог выжить – иллюстрация того, на что способна любовь. Документальная передача назвалась «Жизнь с Майклом Джексоном», и для ее съемок журналисту Мартину Баширу на восемь месяцев предоставили доступ в жизнь моего брата. На Майкла произвели впечатление обходительная манера журналиста и его успешное интервью с Принцессой Дианой. Башир свою работу выполнил: он завоевал доверие моего брата.

Я понятия не имел о том, что происходит, вплоть до вечера 6 февраля 2003 года, когда документальную передачу показали по американскому телевидению. Я смотрел ее, схватившись руками за голову. Кажется, все, что у меня вырывалось на протяжении фильма, это «нет… нет… нет... Майкл», и каждый раз, когда Башир спрашивал «серьезно?» в ответ на слова моего брата, мне хотелось разбить ногой экран.

Истинная личность Майкла была изуродована пристрастным монтажом – именно этот монтаж подчеркнул все нелепые, безумные, извращенные клише, вечно преследовавшие моего брата, и снова привлек к нему внимание правоохранительных органов. Это был никакой не эксклюзивный материал: это была топорная работа, которая могла похвастаться только доступом к звезде, но никак не правдивостью.

Было очень прискорбно наблюдать, как Башир использовал против Майкла его искреннюю любовь к детям. Самой печальной была сцена, где Майкл сидел на диване рядом с Гевином Арвизо, и тот ласково положил голову ему на плечо. Сами по себе, без комментариев, эти кадры показывали лишь момент нежности и невинности ребенка рядом с человеком, который сыграл ключевую роль в его выздоровлении. Но в монтажной Башир наложил поверх этих кадров свой мрачный, тревожный голос: «И вот мы вернулись в Неверленд для встречи с 12-летним Гевином…» - при этих словах крупным планом показали Гевина, держащего Майкла за руку. – «Это был, пожалуй, самый неуютный момент за последние восемь месяцев».

Затем Башир вернулся в режим интервью и начал спрашивать о том, как Гевин спал с Майклом в одной спальне. История заключалась в том, что однажды Гевин спал в кровати, а Майкл и его друг-продюсер Фрэнк Касио – в той же комнате на полу. Башир предположил, что людей это встревожит.

«Почему это должно их встревожить? – не понял мой брат. – Кто здесь преступник? Кто Джек Потрошитель? Человек пытается вылечить ребенка. Я сплю в спальном мешке на полу… Я отдал ему кровать – у него есть брат по имени Стар, и они со Старом заняли кровать». Майкл объяснил, что никогда не делил кровать с Гевином, хотя открыто признал, что «спал в кровати со многими детьми». Улыбаясь собственным воспоминаниям, он добавил: «Когда Маколей Калкин был маленьким, Киран Калкин ложился с этой стороны, Маколей Калкин с другой… его сестра вот там – мы все просто набивались на одну кровать. Потом мы просыпались на рассвете и отправлялись летать на воздушном шаре! У нас даже съемки есть. У нас есть все эти записи…» - «Но разве это правильно, Майкл?» - спросил Башир. – «Это очень правильно… это проявление любви… Именно это миру и нужно сейчас… больше любви…» - «Миру нужен человек, который в 44 года спит в постели с детьми?» - «Нет, нет, - ответил Майкл. – Ты все неправильно трактуешь…»

Что спасло Майкла во время интервью, так это то, что он оказался достаточно мудр и «подстраховался» собственным оператором, который все это время снимал команду Башира. Эти записи легли в основу собственного документального фильма Майкла, показанного на канале Fox: «Интервью с Майклом Джексоном: кадры, которые не предназначались для ваших глаз». Этот фильм спас репутацию моего брата и продемонстрировал двуличность Башира через все его комментарии, которые были призваны потешить самолюбие Майкла, создать у него фальшивое чувство безопасности и заставить его открыться.

Например, Башир в своем фильме говорит: «Тревожнее всего то, что в Неверленд приезжает много малоимущих детей. Это опасное место для беззащитного ребенка». Но при этом Майклу в личной беседе он сказал: «Я был здесь вчера и видел все это. Это не что иное, как праведная доброта».

Или момент, когда Башир рассказывает миру о том, какой Майкл отец и как растит Принса, Пэрис и Бланкета: «Он ограничивает их жизнь… он чрезмерно оберегает их. Меня разозлило то, что его дети вынуждены так страдать». Майклу же он сказал: «Твои отношения с детьми очень впечатляют. На самом деле, я едва сдерживаю слезы, когда вижу тебя с ними».

Фильм был буквально пронизан коварством, однако самый бесценный момент – это когда Башир в вырезанной сцене спрашивает моего брата: «Не отчаиваешься ли ты иногда в человеческой природе? Ведь, кажется, что бы ты ни сделал - людям все плохо». И Майкл отвечает: «Верно, верно… Что бы ты ни делал, как бы хороши ни были твои намерения, всегда найдется недоброжелатель, который захочет тебя очернить».

В 2009 году, после смерти Майкла, у Башира хватило дерзости отдать дань почтения моему брату. В то время он работал в шоу Nightline на канале ABC и попросил зрителей шоу вместе с ним вспомнить «величайшего в мире танцора и музыканта». Затем он заговорил о своем фильме: «Небольшой фрагмент фильма вызвал скандал, но правда состоит в том, что Майкл никогда не был признан виновным в преступлениях. И хотя стиль его жизни был немного необычным, я не верю, что он был преступным». Похвальные слова, только сказаны они были слишком поздно. Правда и справедливость Башира нужны были Майклу в 2003 году, а не в 2009-м. К тому же показ фильма уже нанес непоправимый урон. Ничто не могло повернуть вспять процесс, который привела в действие эта передача. В результате ее трансляции поднялся общественный шум, и правоохранительные органы сочли нужным вмешаться снова. Департамент по защите детей и семьи и полиция округа Санта-Барбары возбудили расследование.

0

73

http://forever-michael.livejournal.com/
goldy_kate
Глава 20. 14 White Doves (14 белых голубей)
Начало

Мне всегда было интересно, до какого же момента Майкл может терпеть, так как я знал, что маленький ребятёнок из Гэри, прячущийся от Джозефа в своей комнате, всегда оставался внутри него. Чисто на подсознании, я всё время ожидал, что он вырвется наружу и закричит.

Тот неизбежный день продлился на шесть месяцев полицейского расследования с того момента, как окружной прокурор Санта-Барбары Том Снеддон отослал свою кавалерию в Неверленд с ордером на обыск в руках, переходящим в право ареста. Это было 08:30 утра, 18 ноября 2003 года – в тот самый день, когда вышел его альбом «Michael Jackson’s Number Ones». Это была жуткая одновременность и роковая неизбежность. Теперь альбом никак не смог бы стать успешным.

( Свернуть )

Когда Майкл узнал, что на ранчо находятся более семидесяти офицеров, он взорвался. Он хватал тарелки с едой с тележки обслуги и швырял их об стену, разбил две лампы, свернул статую, перевернул кофейный столик и сбрасывал различные мелкие вещи на пол.
Тем временем в долине Санта-Инез полицейские обыскивали каждый уголок, вспарывали ножами бесценные картины, мебель. Этот рейд, длившийся четырнадцать часов, не привёл ни к чему. Я знаю, какой ущерб они нанесли, потому что Майкл показал всё братьям. А ещё он поклялся больше никогда не спать в основном доме (и он сдержал клятву – всегда оставался в гостевых покоях «Элизабет Тейлор»). Они ожидали, пока он с детьми уедет в Вегас на съёмки клипа и остановится в отеле «Мираж», выкупив весь этаж.

Я также направлялся в Вегас – в отель «ЕмДжиЕм» - с другом семьи Стивом Меннингом, чтобы обсудить сделку с СиЕмИкс Ентертейнмент Груп насчёт альбома Джексонов с участием Майкла. Он изъявил желание «записать две-три песни» с нами «по-братски, без лишнего шума, наедине в студии». Это означало никакой политики, никаких судебных тяжб, никаких голосований.

Я был в аэропорту Бэрбанк, готовился к отлёту, когда позвонила мама и рассказала о рейде. Она находилась в отчаянии. Всё, о чём я мог думать – это то, в каком штате находится Майкл и как мне поскорее добраться в Неваду. Когда я, в конце концов, добрался до отеля и вошёл в его номер, остатки его такой редкой ярости грудами лежали на полу.
«Что за….?!! Майкл?... МАЙКЛ???»

Его комната выглядела так, будто по ней прошёлся смерч, и моей первой мыслью было то, что копы побывали и здесь. Я не припомню, чтобы там были дети. Видимо, няня Грейс забрала их до того, как я приехал. Ренди и Ребби были уже в пути. Пробираясь через дебри хлама я прошёл в заднюю комнату, где Майкл сидел на стуле, спокойный, но всё ещё трясущийся мелкой дрожью, пытающийся отвлечься от жутких мыслей анимационным проектом, над которым он работал в то время.

«Ты в порядке?» - спросил я.
Голова опущена - он не ответил ничего.
«Мы вместе пройдем через это» - сказал я.
Он поднял на меня глаза, и я снова увидел своего маленького брата, прячущегося в номере отеля и снова напуганного предстоящим полетом сквозь зону турбулентности. Шокирован и растерян. Как сказала позже Ребби, «невменяемый» от безумия ситуации, которая неотвратимо затягивала его.
Он посмотрел на меня. «Я ничего не сделал. Я__ничего__не__сделал!»
«Мы знаем, - ответил я, - мы знаем».
«Так что же дальше? Они арестуют меня? За что? Они не могут так поступить со мной. Я НИЧЕГО не сделал!». Он стал мерить шагами комнату.

Прибыли Ренди и Ребби, мама была на подходе. Ребби сразу склонилась и начала убирать царящий везде беспорядок, не произнося ни слова в воцарившейся гнетущей тишине. Телефон разрывался от беспрестанных трелей. Снаружи бесновались папарацци. В небе шныряли легкие вертолеты. Через некоторое время к нам пришли менеджеры с претензией о нарушении спокойствия других постояльцев и просьбой сменить место проживания. Мы переехали на ранчо Грин Веллей, но всё происходило очень быстро и давление на всех казалось сверхмощным.

Было удивительно то, как Майкл заботился о детях после того, как прошел первичный шок. Дети очень проницательны и они всё время задавали вопросы, но отец убедил их в том, что всё будет в порядке, несмотря на то, что он даже себе не мог сказать этого. Я видел, как он держал на руках и обнимал Пэрис; она прижала его к себе. Он закрыл глаза и сглотнул.
Сейчас самое время стать мужественным, мой младший брат. Причина, чтобы бороться, рядом с тобой.
__________________________

На следующий день после рейда прокурор Том Снеддон провел пресс-конференцию и объявил во всеуслышание, что имеет на руках разрешение на арест Майкла по причине «многочисленных случаев растления малолетних». Он призвал моего брата прийти и сдать свой паспорт. Придал всему происходящему ненужную атмосферу побега.

Он не раскрыл имя обвинителя, но всем было понятно, что это Гевин Арвизо и он станет утверждать, будто его подвергали насилию и удерживали против воли, чтобы принудить к сотрудничеству ради поврежденных связей с общественностью после документального фильма Башира.

Снеддон будет уверять судью, что Майкл и его соратники действительно развратили Гевина тогда, когда дружба Майкла с мальчиком находилась под прицелом видеокамер, а не перед документальными съемками, когда Гевина ещё никто не знал.
Стоя перед грудой микрофонов, он объявил, что залог составит три миллиона долларов, а максимальный срок тюремного заключения в этом деле – восемь лет. Его затяжная речь никак не заканчивалась, обвиняя и разъясняя, чем же это дело отличалось от обвинений 1993 года, потом Снеддон отвечал на вопросы.

«Могут ли у Майкла Джексона отобрать детей?» - закричал один из репортеров.
«Это решение примет высший суд» - ответил прокурор.

«Давай, долбо*б, прибавь Майклу ещё мучений. Заставь его думать о возможной потере всего, что дорого ему»: подумал я.

«Возможно ли наличие дополнительных жертв в этом деле?»
«Да» - ответил он. «Мы призываем людей выходить из тени, если у них имеется какая-либо информация о других пострадавших в обществе».
У вас ничего нет. Именно поэтому вы приглашаете всех, кто может услышать.

«Если Майкл Джексон, или его люди смотрят нашу трансляцию прямо сейчас, что бы вы хотели ему передать?»
«Вали сюда и сдавайся!» - ответил Снеддон. Члены пресс-конференции расхохотались, но на этом шутки не закончились – другой репортер встрял с ещё одним важным вопросом: «Простите, я хотел спросить. Шериф, вы намерены устроить для нас ланч после этой конференции?»
«Вероятно, вы не знаете, что мы имеем некоторые финансовые проблемы» - парировал Снеддон. Ещё больше хохота.
«Что Вы можете сказать родителям, позволяющим своим детям посещать Неверленд?»
«Я бы советовал им не делать этого» - ответил шериф Джим Андерсон. Ещё больше хохота. Это всё начинало походить на комический дуэт.

Они утверждали, что слава обесчеловечивает, но, на мой взгляд, власть в этом случае ещё хуже.
В то время как все смеялись, я мог думать только о Майкле. Громит свой номер, сворачивается в кресле, мерит шагами комнаты, сходит с ума от горя. Держит на руках Перис. Я думал о маме, плачущей и молящейся. Я видел, как Ребби собирает то, что спровоцировал Снеддон. И я чувствовал, как во мне закипает злость. Позже, уже по дороге домой, я слышал, как окружной прокурор напомнил репортерам, что он надеется, что «вы все останетесь здесь надолго и потратите немало денег, потому что мы нуждаемся в ваших продажах для поддержки наших институтов». По-видимому, это тоже была шутка.

Как бы там ни было, Майкла он недооценил. Теперь мой брат прошел через двадцать четыре часа всевозможных эмоций и, полный сомнений и недоверия к властям, начал размышлять о дне визита в суд. Он знал, что оставил открытую дверь проблемам тем гражданским урегулированием иска 1994 года. «Это было плохим советом, - резюмировал он, - и я знал это ещё тогда. Теперь я покажу им то, что хотел показать уже давно – я невиновен».

Снеддон, видимо, забыл, что Майкл просил открыть уголовное дело в 1993 году, но судья запретил это. Как говорил Майк: «Ложь – это спринтер, истина - марафонец. Правда будет бежать марафон на этом суде». Эта правда бежит до сих пор, набирая скорость и мощь вот уже десять лет.

Майкл прилетел в Санта Барбару на частном самолете, где полиция уже ожидала его в ангаре. Камера фиксировала каждый его шаг – приземление, выход, переезд в участок, прибытие в наручниках. Когда он вышел из полицейского фургона, он потряс запястьями, скованными наручниками за спиной – жест, предназначавшийся журналистам, словно говорящий «Видите? Видите, что они со мной сделали?!» Он хотел, чтобы мир знал.

Потом. Я хотел знать, что же сказали этому миру. Некоторые из семьи не могли заставить себя смотреть сводки новостей, но я не мог удержаться от переключения на СиЭнЭн. Связующий центром этого канала была Кира Филипс, вместе с блондинкой из «Entertainment Tonight» (ежедневная новостная развлекательная программа, транслирующаяся на всей территории США. – прим. пер.) и судебным экспертом, оба из которых отпускали пренебрежительные замечания в адрес Майкла и осуждали его. Сначала шоу Снеддона, потом наручники, теперь два клоуна, притворяющихся глубоко информированными о происходящем. Возможно, я был тогда чересчур чувствительным, но такой род спекуляции на мнениях – всего лишь игра масс-медиа, в которую безоговорочно верили люди, и я дымился от злости.

Последней каплей стало то, что сказала нечто нелестное о нашей семье, и я сорвался, долбанув кулаком в экран телевизора, разбивая его не мелкие осколки. Затем я позвонил на СиЭнЭн и потребовал вывести меня в прямой эфир, потому, что в нашей семье так заведено: если ты задеваешь одного из нас, ты задеваешь всех.

Не думаю, что Кира Филипс поверила, что это мог быть я, ввиду всего происходящего, но я был там вовсе не для милой болтовни и мой голос срывался от гнева. Я никогда не появлялся на сцене, на радио, или телевидении так спонтанно и так яростно, но до этого я выслушал предостаточно.
«Майкл тысячу раз невиновен, - сказал я, выстраивая свою тираду, - и мы устали от людей. Я ХРЕНОВО СЕБЯ ЧУВСТВУЮ и устал от людей, говорящих от имени моего брата, от нашего имени, при этом совершенно не знающих нас. Вы выставляете этих людей на государственное вещание, на международное телевидение, они говорят эти вещи и общество думает «Ой, а может и правда так?». Мой брат не эксцентричен. Мой брат – за мир. В довершении сегодняшнего дня ещё и ЭТО СОВРЕМЕННОЕ ЛИНЧЕВАНИЕ. ЭТО ТО, ЧТО ОНИ ХОТЯТ УВИДЕТЬ -  ОН В НАРУЧНИКАХ. ВЫ ПОЛУЧИЛИ ЭТО! НО Я ОБЕЩАЮ, ЭТО ДОЛГО НЕ ПРОДЛИТСЯ, Я ВАМ ОБЕЩАЮ!»

Она сказала, что понятия не имела, через что мы прошли.
«КОНЕЧНО, НЕ ИМЕЛА! Ты не была в том положении, в котором был я, или моя семья, но ты посмела выставить этих людей на съемки. Мы – семья и всегда будем ею. Моя любовь с ним. И мы будем поддерживать его на тысячу процентов. Мне больше нечего сказать. Прощайте».
Когда я грохнул трубку на рычаг, мои ладони тряслись. Я опустился на пол, взглянул на разбитый телевизор, уронил голову на руки и зарыдал.

+1

74

http://forever-michael.livejournal.com/
goldy_kate
Глава 20. 14 White Doves (14 белых голубей)
Продолжение

После первого этапа унижения, когда все мы сумели выпустить пар, Майкл вернулся в Вегас и начал вести переговоры. Это было не столько открытие, сколько убеждение в справедливости обеспокоенности в отношении группы названную мной «Джентльменский клуб Беверли Хиллз».  Это был хорошо сбитый коллектив влиятельных брокеров музыкальной индустрии, которые, как он сказал, стояли за всем этим и «страстно желали сбить меня с ног», ещё он добавил «Они не хотят, чтобы я был успешен… они хотят, чтобы я сидел за решеткой… они хотят прикончить меня».

Когда он рассказал это маме, рассказал мне, ещё нескольким членам нашей семьи и близким друзьям, его страхи обрели некую определенность – будто кто-то стал ясно видеть после того, как пыль осела. Он также озвучивал свои подозрения позднее – во время радиовещания Джесси Джексона, говоря, что «сейчас проходит большая битва… есть очень много скрытого». Битва, которую он упомянул, разворачивалась вокруг его музыкального каталога.

( Свернуть )

Во время нашего разговора именно искренность его голоса заставила меня задуматься над следующим – правда это или нет – мы, как семья, могли увидеть финансовое обоснование того, о чем он говорил нам: если бы он отправился за решетку, какие права он имел бы на каталог в новом качестве осужденного преступника? Учитывая бесчисленные иски, выстраивающиеся в ряд вследствие определенных деловых отношений, он утратил бы их все из-за тюрьмы. Такой исход неизбежно привел бы к огромным потерям, дефолтам по его многочисленным банковским кредитам и его доля каталога перешла бы во владение к Сони. Это не было отдаленной теорией, скорее, отчетливым будущим в случае подтверждения обвинительного вердикта.

По-моему, его страхи были вполне обоснованными: он владел чем-то наподобие Кох-и-Норовского бриллианта музыкальной индустрии. («Koh-i-noor» - бриллиант овальной формы, весом в 109 карат индийского происхождения. – прим.пер.) Впрочем, даже более: он заговаривал о «секретности» задолго до того, как обстоятельства обернулись против него и теперь его подозрения, казалось, становятся всё более обоснованными.

Полицейское расследование начало становиться подозрительным, когда мы узнали об официальном запросе в Департамент по Делам Детей и Семьи и обнаружили, что его социальные работники вели беседы с Гевином Арвизо и закрыли дело в течение тринадцати дней, так как не обнаружили предмета преступления.
Письмо, «краткое резюме расследования по делу растления малолетних, выполненного Особым Отделом» разъясняло, что «ребенок прошел интервью… и отрицал любые формы сексуального насилия». Его мать, Джанет Арвизо, сказала, что Майкл был «вторым отцом» и никогда не спал в одной постели с её сыном. Департамент «постановил обвинение в сексуальных домогательствах признать необоснованными», заключение Полицейского Департамента Лос-Анджелеса прилагалось.

Это письмо оправдывало Майкла и датировалось 26 ноябра 2003 года – ровно пятью днями позднее его ареста. Конечно же, Снеддон стал бы отвергать его легитимность, утверждая, что в случае вызова Департамента по Делам Детей и Семьи «расследование не велось – это было интервью». Я не знаю, что он надеялся расследовать, если мальчик, поддерживаемый своей матерью, уверенно утверждал, что Майкл не прикасался к нему неподобающим образом, не говоря уже о сексуальном насилии. То же самое он сказал Дину из своей школы, но это всё уже не имело никакого значения. Всё, что мы знали, так это то, что в феврале 2003 семья Арвизо горой стояла за невиновность Майкла, равно как и органы власти, но уже в июне Гевин стал утверждать, что действительно подвергался насилию, разъясняя, что это произошло уже после того интервью с социальными работниками.

Что он забыл упомянуть, так это то, что его семья прибегала к услугам адвоката по гражданским искам – адвоката, который консультировал дело Джордана Чандлера в 1993. Вот с таким вот вполне легальным финтом Снеддон созвал Совет Присяжных и решил, что дело должно быть передано в суд.

После его ареста и перед тем, как мы покинули Вегас, Майкл хотел обсудить принятые меры безопасности и он сказал: «Я не чувствую себя достаточно защищенным, и это чувство поглощает меня». Няня Грэйс уже объяснила мне, что текущая схема охраны не подходила Майклу, и я предложил ему нанять новых людей, которые не боялись бы ничего и разделяли бы его веру в Бога. Я знал сыновей Луиса Фаррахана, главы Нации ислама (Нация ислама - негритянская религиозная и националистическая организация в США, основанная в 1930 в Детройте, штат Мичиган, Уоллесом Фардом Мухаммадом. – прим.пер.), у него был штат телохранителей, идеально вышколенных для подобной работы. Уверенный в своих познаниях об исламе и в том, что Мухаммад Али рассказал ему, Майкл одобрил эту идею, но события 9 сентября всё ещё оставались довольно болезненным вопросом для Америки. Он знал различие между истинными мусульманами и экстремистами, презирающими ислам, но к этому вопросу стоило подходить с максимальной деликатностью.

«Просто в твоем окружении появятся новые темнокожие шкафы в галстуках, делов то. Никто и не заметит» - убедил его я.
Конечно же, люди не заметили, из чего можно сделать выводы, что «фундаменталисты» окружали его и с удовольствием промыли бы ему мозги. Люди забывали о том, что вера Майкла в Бога была слишком сильной, чтобы поколебаться при первом же случае, и люди Фарда были там только для эффективной защиты, а вовсе не для поддержки идеологии. Но имеющаяся суета поразила нас обоих, и оставалось только гадать, что Али сотворит из всего этого. Как бы там ни было, после встречи с представителями Нации ислама в Вегасе, Майкл был счастлив, пообщавшись с людьми, которые обращались к нему «сэр» и уважительно относились к нему. Он ощущал себя комфортно из-за того, что всё снова оказалось под его контролем.

Тем временем, наш брат Рэнди начал работать доверенным Майкла и у них появилась возможность снова почувствовать то братское единение, которое было вплоть до отъезда Рэнди из Хейвенхерста. Связи Рэнди помогли Майклу найти адвоката Томаса Мезеро, человека, не смущенного знаменитостью подле себя и не заинтересованного во всеобщей показухе. Его единственной заботой были «честность, порядочность, честь, милосердие, невинность и правота» Майкла. Без сомнений, мы наняли верного человека.

В тот момент, когда я столкнулся с этим столь невозмутимым характером и услышал прогнозы по поводу того, как любой сломается под перекрестным допросом, я ощутил крохотный проблеск надежды, который было невозможно найти в тотальной предвзятости Снеддона. Эта надежда росла вместе с тем, как Том доказывал, что весь этот иск шит гнилыми нитками. Также он обнаружил, что Джорди Чандлер, обвинитель из 1993-го отказывался давать показания. Впрочем, «даже если бы он и прошел через суд, у нас были свидетели, которые были готовы уверять, что он рассказывал им, что факт растления никогда не имел место быть, и что он не будет общаться со своими родителями за то, что они заставили его говорить такие вещи». (Парень сдержал свое слово – он не разговаривал с родителями на протяжении одиннадцати лет.) Неудивительно, что присутствие Тома здорово подбодрило Майкла, когда дело было передано в суд.
Это было в конце февраля 2005 года.

В первый день суда вся семья находилась в Неверленде. Майкл проснулся рано, чтобы убедиться, что он морально готов, что прическа в порядке, его костюм безукоризненно чист, а мейкап, наложенный Карен Фей, идеален. Все пребывали в задумчивости; все легко позавтракали. Представлялось довольно трудным занятием не рассматривать всё происходящее, как закулисье шоу, на котором мы отчаянно не хотели появляться. Пришло время выяснить, из какого теста слеплена наша семья, действительно ли мы являемся братьями и сестрами друг другу. Всё, чего мы избегали, или, по крайней мере, старались, свалилось на нас за последние несколько недель. Наступило время взглянуть уродливой реальности в глаза; здесь мировая слава, грандиозный успех Майкла или титул Короля поп-музыки не имели никакого значения, пришлось оставить всё это на пороге зала заседаний. Внутри этого судебного зала открывалась вся истинная людская сущность – доброе, злое, отвратительное – всё вышло из-под контроля.

В тот первый день, когда мы сидели внутри этого Снеддоновского карточного домика, я посмотрел на Майкла, одетого в пиджак в стиле милитари с красной повязкой на рукаве и был поражен его ясностью и решимостью. Он прибыл сюда с настроем, который четко давал понять: «Давайте. Покажите по максимуму, на что вы способны». Он вошел туда с высоко поднятой головой и… с ароматным шлейфом, тянущимся за ним. Тогда на нем был парфюм от Дольче Габбана из флакона с красной крышечкой, мой любимый. И сейчас, когда Пэрис, или Принс чувствуют этот запах от меня, они сразу откликаются: «Ты пахнешь совсем как папа».

Однажды, когда мы ехали в суд, Майкл начал с ног до головы обрызгиваться духами, окутывая себя ароматным облаком. Мама, вечно жалующаяся на аллергию на духи, начала кашлять. «Ты наносишь слишком много! Я не могу нормально дышать» Прекрати немедленно…»
Майкл рассмеялся и пшикнул ещё несколько раз. «Классно пахнет. Маам… Джермейн, будешь?!»
Я быстро брызнул несколько раз себе не шею. Мама досадливо цыкнула, силясь сохранить серьезное лицо, но не удержалась и широко улыбнулась в приспущенное окно. Такие моменты всегда помогали снять напряжение, которое нагнетали дни проведенные в суде.

В те дни, когда я ездил в черном внедорожнике вместе с Майклом, телохранители размещались на передних сиденьях, а Джозеф восседал сзади. Мама, Майкл и я сидели на одной линии кресел. У ворот Неверленда всегда стояла куча фанатов с транспарантами, баннерами со словами любви и поддержки. Они подбадривали нас. Я никогда не забуду, как Майкл попросил водителя остановиться потому, что заметил баннер, который держала одна девушка. Он опустил окно, коснулся её руки и взял у неё фотографию ребенка, приглянувшуюся ему. «Он красивый…. Очень красивый ребенок» - сказал он.
«Я люблю тебя, Майкл!» - ответила она.
«МЫ ЛЮБИМ ТЕБЯ, МАЙКЛ!» - загудела толпа, и мы двинулись с места. Он всегда садился справа за водителем, возле тонированного стекла, с наушниками в ушах, слушал музыку. Однажды, во время наших первых поездок, я передал ему свой плеер и наушники.
«Попробуй это… здесь есть сильная песня».

«Беги, Джонни, беги» - песня, которую я записал для Тито задолго до того, как началась вся эта кутерьма с полицией, но её тема была более чем уместной. Этот тайный саундтрек наших поездок в суд повествовал о темнокожем мужчине, несправедливо обвиняемом в изнасиловании белой женщины в одном из старых южных городков и «Джонни» вынужден бежать, так как все жители города уверены в его виновности. Как гласят первые строчки текста: «Ты говоришь со мной и я знаю, что ты не прикасался к ней/Но белые не верят тебе/Он приведет тебя в участок и наденет на тебя наручники/Привяжет тебя к дереву, а потом прирежет/Всё, о чем говорят, так это их слова/Это передается из уст в уста и становится слухом».

Майкл слушал песню и смотрел в окно, отстукивая ногой ритм ударников. К тому моменту, как мы добрались до зала суда, он слушал её во второй раз.
Когда внедорожник остановился и секьюрити выскочили наружу, Майкл вернул мне наушники. «Великолепная история. Можно сделать прекрасное видео!» - озорно подметил он.
«Майкл, Вы готовы?» - спросил телохранитель, прерывая возникшую идею.
Раз. Два. Три. Открыть двери. Тишину Санта Марии разрезали щелчки сотен затворов камер, приветственное гудение фанатов и галдеж репортеров, наперебой задающих вопросы, в то время как Майкл спокойно двинулся по направлению здания суда.
Суд предоставлял шесть мест для семьи, потому мы поддерживали Майкла посменно.

Каждый раз, когда я был там, я сидел в первом ряду позади него футах где-то в семи, уставившись ему в затылок, и пытался понять, о чем же он сейчас думает. Так я поступал с каждым, осматривая помещение. Я разгадывал выражения лиц сидящих там присяжных и смотрел, делали ли они заметки. Я пристально разглядывал судью Мелвилла и гадал, понимает ли он, сколь ничтожную власть имеет над всем этим цирком по сравнению с Богом. Я смотрел на маму, которая сидела там ежедневно, без единого отступления, сдержанную и красивую в своем стремлении к установлению истины. Не думаю, что я понимал полностью её силу до нынешнего времени: она была сломлена, но никак не выказывала этого.

Её гордость и вера в собственного сына были очевидны для всех, и в моей памяти навсегда остался образ Майкла, идущего по коридору, держащего маму за руку, чтобы она чувствовала себя увереннее. И всё же, её ежедневное присутствие было гарантией его стабильности. Джозеф тоже был там. Тверд, как никогда, в своей поддержке. Его духовная сила, неизменная хмурость никогда не выдавали его истинных чувств, и он всегда оставался немногословным. Никогда ничего не говорил, но был твердо уверен, что Майкла освободят. Это убеждение было настолько определенным, что, я думаю, спасло всех нас.

Ещё я наблюдал за представителями СМИ, набивавшимися в специально отведенную для них комнату. Когда свидетели Снеддона начали давать свои лживые показания, журналисты бросились к двери, чтобы распространить суть обвинения – Майкл потчевал своих «жертв» алкоголем, листал вместе с ними порнографию, лапал мальчиков и держал семью главного обвинителя в «заточении». Масс-медиа рвались вперед, чтобы первыми донести жареные факты до народа и где-то в этой давке, втоптанная в землю, лежала правда, извлеченная Томасом Мезеро во время перекрестного допроса. К примеру, как когда выяснилось то, что Майкл не спаивал детей алкоголем, но мальчики знали, где хранится ключ от винного погреба. Или когда Гевин Арвизо сказал, что, да, Майкл просматривал вместе с ним порножурнал, только Том указал, что дата его выпуска – август 2003 года (позднее даты подачи иска – прим.пер.). Или когда Джанет Арвизо подтвердила факт насильственного удержания её семьи в Неверленде, только Том доказал, что они трижды выезжали из поместья и возвращались обратно по собственной воле. Или когда Гевин сказал досудебному Совету Присяжных, что Майкл приставал к нему седьмого февраля, однако в обвинениях в ходе судебного разбирательства указывалась дата «где-то между двадцатым февраля и двенадцатым марта 2003 года».

Самым удачным ходом Тома стала информация о том, что однажды семья Арвизо уже подавала в суд на владельца сети супермаркетов С. Пенни с требованием компенсировать несколько миллионов морального ущерба. По иску выплатили 150 000 долларов, когда мать Арвизо засвидетельствовала факт приставания к ней охранников во время задержания её и её сына за кражу одного из предметов одежды. Джанет Арвизо также была под подозрением (и позднее осуждена) за мошеннические действия против правительства. Я думаю, судья составил правильное впечатление об этой семье после ряда таких красноречивых фактов.

Фактически, это произошло в первый день, когда Снеддон ещё не имел никаких материалов для дела, так как его главным свидетелем был Мартин Башир. Я не мог поверить в то, что этот искаженный документальный фильм, продемонстрированный судье и присяжным, стал основанием для открытия дела, но, по-видимому, его можно было считать мотивом. А люди ещё удивлялись, почему мы называли его «следство ведут СМИ».

+2

75

http://forever-michael.livejournal.com/334163.html
goldy_kate

Проблемы с судом не только подпортили репутацию Майкла, они ещё и основательно подорвали его финансовое состояние. В течение восемнадцати месяцев он должен был сконцентрироваться не на творчестве, но на возвращении себе доброго имени, что, впоследствии, подтолкнуло его в долговую яму, особенно после того, как отмена тура Invinsible обошлась ему, по меньшей мере, в сто миллионов долларов. Тем временем, его процентный кредит увеличился до 272 миллионов долларов, и содержание Неверленда забирало до миллиона долларов ежемесячно, не учитывая выплат по кредиту в 23 миллиона долларов взятого под залог ранчо. Было очевидно, что Майкл начал чувствовать некоторые стеснения, хотя до критической точки дело ещё не дошло, ведь музыкальный каталог обеспечивал ему 25 миллионов долларов ежегодных доходов. Проблема состояла в том, что его дебет и кредит были равны по суммам.

Во время суда я был вынужден отправиться в Бахрейн на некоторое время. Я оставался на связи с мамой и Томом, но никто не знал, что я был там, чтобы немного облегчить финансовое состояние Майкла. Едва он освободится из суда, я хотел бы, чтобы он был свободен и от долгового бремени. Именно к этому я и стремился, когда вел беседы с Принцем Абдуллой – вторым сыном Короля. Мой хороший друг Али Квамбер представил нас друг другу. Он объяснил, что Принц продюсировал одного местного артиста, но с удовольствием занялся бы не только эстрадной, но и развлекательной отраслью бизнеса.
Майкл делал попытки заняться этим с Киндом Энтертеймент за несколько лет до этого и его идеи по поводу отелей, тематических парков и кино никогда не истощались – они представляли так называемый «следующий уровень», направление, отличное от музыки. Также, после опыта близкого соприкосновения с американским правосудием, он заговаривал о поиске пристанища на Востоке для себя и своих детей после окончания суда.

В конце концов, представилась возможность объединить Принца и его богатство с Майклом и мной в качестве сотрудничающих партнеров не только в музыкальной, но и в киноиндустрии. Это была не только взаимовыгодная сделка, но и, что более важно, возможность для Майкла вернуться обратно в колею.
Когда я прибыл в Манаму – столицу Бахрейна, Али проводил меня в маленькую студию звукозаписи. Он сказал мне, что Принц «находится в восторге от предстоящей встречи с членом семьи Джексонов».
«Отличное начало!» - я отшутился, полагая, что он разыгрывает меня. Когда я приехал, Принц развернул постер с Джексонс 5 и попросил меня оставить на нем автограф, затем начал рассказывать мне о своих планах на музыкальном поприще и основании предприятия под новым лейблом, а заодно и компании под названием «Два Моря». Следующее, что я помню – мы сидим в пустыне, в одном из этих красных королевских шатров и подписываем контракт на разделение акций компании между ним, мной и Майклом – по 33.3 процента каждому.
По возвращении в Калифорнию я дал Майклу поговорить по телефону с Принцем Абдуллой, пока мы ехали в суд. Они восторженно говорили о планах на будущее, обменялись номерами и с тех пор постоянно находились на связи.

Во время моего отсутствия.

По одному взгляду на Майкла было очевидно, сколь уничтожающим был опыт постоянного пребывания в суде, сопровождаемого необходимостью выслушивать ложь за ложью. Для него это стало узаконенным аналогом зашивания в мешок и всяческого поливания грязью.
Очень часто он возвращался на ранчо вечером и запирался у себя в комнате до следующего утра. Следуя советам охраны, он стал носить бронежилет – толпа у стен суда росла, и никто не мог знать, какой сумасшедший затрется в неё завтра. Сам факт того, что он был вынужден надеть защиту, никак не сказался на его настроении. Его дело стало самой известной новостью на всем земном шаре.

Нам рассказали, что снаружи околачивалось около восемнадцати сотен аккредитированных репортеров и продюсеров, а палатки масс-медиа напоминали командный центр военных действий. В другом углу двора суда стояли фанаты Майкла с баннерами и плакатами. Посреди всего великолепия стоял Майкл, чье терпение к этому балагану давно истекло. Его отчаяние впервые вырвалось наружу в тот день, когда он приехал в зал заседаний в пижаме, но я также запомнил день, когда ему надоели все установленные правила и формальности, доминирующие в его жизни на протяжении пяти месяцев.

Я сидел сзади него, когда он осторожно поднял руку, словно ребенок в классе, прерывающий урок, чтобы задать вопрос, только вот Майкл хотел попросить разрешения выйти в уборную. Это скорее походило на указательный палец, поднятый до уровня глаз, но он, казалось, был неуверен, можно ли прерывать судебный процесс. Когда Майкл удостоверился в том, что остался незамеченным, он опустил руку и выждал ещё с минуту. Потом, он сделал ещё одну попытку, но судья Мелвилл, проигнорировал его жест. Это происходило во время перекрестного допроса, проводимого Томасом Мезеро, потом судья планировал допросить Майкла. Устав от того, что на него не обращают внимания, Майкл достиг точки абсолютного безразличия ко всему происходящему. Он тихо встал, повернулся и похлопал меня по плечу. Я вышел вслед за ним и, окруженные его охраной, мы спустились вниз по лестнице, к уборным. Мы оставили охрану за дверью, и Майкл едва успел добежать до кабинки.

«Ты можешь в это поверить?! – выкрикнул он, - Я пытаюсь привлечь его внимание, а он просто игнорирует меня! Что он хочет с меня? Чтобы я описался в зале суда?» Пока он мыл руки в умывальнике, он продолжал разговаривать с моим зеркальным отражением.
«Ты всё правильно сделал – не бери это так близко к сердцу» - сказал я.
«На меня валится абсолютно всё! Я не понимаю, как люди могут всё так ужасно перекручивать» - ответил он. Могу сказать, этот перерыв в туалете стал огромной передышкой в происходящей кутерьме, и он просто стоял там, мысленно благодаря за эти краткие моменты, когда за ним никто не наблюдал, и не было слышно лжи; когда он мог говорить и быть услышанным.

«Многие люди лгут, единицы говорят правду. Запомни это» - сказал тогда ему я. На этих словах он распрямил плечи, глубоко вдохнул и повернулся на каблуках и пошел обратно - в зал заседаний.

Шестьдесят шесть дней. Ровно столько длился процесс, прежде чем вопрос свободы Майкла оказался в руках восьми женщин и четырех мужчин из числа присяжных.
И Бога.

Всем нам было разрешено вернуться в Неверленд, где в полной прострации мы прождали ещё шесть дней, пока присяжные рассматривали четырнадцать пунктов обвинения: уголовные преступления, наказуемые лишением воли и правонарушения, которые предполагали нахождение на свободе, но оставили бы на его репутации неизгладимое пятно. День за днем, мы не могли отвлечься от этого вопроса: Если они рассматривают дело так долго, возможно, это хороший знак? Или решение занимает так много времени потому, что одни уверены в чем-то, а другие нет? А что если они не смогут решить? Будет ли тогда повторное слушание дела? Ожидать вердикта присяжных и наблюдать за тем, как твой брат задается вопросом, будет ли он свободен, чтобы снова заниматься музыкой, оказалось мучительным. Власти окружили Неверленд патрульными машинами, охрана в полицейской униформе перекрыла все входы и выходы. Это казалось чрезмерным, но в этом деле всё было чрезмерным.

Пока я ожидал, как чревоугодник наказания, я включил телевизор в своей комнате на канале новостей. Нэнси Грейс захлебывалась слюной в своих предсказаниях обвинительного вердикта. Я полазил по каналам, но оказалось, что все пришли к консенсусу. Значит, Снеддону удалось убедить масс-медиа своей жалкой экспертизой. Всё, на что мы надеялись, так это то, что Том Мезеро проделал то же с присяжными.

Я сидел рядом с Тито на парапете фонтана возле тематического парка. Каждая поездка, каждый забавный момент, которые мы переживали вместе, застыли, пока мы чистили арахис, ставший нашим обедом. Мы разговаривали, сплетничали, волновались. Над нами кружились два новостных вертолета, но на этот раз я не обращал на них внимания. А потом мы услышали хруст гравия под шинами. «Они вынесли вердикт!» - крикнул нам водитель.

Уже в машине мы узнали, что судья Мелвилл дал семье сорок пять минут, чтобы добраться до зала суда. Был примерно час дня, 13 июня 2005 года.
Мы примчались в главный дом и подобрали свои куртки. Все залезали в сопроводительную колонну автомобилей. Майкл, в солнцезащитных очках на носу, уже сидел в машине. Он сидел возле Ребби, в руках которой покоилась Библия – она читала из писаний. Он слушал и раскачивался в кресле. «Почему? Почему? Почему?» - повторял он, постукивая кулаком по правому колену. «Почему всё пришло к этому?». Ребби продолжала читать и тогда, когда Рэнди забрался на сиденье подле неё. Она читала на протяжении всей дороги в суд. В течение прошлых двух недель Майкл дважды посетил местное собрание свидетелей Иеговы, возвращаясь к истокам своих убеждений в свои самые тяжелые времена. Мы смеялись, потому что оба богослужения шли на испанском, но я не думаю, что ему было необходимо уловить суть. Он просто хотел почувствовать близость ко всему, что знал. Простить всё, что произошло до этого.

Я сидел в машине сразу за ним по дороге в суд. На моей шее висел подарок от новой женщины в моей жизни, моей будущей жены Халимы Рашид. Мы недавно встретились в одной из кофеен Старбакс. Шахматы судьбы. Король нашел королеву.
За неделю до вердикта она подарила мне золотую цепочку с мусульманской молитвой, выгравированной на медальоне: «Он знает, кто был до них и кто будет после них, они не могут постичь никакие из Его знаний, кроме его воли…». Я зажал кулон в ладони и держал у своих губ всю дорогу. «Мой брат вернется домой, на это ранчо. Мой брат вернется домой на это ранчо…» - шептал я, когда мы отъехали от Неверленда сквозь толпу фанатов, которые, казалось, находились там постоянно. «1000% невиновен» - гласил один из баннеров.
Господи, молю, пускай это будет знаком.

Суд отказал нам в дополнительных местах в день оглашения вердикта. Только шесть мест для семьи. Правила оставались правилами. Джанет и я решили пропустить остальных вперед себя. Отчасти, я и сам не знал, смогу ли наблюдать за тем, как мой брат стоит окруженный полицейскими и слушает, как присяжные зачитывают четырнадцать вердиктов. Мы с сестрой поднялись в верхнюю комнату. Только она, я и охрана в этом маленьком помещении без окон, глухие и слепые к тому, что происходило в зале суда. Мы молились. Мы стояли обнявшись. Мы мерили шагами комнату. Мы ждали.

А потом я услышал приветственные возгласы снаружи. Непрерывные. Я вылетел за дверь, спеша на этот шум, как за ребенком, которого уже отчаялся найти. Крики стали громче. Внизу, в коридоре, я наткнулся на заклеенное окно и расчистил его, чтобы видеть, что происходит снаружи. Там я заметил женщину, выпускающую голубей. Одного за другим.
«ДЖАНЕТ! ДЖАНЕТ!» - я заорал, бросаясь к моей сестре, которая выскочила из комнаты. «ОНИ ВЫПУСКАЮТ ГОЛУБЕЙ!»

В тот самый момент какая-то леди вприпрыжку сбежала по лестнице. «Он свободен по всем пунктам! Они оправдали его по всем пунктам!» Если бы я мог передать тот восторг, который я почувствовал в тот момент! Поставьте меня в самом большом концертном холле мира, перед двумястами тысячами слушателей и это не пойдет ни в какое сравнение.

Мы помчались вниз по лестнице и ждали у дверей, пока они не открылись, и наружу вышел Майкл, окруженный остальными членами семьи с Томом Мезеро. Майкл, в отличии от всех остальных не улыбался. Он выглядел ошеломленным, и мы просто продолжили идти. Не самое время для объятий. На это всё найдется время в Неверленде. У меня даже не было возможности позлорадствовать над унижением Снеддона. Он, и его идиоты-детективы войдут в историю, как жалкая команда, напавшая на моего брата и одержавшая громкое поражение. Дважды.
Мы вышли вместе, всей семьей, приветствуемые громкими воплями радости. Я хотел найти девушку, выпустившую четырнадцать голубей – по одному на каждое «не виновен». Она сделала самую прекрасную вещь и все мы, даже Майкл, отметили это действо. На этом пути к свободе, прикрытый зонтиком, он проигнорировал журналистов и поприветствовал своих фанатов. Прежде чем сесть в автомобиль, он повернулся и пожал руку Тому. А потом конвой доставил нас в Неверленд, где Принц, Пэрис и Бланкет ожидали нас вместе с няней Грэйс. Теперь жизнь могла возвращаться в норму, и мы искренне надеялись, что всё худшее уже позади.

0

76

http://forever-michael.livejournal.com/
morinen
Глава 21. Вернувшийся Король
Начало

Где-то осенью 2008 года я увидел, что в глазах Майкла снова появился блеск: в этот период его жизнь вернулась в колею, здоровье было превосходным и он начал готовиться к величайшему возвращению в истории. Впервые за долгое время он был просто счастлив. И я был не единственным, кто увидел его возрождение: люди, работавшие с ним многие годы, тоже заметили эту перемену. Они, как и я, умели понимать, когда у него внутри разгоралось творческое пламя и зажигало огонь в его глазах. Мир читал в желтой прессе о том, что Майкл превратился в ослабшего человека с шатким здоровьем, навсегда сломленного судом; в исполнителя, неспособного больше ездить в туры, певца, чей голос никогда уже не будет прежним; в артиста, якобы медленно гибнущего от наркозависимости. Все это было неправдой - как ясно свидетельствуют пятна пота на стенах его танцевальной студии и вокальные партии, которые он записывал для великолепных треков, оставшихся незаконченными.

Домыслы о здоровье Майкла, получившие особенно широкое распространение после его смерти, резюмировали суть его публичной жизни: сплошные слухи и безумные трактовки, искажавшие реальную картину. Люди часто обсуждают сделанную в 2008 году фотографию моего брата, на которой он снят в инвалидном кресле. Подписи к ней обычно гласят: «Болен, слаб, не может стоять на ногах, и уж точно не в том состоянии, чтобы выступать…» Именно это Майкл и хотел слышать от средств массовой информации и биографов. Человек, которого всегда недооценивали, одурачил всех. Это была его игра, очередной маскировочный наряд, призванный создать впечатление, будто Майкл не готов к возвращению и очень плох. Он лучше, чем кто-либо, знал силу имиджа, а также понимал, что люди сомневались в его потенциале. И вот представьте – только представьте, - что было бы, если бы он вернулся как ни в чем не бывало, удивив мир, преобразившись в одночасье из фотографий «до» в образ «после». Майкл вел себя как Вилли Вонка, который хромающей походкой выходит из ворот своей шоколадной фабрики к ошеломленной толпе, спотыкается… отбрасывает трость, выполняет кульбит – и толпа ликует. Купились! Настоящее возвращение возможно только тогда, когда она кажется невозможным.

( Свернуть )
Жизнь Майкла в сознании людей давно уже описывалась нестираемыми образами, превратившими его в вымышленного персонажа: его знали по кислородным камерам и хирургическим маскам, балконам отелей и «белой» коже. Это был его шанс посмеяться последним. Это понимал я и понимали окружавшие его люди - люди, которым он доверял. Остальной мир должен был узнать об этом в Лондоне. Но подсказки Майкл давал всегда. Он отчаянно оберегал свою частную жизнь и знал, когда «включать и выключать PR-кран». Он никогда – никогда – не появлялся на публике, не будучи безупречно одетым. Он делал все возможное, чтобы скрыть следы витилиго, болезней или каких-либо видимых недостатков, – он не хотел, чтобы маска соскользнула, не хотел, чтобы кто-либо видел его несовершенство или сомневался в его величии. И вот в Лас-Вегасе этот чрезвычайно скрытный человек вдруг принял решение публично вместе с детьми отправиться по магазинам в кресле-каталке, одев красную бейсболку, тапочки и голубые пижамные штаны (вспомните, в каком ужасе он был, когда ему пришлось явиться в пижаме в суд)!

Задумайтесь. Майкл умел мастерски манипулировать имиджем. Он знал, что СМИ не терпится «застать его врасплох», увидеть слабым, лишенным мотивации. Он же хотел полной реабилитации в глазах мира. Он хотел устроить возвращение Короля поп-музыки – во всем его величии и славе. Заткнуть рот всем очернителям и скептикам. Той фотографии в инвалидном кресле можно противопоставить непреложный факт: около двух месяцев спустя Майкл уже готовился в жестоком режиме к туру-возвращению, о котором тогда еще никто не знал. Он танцевал на износ по четыре часа в день, доводя до изнурения даже своего хореографа Лавелла Смита, которого нанял для того, чтобы тот помог ему войти в форму. Лавелл был одним из танцоров в видео «Smooth Criminal» и со временем стал доверенным хореографом моего брата – именно поэтому он был нанят для приватных занятий в Лас-Вегасе.

Майкл набирал силы с каждой неделей. Он даже сбросил вес, хотя мне казалось, что сбрасывать там было уже нечего. Опять же, некоторые указывают на его «худобу», говоря, что это был признак для беспокойства. Майкл похудел уже после суда, а спортивный режим сделал его еще стройнее. Но для Майкла это была нормальная ситуация – после каждого своего тура он терял три дюйма в талии. Просто он сбрасывал вес в результате ежедневных четырехчасовых тренировок. Это неслабое расписание – особенно для человека, который, по утверждению одного из биографов, «нуждался в пересадке легкого». К концу 2008 года Майкл был в настолько хорошей форме, что как-то за несколько недель до смерти, столкнувшись с другом в приемной у врача, даже поднял полы рубашки и спросил: «Как тебе мой пресс?» Такова была частная правда, стоявшая за публичным имиджем.

Окружавшие Майкла люди почувствовали, что он снова разогревается, когда он начал просить записывать ему компакт-диски, как в старые времена. Майкл был настолько одержим отслеживанием трендов в современной музыке, что каждую неделю ему, бывало, присылали первую десятку песен из чарта Billboard Hot 100, собранную на один компакт диск, и еще четыре диска с песнями из R&B, электро-, танцевального и евро-чартов. Он внимательно прослушивал каждую вещь, чтобы понимать, что в данный момент модно и что продается, - ведь он всегда хотел оставаться на шаг впереди. Теперь, после перерыва, он возобновил эту традицию. Как выразился один из его приближенных, «он готовился снова погрузиться в работу. Он писал песни, хорошо выглядел, стильно одевался – он взялся за свою жизнь. Он был в ладах с собой». Я одновременно нахожу в этом утешение и вижу иронию судьбы: Майкл с надеждой смотрел в будущее, у него было столько планов… Он покупал новый дом в Лас-Вегасе и собирался выстроить там новый Неверленд, незапятнанный полицией; он с нетерпением ждал предстоящего тура в Лондоне, потому что Принс, Пэрис и Бланкет наконец смогли бы увидеть своего папу на сцене; он также понимал, что тур даст ему возможность вернуть контроль над своей жизнью и заработать достаточно денег, чтобы избавиться от сковывавших его долгов. Он снова смотрел на жизнь с оптимизмом. Он был в форме. Он думал о будущем.

После окончания тура «This Is It» и нескольких недель отпуска Майкл планировал дать ряд концертов в Китае. Далее он присматривался к возможности выступить в перерыве Суперкубка по футболу в 2011 году (где в итоге выступила группа Black Eyed Peas), чтобы повторить свой легендарный успех 1993 года. А после, до 2014 года, у него в рукаве было еще два тура: «возвращение на бис», о котором пока никто не знал. Вопреки всеобщему представлению его лондонские концерты были только началом, а вовсе не концом. Я слышал, что Майкл сказал в марте 2009-го: «Когда я говорю “Вот и все”, это действительно означает “все”… Это финальный выход». Но он умел дразнить людей и был одаренным продавцом: если люди подумают, что в Лондоне будет последняя возможность увидеть его выступление, они со всех ног бросятся покупать билеты. Простое правило ограниченного предложения и высокого спроса. Многие недооценивали коммерческую проницательность Майкла, потому что он был мастером напускать туман, создавать мистерии и устраивать большие сюрпризы.

Надо признать, что делалось это не только ради нагнетания ажиотажа. Майкл волновался, сможет ли продать билеты, и анонс тура был для него способом пощупать воду, померить температуру общественного настроения. Его уверенность в себе была подорвана испытаниями, через которые ему пришлось пройти. Получится ли у него продать пять концертов, не говоря уже о десяти? Именно поэтому он выбрал для тура Лондон, а не Америку: он боялся, что Америка не примет его так, как Европа. Это не упрек в сторону его фанатов, но признак того, насколько глубокую рану оставили в его душе годы заголовков о совращении детей и отношение к нему в родной стране. Он стал сомневаться в том, что его популярность пережила эти обвинения. После тура HIStory прошло много времени, и теперь ему было уже пятьдесят лет. Поэтому артист, который некогда выступал перед 180-ю тысячами человек на ипподроме Aintree в северной Англии, теперь выбрал арену O2 с вместимостью всего 20 000 человек. Начинать реабилитацию нужно с малого. Понемножку. Я думаю, Майклу нужно было увидеть масштабы любви, прежде чем он смог поверить в то, что его фанаты не отвернулись от него.

Настал 2008 году, и Майкл не только снова жаждал выступать, но и расписал себе план на пять лет вперед. Но чтобы разобраться во всем этом и понять, как это секретное будущее начало обретать очертания, нам прежде нужно перенестись назад, в 2005 год, когда Майкл вышел из здания суда и, поклявшись никогда больше не жить в Неверленде, отправился в Бахрейн сочинять музыку с принцем Абдулой.

Как только Майкл получил назад свой паспорт, он тут же отправился на Восток вместе с детьми и няней Грейс, имея в виду, возможно, даже остаться там на постоянное проживание. Он воспринимал Америку как хорошего друга, который предал его, и ему не хотелось какое-то время иметь с ней ничего общего. Но, как после узнали друзья, не поддержавшие его в час нужды, Майкл всегда возвращался. Ему нужно было время на то, чтобы снять напряжение: после суда он страдал от приступов депрессии, что было вполне закономерной реакцией на стресс. Когда он садился в самолет, он был тенью самого себя прежнего и был бесконечно благодарен королевской семье Бахрейна за то, что они предоставили ему убежище.

Поначалу я беспокоился, чем все это закончится: хотя я принимал непосредственное участие в основании компании Two Seas Records, внезапно меня оставили за бортом. Сделка превратилась в партнерство между моим братом и Принцем. Теоретически я мог бы помахать своим подписанным контрактом, но я не стал этого делать, так как последнее, что нужно было Майклу, это оказаться втянутым в судебный иск. Иногда есть более приоритетные вещи, чем личные обиды. Важно было, чтобы Майкл чувствовал себя хорошо, - и в этом смысле все, казалось, шло прекрасно: Принц оплачивал большую часть расходов Майкла, пока тот был в Бахрейне. Такое «гостеприимство» является обычаем в правящих семьях на Ближнем Востоке. Подарки являются нормой, и поэтому Майкл без задней мысли считал оказанное ему гостеприимство подарком и не понимал, что оно является частью контракта. Он считал, что приехал туда для создания лишь одного альбома – и вот тут все уперлось в гигантское недоразумение. Подписанный контракт в общих терминах связывал Майкла обязательствами на музыку, мюзиклы, фильмы и книги. Когда Майкл это понял, он просто ушел: он не собирался позволять кому-либо «владеть» собой. Он вернулся в Лондон, после чего переехал в Дублин, поначалу живя в доме у танцора Майкла Флэтли, а позже сняв собственный дом. Он начал сотрудничать с will.i.am из группы Black Eyed Peas, а затем вызвал к себе продюсера Рона Фимстера: Рон работал с такими артистами как Ne-Yo и 50 Cent.

Сотрудничество с этими композиторами было вполне в духе Майкла, который всегда хотел оставаться современным. Принц в Бахрейне, конечно, совсем не был этому рад и в конце концов возбудил иск, обошедшийся Майклу в 5 миллионов долларов. Печально, что сын короля прибег к таким методам борьбы, особенно когда мой брат сделал в некотором смысле больше, чем Формула-1, для того, чтобы обозначить Бахрейн на карте мира. Но и подписать контракт, не прочитав его условия, - это было, к сожалению, очень типично для Майкла. Совсем как в 2000 году, когда он обнаружил, что Sony не вернет ему его мастер-записи. Слепое доверие советникам и вера в честность других людей были его «ахиллесовой пятой» еще с тех пор, как Джозеф заведовал нашими контрактами, когда мы были детьми. Майкл понял, какой властью наделял окружающих, когда однажды случайно подслушал слова юриста: «Да Майкл даже не подписывает собственные бумаги! Он ничего не решает… Все решаем мы». Это стало болезненным напоминанием о том, что его воспринимали в первую очередь как бизнес, и только во вторую – как человека.

Думаю, именно подобные замечания побудили его к тому, чтобы попытаться отстоять свою позицию в некоторых контрактах. Однако реальность заключалась в том, что погоня за автономией сделала его уязвимым для судебных исков и попадания под чужой контроль. Меня всегда поражало то, как годами специалисты один за другим приходили в его жизнь и каждый пытался контролировать ее, управлять ею и вмешиваться в ход событий, не оставляя Майклу пространства для маневра. Это был удивительный феномен: как профессионалов преображала мания величия, едва они оказывались с ним рядом, получали возможность советовать ему или оказывать на него влияние. Мне тяжело было слушать, как брат жаловался на то, что различные люди пытались его «контролировать», особенно когда он не мог возразить им или взять на себя ответственность, потому что не любил конфронтации. Многих своих сотрудников он увольнял письменно. И всегда говорил: «Я – как моя мать: никого не могу выгнать!»

Но мне кажется, он не понимал, до какой степени люди им пользовались – и до какой степени он позволял им это делать, – вплоть до суда 2005 года. Именно там мы услышали, как он давал Джун Чендлер свою кредитную карту в свободное распоряжение и как не досчитался почти миллиона долларов, дав одному из помощников генеральную доверенность на ведение своих дел. Такие примеры побудили меня найти в окружение Майкла правильных людей. Честно говоря, Принц Абдула показался мне большим поклонником, хорошим и искренним человеком. К сожалению, Майкл недопонял условия контракта (он часто не читал контракты) и таким образом в итоге оказался с пятимиллионным долгом, который просто не мог себе позволить.

Не будет преувеличением сказать, что Майкл был осажден судебными исками: они летели в него со всех сторон – от людей, которые не могли не знать, что он находился в затруднительном положении. Каждый решил пнуть упавшего: перед Майклом стояли иски общей стоимостью в 100 миллионов долларов в дополнение к бремени его 300-миллионного займа. Если бы он проиграл их все одновременно, он оказался бы без цента в кармане. Майкл попытался остановить отступление, решив провести реструктуризацию займов. Fortress Investment Group из Нью-Йорка выкупила его долг в 272 миллиона у банка Bank of America и выдала ему новый заем свыше 300 миллионов, чтобы высвободить немного наличных. Я полагал, что с выплатой первого займа, который был на гарантии Sony, лейбл звукозаписи исчезнет из поля зрения, но я ошибся. Как выяснилось, Sony помогла выполнить реструктуризацию и взамен оставила за собой право выкупить 25 процентов из принадлежавшей Майклу половины музыкального каталога. На случай, если бы его финансовая ситуация продолжила ухудшаться и дальше, они также оставили за собой право первенства в выкупе оставшейся четверти (при условии предложения равной цены), таким образом обезопасив себя от возможного совладения с нежелательным партнером. Но это были лишь права, зафиксированные на бумаге: пока Майкл по-прежнему владел 50-ю процентами, хотя подобное соглашение стратегически ослабило его позицию.

Хорошей новостью стало то, что он выкупил назад пятипроцентную долю каталога, которую держал его бывший юрист Джон Бранка. Майкл был рад, что Джон больше не имел финансового интереса и влияния в каталоге. По моему мнению, эти некогда замечательные деловые отношения были разрушены, потому что в критический момент Джон отстаивал интересы не одного только Майкла.

Тем временем Неверленд был в беде, потому что Майкл задерживал зарплаты персоналу и оплату счетов за ветеринарные услуги. В результате у него накопилось 300 000 долларов задолженности перед работниками. И не только перед ними: композиторы и музыканты не получали оплату месяцами. Но те, кто любил Майкла, не жаловались и не давили на него: они верили, что он позаботится о них, когда наладит свою жизнь. Так поступают настоящие друзья.

Майкл, конечно, был в ярости от своей финансовой ситуации. В его представлении, бухгалтера, которым он платил, должны были своевременно отвечать на выставленные счета и распределять деньги. Как любой артист, он доверял своей команде следить за порядком в делах. К марту 2006 года обстоятельства вынудили его закрыть ранчо, и все животные были отданы в заповедники и специальные центры. Мне грустно было видеть гибель Неверленда - я знал, что Майкл вложил в него сердце и душу, – но теперь некогда было разводить сантименты: требовалось спасать имущество. Майклу нужно было сбросить жир и удержать костяк своих активов: ранчо и каталог.

0

77

http://forever-michael.livejournal.com/
morinen
Глава 21. Вернувшийся Король
Продолжение

В то лето Майкл получил пакет документов, который, по его словам, все объяснял. Я сам никогда не видел этих документов, поэтому не знаю, что в них было, но Майкл поделился своим открытием с Рэнди, и тот привел с собой группу советчиков, чтобы во всем разобраться. Эти документы убедили Майкла в том, что определенные лица замышляли против него план: они хотели заставить адвокатов, поставщиков и кредиторов подать иски, которые подтолкнули бы моего брата к вынужденному банкротству. Майкл немедленно велел своей новой команде юристов изучить ситуацию и выяснить, что можно предпринять. Также он хотел направить эти документы генеральному прокурору США. Его команда подготовила заявление: «На основании череды событий, отразившихся на личной и профессиональной жизни Майкла в последние годы, он давно начал подозревать некоторых людей, которым доверял действовать от своего имени». Я не знаю, что стало с теми документами потом – после смерти Майкла многие вещи просто исчезли.

Майкл доверял все меньшему числу людей, но был один человек, которому он верил как другу – этот человек потихоньку неофициально советовал ему с самого 2000-2001 года. Однако со временем в результате двух инцидентов Майкл начал сомневаться в преданности этого человека. Первый инцидент случился на частном мероприятии, когда этот человек вдруг попросил Майкла станцевать. Майкл усмехнулся, подумав, что это шутка. «Нет, Майкл, я хочу, чтобы ты станцевал для моих друзей», - настаивал этот человек. Майкл не забыл совет, который дал ему однажды Фред Астер: «Помни, что ты не дрессированная обезьяна. Ты – артист. Ты танцуешь только для себя, и ни для кого больше». «Я не в настроении танцевать, - сказал Майкл. – Но спасибо, что попросил». Выразил свою позицию. Взял изъян на заметку.

Неизменно доверчивый, мой брат продолжил общаться с этим другом, и даже часто гостил у того дома. Но Майкл никогда не спал крепко по ночам… и по-прежнему любил шпионить. И вот однажды ночью, будучи не в силах заснуть, он пошел прогуляться и подслушал, как хозяин дома говорит о нем с кем-то по телефону. По мере развития разговора стало понятно, что человек на другом конце провода был влиятельным начальником в Sony. Это было году в 2002-2003 – как раз во время войны, объявленной Майклом против таких людей, как Томми Моттола. Майкл делился с хозяином дома всеми опасениями по поводу своего окружения, всеми своими мыслями и планами. Ему казалось, что этот человек заслуживал доверия. Но услышав этот тайный ночной разговор, он вдруг понял, что его «союзник» поддерживал дружбу с высшими эшелонами в Sony. Майкл встревожился, услышав неблагоприятные для себя вещи, но ничего не сказал. На следующий день он собрал вещи и уехал, оставив хозяина в недоумении по поводу своего столь скорого отбытия.

И снова братья почувствовали необходимость защитить Майкла. Он уже с трудом доверял собственной тени, но все, что мы могли сделать, - это привести новых людей, которые предлагали ему другую стратегию для приведения его жизни в порядок. К 2007 году он находился на краю в финансовой черной дыры, которая могла стоить ему всего состояния. Часы над его имуществом громко тикали.

Но сам Майкл, вероятно, их не слышал, потому что его голова была занята шумом, касавшимся личной безопасности. В этот период во время каждого визита в Нью-Йорк, а иногда и в другие города, он незаметно носил под одеждой бронежилет. Он не афишировал этого и, наверное, просто чувствовал себя в нем спокойнее. Вот настолько он был встревожен.

«Волшебник страны Оз» и «Вилли Вонка и шоколадная фабрика» были двумя самыми любимыми фильмами Майкла. Через сеть своих друзей-продюсеров он прослышал, что Warner Bros. собирается адаптировать книгу Роальда Даля, и отчаянно захотел сыграть Вилли Вонку в новой экранизации – которая потом вышла под названием «Чарли и шоколадная фабрика». Однако события 2003 года поставили крест на всех его планах, и роль, которую он называл «ролью своей мечты», досталась Джонни Деппу.

Теперь, в 2007 году, Майкл ухватился за возможность воссоздать Изумрудный город из «Волшебника страны Оз» в виде комплекса развлечений и отдыха.

Хрустальный город был задуман как наше с Майклом собственное королевство отдыха, на бумаге включавшее тематический парк Неверленд и академию сценического мастерства имени Джексонов. У нас состоялось четыре совещания, на которых мы дали волю воображению. План заключался в том, чтобы построить город на Ближнем Востоке, на возделанном участке земли посреди океана. Там была бы копия улицы Родео Драйв, расположенная на берегу канала с гондолами в венецианском стиле, были бы поместья и кварталы в стиле Бель-Эйр, торговый центр в форме осьминога, технологический пассаж, гольф-корт на 18 лунок, амфитеатр для концертов, пристань для яхт и монорельсовая дорога, соединяющая все объекты. «И мы можем устраивать парад Хрустального Города, как в Диснее! - мечтал Майкл. – И потрясающее световое шоу по ночам – каждую ночь!» Он хотел разместить на крыше каждого из четырнадцати отелей по гигантскому кристаллу, чтобы во время светового шоу каждый из кристаллов отражал луч света в следующий, соединяя таким образом все отели в световую паутину, сияющую над городом. Но на то, чтобы осуществить эту мечту, у нас не было денег.

Поэтому когда в декабре 2007 года я оказался в Габоне, в Африке, в составе делегации бизнесменов, я выпустил усики и нащупал нужный контакт: мой друг-архитектор упомянул «доктора», который «знал многих людей» и жил в районе Брентвуд в Лос-Анджелесе. Надо было приехать в Габон, чтобы там мне порекомендовали человека, жившего в моем старом районе! Но так уж бывает в жизни. «Его зовут доктор Томе-Томе, - сказал архитектор. – Я вас познакомлю».

Прямолинейный, бескомпромиссный, бесцеремонный ливанец, доктор Томе-Томе был далек от обходительного бизнесмена и свою докторскую степень получил определенно не в академии изящных искусств. Но когда мы с женой Халимой посетили его дом в марте 2008 года, он был учтив и всем своим видом подтверждал восторженные рекомендации, которые мне о нем дали. Сначала, казалось, он стремился нас впечатлить: показывал нам старые военные фотографии и альбомы, на которых пел во времена молодости. Но вскоре мы уже перешли к разговору о делах и Хрустальном городе. Я намеренно не упоминал имени Майкла, так как сначала хотел посмотреть, увидит ли он ценность в самом проекте.

За следующие две недели между нами состоялись четыре встречи, и Томе-Томе, казалось, был искренне заинтересован в том, чтобы воплотить проект в жизнь. Он обратился к своим знакомым на Ближнем Востоке в поисках консорциума богатых нефтяников-инвесторов, готовых вложить в дело 6 миллиардов долларов, и обещал докладывать мне, как идут дела.

Ни с того ни с сего пришла новость, что кредитор собирается лишить Майкла права выкупа закладной за Неверленд на сумму 23 миллиона, поскольку брат задолжал по платежам. От мысли о том, что ранчо находится под угрозой, мне стало плохо. Я смотрел репортажи об этом по телевизору, читал статьи об этом в газетах и наконец сказал своей жене Халиме: «Только через мой труп эти банкиры продадут Неверленд!»

Казалось, что единственным способом спасти ранчо для Майкла было продать его 500-миллионную долю в музыкальном каталоге. Мой разум работал лихорадочно, переживая за вопросы, которые я не в состоянии был контролировать. И вдруг в моей голове возникла спасительная мысль: доктор Томе-Томе! Халима выразила неуверенность: «Но ты же едва знаешь его…» - «А какие еще варианты у нас сейчас есть?» - спросил я. Если Томе-Томе мог вывести меня на людей большого богатства для создания такого масштабного проекта, как Хрустальный город, то уж спасение Неверленда наверняка обойдется ему в сущие копейки. Я позвонил нашему новому другу, и 13 апреля 2008 года мы встретились у него дома. Я пока не сказал Майклу о том, что происходило, потому что сначала хотел провести переговоры сам.

Приехав к Томе-Томе, я обрисовал ему сложность ситуации моего брата и рассказал о его подозрениях относительно долга. «Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы помочь?» - спросил я. Томе-Томе взял в руки деловой журнал. На обложке был изображен почтенный лысый джентльмен лет шестидесяти с густыми бровями. «Вот этот человек».

«А он согласится?» - засомневался я. «Я за этим прослежу», - ответил Томе-Томе с уверенностью, истоки которой мне не нужно было понимать. Все, что мне нужно было знать, это что Том Баррак, ливанец, председатель инвестиционной фирмы Colony Capital, контролировавшей активы на сумму приблизительно в 40 миллионов, был у него в записной книжке (рядом с директорами Miramax и сетей отелей Hilton, Fairmont и Raffles). Как серьезный игрок на рынке, Баррак казался идеальным кандидатом для спасения ситуации.

Когда несколько дней спустя пришел ответ, что Баррак заинтересован во встрече, я запрыгнул в машину и направился прямиком в Вегас, где Майкл теперь снимал временный дом. К сожалению, как было заведено в окружении моего брата, его охранники из Нации Ислама не впустили меня, когда я приехал. «Погодите-ка, - возмутился я в домофон на воротах. – Благодаря мне вы получили эту работу, а теперь будете указывать мне, когда я могу, а когда не могу его видеть?!» - «Его здесь нет, Джермейн», - ответил голос. Щелк.

Решив не отступать, я заселился в отель MGM и в тот день еще три раза ходил к дому Майкла. Все три раза меня заворачивали назад. Я чувствовал себя, будто навязчивый поклонник. В конце концов я потерял терпение и позвонил маме, которая позвонила няне Грейс… и после этого электрические ворота открылись. Какой-то охранник в костюме и с рацией сказал мне, что у меня «двадцать минут и ни минутой больше», потому что Майкл собирается ехать в магазин. Пока я ждал внизу в прихожей, я заглянул в гостиную. Она была полна складских ящиков и коробок. Все в этом новом месте казалось необжитым.

Майкл, улыбаясь, спустился по лестнице, и мы обнялись. Как обычно, когда я – или кто-либо из членов семьи – пробивал искусственную броню, выстроенную его командой, общение между нами протекало легко, как в старые добрые времена. Я рассказал брату о том, как его люди со мной разговаривали. Он в ответ наклонился ко мне и прошептал: «Тут каждый считает, что управляет ситуацией, – но скоро все изменится». Я не поверил ему – он твердил о том, что сменит персонал, еще со времен лондонской церемонии World Music Awards 2007 года. Я перешел прямо к причине своего визита – и вот тогда 20-минутный интервал, выделенный мне охраной, растянулся на часы. Когда я описал финансовые перспективы, открывавшиеся с приходом Тома Баррака, Майкл обалдел. Моя сестра Ла Тойя с тех пор сетовала, что не смогла «защитить» Майкла от таких людей как Томе-Томе, но знай она всю предысторию и весь ужас той ситуации, сомневаюсь, что она осталась бы при своем мнении. Намерения тогда у всех были исключительно благими. И важно было то, что это понял Майкл, потому что может быть – может быть, эти два бизнесмена могли подобрать ключ и освободить моего брата из цепи, тянувшей его на дно.

23 апреля 2008 года я ехал через пустыню Невады вместе с доктором Томе-Томе на его первую встречу с Майклом. Томе-Томе, очевидно, считал, что обладает отличным голосом, потому что уверенно распевал «Lonely Teardrops» Джеки Уилсона всю дорогу по Калифорнии и после пересечения границы штата. Нелегко сказать человеку, который собирается бросить твоему брату финансовый спасательный трос, что поет он отвратительно. Я дипломатично вставил в магнитолу компакт-диск, и заиграла «Earth Song». Как раз вовремя, Майкл. Весь остаток путешествия я думал только о том, что мне предстоит познакомить двух людей, которые являются полярными противоположностями. Томе-Томе был резким, упрямым человеком со взрывным темпераментом. Но я знал, что он не станет втирать очки моему брату: он был не из породы подхалимов и не терпел ерунды. Как раз тот, кто нужен был Майклу в данный момент. И в конце концов, этот «посредник» был привлечен только для того, чтобы содействовать спасению Неверленда – в этом я видел его единственную задачу.

Получилось так, что первая встреча между Майклом и Томе-Томе прошла хорошо, и после Майкл поговорил по телефону с Томом Барраком. Это придало ему уверенности в том, что за разговорами последует дело. Томе-Томе был человеком решительным. Он взял ситуацию под уздцы и дал понять, что пора навести порядок в этом доме Джексона. «На следующей неделе мы прилетим сюда вместе с Томом и начнем работать над тем, чтобы вы вернули себе контроль над своей жизнью», - сказал он.

События развивались с головокружительной быстротой, и за то, что произошло дальше, я могу благодарить только нашу с Майклом духовную связь. Мне в руки попало электронное письмо, в котором говорилось, что если мы хотим спасти Неверленд, нужно действовать немедленно. Из соображений конфиденциальности я не буду разглашать авторство этого письма, но оно было послано на адрес моих управляющих из кредитного офиса, который пытался связаться с Майклом по поводу грозящей ему потери права выкупа закладной. Кредиторы выражали готовность сотрудничать с Майклом в поиске решения. Банку оказалось не все равно. Вот поди ж ты, и так бывает. Если бы только в мире Майкла все было так просто...

Это присланное мне письмо было последней отчаянной попыткой помочь. Датированное 29-м апреля 2008 года, оно гласило: «Уважаемый Джермейн, наша команда работает над этим файлом уже два месяца, но наталкивается на многочисленные препятствия в лице… юристов. Нам очень досадно видеть, как столь выгодное для Майкла предложение отклоняется снова и снова. Это вынудило меня вступить в прямой контакт… с вами и Майклом».

Я немедленно сообщил об этом письме Томе-Томе. Он от лица Майкла, не уведомляя об этом никого больше, несколько дней спустя встретился с кредиторами в их зале заседаний. Именно там стала, наконец, понятна вся срочность ситуации: у Майкла было время до десяти утра следующего дня, чтобы выплатить 23 миллиона задолженности, иначе он лишался права выкупа закладной. Сам он при этом полагал, что у него было время до трех часов дня. Если бы я не получил этого письма, он ждал бы до трех часов – и потерял ранчо с рыночной стоимостью в 66,8 миллионов. И тогда все остальные костяшки домино начали бы падать одна за другой. На том совещании Томе-Томе позвонил Тому Барраку по спикерфону и в присутствии кредиторов «заставил» его перевести 23 миллиона, сказав: «Ты должен это сделать. Я прошу тебя об этом». Следующим утром в 9:54, за шесть минут до истечения отведенного нам срока, Том Баррак перевел 23 миллиона долларов, получив взамен в собственность 50% Неверленда. Ранчо было спасено, и я был вне себя от радости. Могу только представить, что чувствовал Майкл.

Люди часто спрашивают, почему в июне 2008 года Томе-Томе был назначен менеджером Майкла. Вот в этом и была основная причина: что бы ни происходило после, тогда он и Том Баррак были героями. Не только в моих глазах, но и в глазах Майкла тоже.

Картина, развернувшаяся в последующие несколько недель, когда Томе-Томе принялся за дела моего брата, стала настоящим откровением. Тогда я понял, как близок на самом деле Майкл был к финансовому Армагеддону. «Джермейн, траты просто вопиющие, - отрапортовал мне Томе-Томе, внимательно изучив все детали. – Мы еще не выиграли войну». Именно тогда он рассказал мне, что Sony вычитает с Майкла непомерные суммы за какие-то канцелярские принадлежности, что 150 000$ в месяц тратится на охрану и еще столько же – на цветы, и что на счету в банке у Майкла всего 600 000$. Майкл был ярким примером того, как можно оказаться бедным в части наличности, обладая при этом имущественным богатством. Его доля в каталоге Sony-ATV оценивалась в 500 миллионов долларов, каталог его собственной музыки MIJAC – в 85 миллионов, спасенное теперь ранчо – в 66,8 миллионов, а личные вещи, произведения искусства и антиквариат – еще примерно в 20 миллионов.

К счастью, финансовая помощь все изменила. Том Баррак не просто спас ранчо, он буквально спас моего брата, потому что взял на себя эксплуатационные расходы. Это дало Майклу передышку, в которой он отчаянно нуждался.

Майкл вышел из этой передряги, не потеряв своих основных активов. Может быть, он получил несколько царапин, синяков и шрамов от всех этих долгов и судебных исков, но тем не менее он пережил все, что уготовила ему судьба. У него все еще оставались огромные долги – займы, которые он брал под два своих музыкальных каталога, - но при тщательном планировании и сокращении расходов он мог сосредоточиться на построении нового будущего. Майкл вышел из кризиса. Теперь все должно было наладиться – особенно с учетом сделки, которая ждала его впереди. Это был май 2008 года.

+1

78

http://forever-michael.livejournal.com/
morinen
Глава 21. Вернувшийся Король
Окончание

«Скажи мне, что ты об этом думаешь», - попросил меня Майкл тем летом во время моего последнего визита к нему в Вегас. Он достал несколько фотографий интерьера и экстерьера особняка с бассейном, окруженным пальмами. Дом был расположен на 16-ти акрах земли в центре города. «Я очень, очень хочу его приобрести», - сказал Майкл. – «Ты хочешь насовсем переехать в Вегас? Как ты выносишь этот город?» - «Я его обожаю… Посмотри на деревянную отделку, посмотри на участок!» - восклицал Майкл с энтузиазмом, показывая мне фотографии.

Тогда я узнал, что дом принадлежал брунейскому Принцу Джефри. «Одна эта работа по дереву стоит миллионы!» - добавил Майкл. Дом был не в его прежнем вкусе – в нем не было и намека на тюдоровский стиль. Он был роскошным, с красновато-коричневой крышей. Все в жизни Майкла, казалось, говорило о переменах и о его желании перевернуть страницу. Если в чем-то поместье и имело сходство с Неверлендом, так это в наличии озера, фонтанов и водопадов: Майклу необходимо было постоянно слышать звук бегущей воды. Брат впервые приглядел этот дом в 2007 году, и теперь, в 2008-м, твердо решил его приобрести. Год спустя (хотя это и отрицали публично) переговоры по этой сделке шли полным ходом и Майкл готовился внести за «дом своей мечты» первый платеж в размере 15 миллионов долларов из аванса по контракту This Is It. Америка была прощена, и он вместе с детьми намеревался пустить корни в Вегасе.

Майкл и Том Баррак нашли общий язык с самой первой встречи. Я улыбнулся, когда Том сказал мне, что был приятно удивлен знакомством с мо